— Ты работаешь таксистом?! Ты позоришь меня перед всем двором! Я сказала подругам, что у тебя свой бизнес, а ты подъезжаешь к дому с шашечками на крыше! Сдирай эти наклейки немедленно или не возвращайся домой! Я не буду спать с обслугой! — голос Жанны сорвался на пронзительный, режущий слух фальцет, когда она ворвалась в просторную прихожую их роскошной квартиры.
Она с размаху швырнула свою брендовую сумку на кожаный пуф. Тяжелая металлическая фурнитура глухо звякнула, поцарапав деревянную панель гардеробной. Жанна даже не стала снимать узкие замшевые сапоги на шпильке, прошагав прямо по светлому ворсу дизайнерского ковра, оставляя на нем грязные, влажные следы от подтаявшего уличного снега. Ее лицо, обычно напоминающее безупречную маску с обложки глянцевого журнала, сейчас пошло уродливыми красными пятнами от ярости. Идеально уложенные волосы слегка растрепались, а в глазах полыхало такое презрение, словно она обнаружила в своем доме прокаженного.
Эдуард стоял возле зеркала в тонкой, протертой на локтях ветровке. Он только что вернулся со смены, проведя за рулем четырнадцать часов подряд. Его спина ныла тупой, тянущей болью, правая нога гудела от бесконечного нажатия на педали тормоза и газа в вечерних пробках, а в глазах словно насыпали битого стекла от встречных фар. Он медленно стянул с шеи шарф, повесил его на крючок и повернулся к жене. На его сером, осунувшемся лице не было ни капли раскаяния. Только безмерная, тяжелая усталость взрослого мужчины, который каждый день бьется головой о бетонную стену обстоятельств.
— Сними обувь, Жанна. Ты портишь ковер, — произнес Эдуард ровным, лишенным эмоций тоном. Он не стал оправдываться, не стал суетиться. Он просто смотрел на женщину, с которой прожил восемь лет, и внезапно осознал, что совершенно ее не знает.
— Мне плевать на ковер! Мне плевать на всю эту грязь! — она резко взмахнула руками, едва не задев дорогую картину на стене. — Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня поставил?! Я выхожу из «Порше» Сони. Мы с девочками только что пообедали в ресторане, обсуждали планы на новогодние каникулы. И тут во двор въезжает эта желтая блевотина с огромными цифрами на боку! И из нее выходишь ты! Мой муж! Бывший коммерческий директор огромного холдинга! Вылезаешь из-за руля, как какой-то мигрант, разминаешь спину и идешь к подъезду!
— Я надеялся, что вы приедете позже, — спокойно ответил он, расстегивая молнию на ветровке. — Моя смена закончилась час назад, нужно было отогнать машину в парк, но я решил сначала заехать домой, перекусить. Я не собирался устраивать тебе публичные разоблачения.
— Ты не собирался?! — Жанна задохнулась от возмущения, ее ноздри хищно раздувались. — Илона посмотрела на тебя, потом на меня и спросила: «Жанночка, а это не твой Эдик там в такси работает?». Ты знаешь, что я испытала в этот момент?! Я готова была сквозь асфальт провалиться! Мне пришлось врать, глядя ей прямо в глаза! Я сказала, что ты продал свой внедорожник и теперь временно пользуешься услугами премиум-такси для конспирации, потому что конкуренты следят за твоим новым бизнес-проектом! А она засмеялась! Она прекрасно видела эти желтые наклейки «Эконом-класса»!
— Красивая легенда, — усмехнулся Эдуард, снимая ветровку и аккуратно вешая ее на плечики. От его одежды исходил едва уловимый запах дешевого автомобильного освежителя с ароматом ванили, бензина и остывшего растворимого кофе. Этот запах смешался с тяжелым, удушающим шлейфом элитного парфюма Жанны, создавая в прихожей тошнотворный контраст двух абсолютно разных миров. — Жаль только, что этот твой выдуманный бизнес-проект не приносит ни копейки денег. А моя желтая машина сегодня принесла в дом шесть тысяч рублей чистыми.
— Шесть тысяч рублей? — Жанна скривила губы в гримасе абсолютного, неприкрытого отвращения. Она произнесла эту сумму так, словно Эдуард принес домой дохлую крысу. — Ты хвастаешься передо мной этими копейками? Да я сегодня за один обед с девочками оставила больше! Ты вообще мужчина или кто? Тебя сократили три месяца назад! Три месяца, Эдуард! Нормальные мужики твоего уровня за это время уже находят новые кресла в советах директоров, подключают связи, выбивают себе контракты. А ты что сделал? Ты пошел крутить баранку!
— Нормальные мужики моего уровня, Жанна, сейчас сидят без работы, потому что рынок рухнул, а нашу отрасль перекроили до неузнаваемости, — Эдуард сделал шаг к ней, глядя прямо в ее холодные, злые глаза. — Мое резюме лежит в двадцати компаниях. Я прошел десяток собеседований. Везде отказ или предложение с зарплатой стажера. Мое выходное пособие закончилось месяц назад. Знаешь, почему оно так быстро растворилось? Потому что ты отказалась отменить свою поездку в спа-отель на выходные. Потому что ты продолжаешь покупать косметику за баснословные деньги. Нам нужно на что-то жить, покупать продукты, обслуживать эту огромную квартиру.
— Это твои проблемы! — отчеканила она, гордо вздернув подбородок. — Ты муж! Ты обязан обеспечивать тот уровень жизни, к которому я привыкла! Я выходила замуж за успешного топ-менеджера, а не за шофера! Если ты не в состоянии найти нормальную работу, значит, бери кредиты! Занимай у друзей! Ищи инвесторов! Но не смей позорить мою фамилию перед моими знакомыми!
— Кредиты? Чтобы ты могла спокойно жрать устриц с Соней, пока я буду обрастать долгами перед банками? — Эдуард почувствовал, как внутри него медленно, но верно закипает глухая ярость. До этого момента он старался держать себя в руках, списывая ее поведение на шок и ущемленное женское самолюбие. Но сейчас он ясно видел перед собой абсолютно эгоистичное создание, для которого его статус был важнее его самого. — Я пошел на честный труд. Я не ворую, не обманываю людей. Я вожу машину, чтобы вечером принести в дом настоящие, заработанные потом деньги. И этот труд не позорит ни меня, ни тем более тебя.
Жанна запрокинула голову и издала сухой, лающий смешок. В этом смехе не было ни капли веселья, только концентрированный яд и издевательство. Она смерила мужа взглядом с ног до головы, брезгливо задержавшись на его дешевых потертых джинсах и стоптанных кроссовках, которые он купил специально для работы, чтобы было удобнее нажимать на педали.
— Честный труд? О Боже, Эдуард, ты наслушался лекций для нищих? — она сделала шаг к нему, ткнув острым, наманикюренным ногтем ему в грудь. — Этот твой «честный труд» — удел неудачников и обслуживающего персонала! Ты водитель! Ты прислуга для тех, кто платит сто рублей за поездку! Ты открываешь им двери, ты слушаешь их пьяный бред, ты возишь их грязные задницы по этому городу! И ты думаешь, я буду это терпеть? Я запрещаю тебе садиться в эту машину! Слышишь? Запрещаю!
— А то что? — Эдуард не отстранился. Он навис над ней, его лицо стало жестким, скулы резко обозначились под осунувшейся кожей. — Что ты сделаешь, Жанна? Подашь на развод из-за того, что твой муж не хочет, чтобы ты голодала?
— Я просто перестану считать тебя мужчиной, — процедила она прямо ему в лицо, растягивая каждое слово, чтобы оно ударило как можно больнее. — Ты уже сейчас вызываешь у меня тошноту. Завтра же ты звонишь в свой таксопарк и отказываешься от аренды этого позорища. Если я еще раз увижу тебя за рулем такси, ты больше не переступишь порог этой спальни. Я лучше буду жить с безработным бизнесменом, который ищет себя, чем с шофером, который нашел свое призвание на самом дне. Выбирай, Эдуард. Или я, или твои грязные шашечки.
— Выбирать? Ты на полном серьезе предлагаешь мне сейчас выбирать между твоими глянцевыми комплексами и возможностью просто купить нормальной еды? — Эдуард не стал повышать голос. Он шагнул в сторону, обогнув жену так, словно она была пустым местом, и медленно пошел по коридору в сторону кухни.
Его стоптанные рабочие кроссовки бесшумно ступали по дорогому паркету, в то время как за спиной раздавался резкий, раздражающий стук грязных замшевых каблуков. Жанна шла следом, не желая отпускать жертву. Она ворвалась в сверкающее хромом и белым глянцем пространство кухни, куда Эдуард зашел только для того, чтобы налить себе стакан обычной водопроводной воды. Он прислонился поясницей к столешнице из натурального камня, сделал большой глоток и посмотрел на женщину, чье лицо исказилось гримасой брезгливого превосходства.
— Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты такой, пока ты окончательно не деградировал в этой своей желтой будке! — Жанна оперлась обеими руками о спинку барного стула, ее пальцы с идеальным френчем побелели от напряжения. — Мы не нищие, Эдуард. У нас есть статус. У нас есть окружение. Ты мог бы занять денег у Марка! Ты мог бы попросить Артура устроить тебя консультантом в его фирму! Нормальные люди решают временные трудности именно так. Они используют свои связи, они вращаются в нужных кругах. А ты просто опустил руки и пошел наниматься в прислугу к первому встречному!
— Занять у Марка? У того самого Марка, который третий месяц прячет свои машины от приставов из-за банкротства? Или у Артура, который живет за счет кредиток своей любовницы? — Эдуард поставил пустой стакан на столешницу. Стеклянное дно громко стукнуло по камню. — Твое высшее общество, Жанна, это сборище банкротов в дорогих костюмах. Они пускают пыль в глаза друг другу на этих ваших обедах и презентациях. Я не собираюсь унижаться, выпрашивая у них подачки. Я не буду брать в долг, чтобы ты могла и дальше делать вид, что мы богаты.
— Это не подачки, это инвестиции в свой имидж! — ее голос снова сорвался на визг, отражаясь от идеальных глянцевых фасадов кухонного гарнитура. — Имидж — это все! Если общество узнает, что ты скатился до уровня таксиста, перед тобой закроются все двери! Тебя больше никогда не позовут ни на одну приличную должность. Никто не берет на работу бывшего водилу! Ты сам своими руками ставишь крест на своей карьере, потому что у тебя нет амбиций. Ты просто струсил!
— Я струсил? — Эдуард подался вперед, его глаза сузились, превратившись в две колючие льдинки. Вся накопленная за четырнадцать часов усталость начала трансформироваться в холодную, расчетливую злость. — Я просыпаюсь в пять утра. Я сажусь за руль чужой машины, потому что за нашу нужно платить страховку и налог, а денег на это нет. Я провожу в пробках весь день, выслушивая претензии пассажиров, чтобы вечером принести наличные. Знаешь зачем? Чтобы завтра утром ты могла открыть этот холодильник и достать оттуда свое миндальное молоко и фермерский сыр. Потому что если я этого не сделаю, там будет пусто.
Эдуард резко развернулся, схватился за массивную металлическую ручку встроенного холодильника и рывком распахнул дверцу. Яркий светодиодный свет залил полутемную кухню. Полки были наполовину пусты. На них сиротливо стояли несколько баночек с дорогими детокс-соками, упаковка рукколы и кусок лосося.
— Смотри сюда, Жанна. Внимательно смотри, — он ткнул пальцем в сторону пустых полок. — Здесь нет запасов. Моих бонусов больше нет. Наших сбережений больше нет, потому что ты спустила их на обновление гардероба к зимнему сезону, наплевав на то, что я остался без работы. Ты живешь в выдуманном мире. А реальность такова, что завтра нам нужно покупать продукты на неделю. И эти продукты будут куплены на те самые деньги, которые я сегодня заработал в такси.
— Я не буду жрать за счет твоих чаевых! — Жанна брезгливо отвернулась от открытого холодильника, словно оттуда пахло падалью. Она скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя непреклонность. — Я лучше буду сидеть на одной воде и сухарях. Я лучше вообще ничего не буду есть. Но я не позволю тебе превращать нашу жизнь в филиал привокзальной забегаловки.
— Замечательно. Значит, вода и сухари, — Эдуард с силой захлопнул дверцу холодильника. — Только воду придется пить из-под крана, потому что доставку итальянской минералки я сегодня отменил.
— Что ты сделал?! — Жанна резко развернулась к нему, ее глаза округлились от неподдельного ужаса. Для нее отмена доставки элитной воды была не просто экономией, это было крушением основ ее существования. — Ты отменил мою воду? Да ты совсем спятил в этой своей машине! Ты мстишь мне? Ты пытаешься меня наказать за то, что я не хочу мириться с твоим падением на социальное дно?!
— Я пытаюсь заставить тебя протрезветь, — жестко отрезал Эдуард, подходя к ней почти вплотную. Он смотрел на ее идеальный макияж, на дорогие украшения, и чувствовал лишь нарастающее отторжение. — Ты помешалась на своем статусе. Тебе абсолютно наплевать на то, что я измотан. Тебе наплевать, что у меня болит спина и раскалывается голова. Единственное, что тебя волнует — это что подумает Илона, если увидит меня за рулем. Ты готова морить себя голодом, ты готова загнать нас в долговую яму, лишь бы перед подругами из высшего общества выглядеть женой успешного бизнесмена.
— Да, готова! Представь себе, готова! — с вызовом выкрикнула Жанна, не отступая ни на шаг. Ее лицо превратилось в маску фанатичной одержимости. — Потому что мы не они! Мы не эти люди из спальных районов, которые считают копейки до зарплаты! Я выстраивала свой имидж годами. Я заводила нужные знакомства. Я делала все, чтобы мы были на вершине. А ты сейчас берешь и макаешь меня лицом в грязь! Ты возвращаешься домой, и от тебя несет дешевым бензином и потом! Ты выглядишь как работяга с завода!
— Я и есть работяга, Жанна. Я просто зарабатываю на жизнь, — Эдуард усмехнулся, но в этой усмешке было столько яда, что любой другой человек давно бы отступил. Но только не его жена.
— Это не жизнь! Это существование! — она ткнула пальцем в сторону коридора, откуда пришел Эдуард. — Я не для того тратила на тебя свою молодость, чтобы в тридцать пять лет стать женой бомбилы! Мне стыдно находиться с тобой в одной комнате. Мне стыдно смотреть на твои руки. Ты стал мелким, Эдуард. Ты стал жалким. Ты променял свои амбиции на ежедневную выручку в бардачке.
— А ты променяла мозги на брендовые тряпки, — процедил он сквозь зубы. Конструктивный диалог, на который он еще втайне надеялся пять минут назад, умер окончательно. Перед ним стояла не его спутница жизни, а капризный, жестокий потребитель, у которого сломалась любимая игрушка. — Ты пустышка, Жанна. Красивая, дорогая, но абсолютно бесполезная пустышка. Ты не знаешь цену деньгам. Ты не знаешь цену труду. Ты знаешь только цену на новые туфли. И если ты думаешь, что я буду лезть в долги ради того, чтобы ты могла и дальше выпендриваться перед своими фальшивыми подругами, то ты глубоко ошибаешься.
Жанна замерла. Ее грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой шелковой блузкой. Оскорбление, брошенное мужем прямо в лицо, ударило ее больнее любой пощечины. Она привыкла к восхищению, к покорности, к тому, что Эдуард всегда считал ее главной ценностью в своей жизни. И теперь этот человек стоял перед ней в дешевой одежде и хладнокровно, без единой эмоции на лице, уничтожал все то, во что она верила.
— Ты пожалеешь об этих словах, — прошипела она, сузив глаза. Вся ее поза выражала крайнюю степень враждебности. — Завтра ты пойдешь и сдашь эту машину. Если ты этого не сделаешь, я превращу твою жизнь в ад. Ты забудешь, что такое нормальный дом. Я не позволю тебе опускать меня на свой уровень.
— Моя жизнь и так уже ад, — Эдуард отвернулся от нее и медленно пошел к выходу из кухни. — И сделала ее такой ты. Можешь начинать свой бойкот прямо сейчас. Мне завтра вставать в пять тридцать. Смена сама себя не отработает.
Он вышел в коридор, оставив Жанну одну посреди сияющей, пустой кухни. Она стояла неподвижно, глядя в ту точку, где только что стоял ее муж. В ее голове не было ни малейшего проблеска понимания или сочувствия. Там пульсировала лишь одна мысль: Эдуард стал для нее угрозой. Угрозой всему ее комфортному, глянцевому существованию. И она была готова пойти на любые меры, чтобы уничтожить эту угрозу, даже если вместе с ней придется уничтожить и самого мужа.
— Ты куда собрался? Разговор не окончен! — Жанна преградила ему путь в гостиную, раскинув руки, словно тюремный надзиратель, охраняющий периметр. Ее лицо, искаженное гримасой брезгливости, было сейчас совсем близко. Эдуард даже разглядел, как под слоем тонального крема пульсирует тонкая синяя жилка на ее виске. Она была похожа на хищную птицу, которой не дали растерзать добычу до конца.
— Я иду спать, Жанна. Завтра тяжелая смена, — Эдуард попытался обойти ее, но она с неожиданной силой толкнула его в грудь. Он пошатнулся. Ноги, онемевшие от многочасового сидения за рулем, едва удержали его вес. Он тяжело опустился в глубокое кожаное кресло, которое они покупали в Милане три года назад за сумму, на которую сейчас можно было бы жить полгода.
— Спать?! Ты не имеешь права спать, пока я нахожусь в таком состоянии! — Жанна нависла над ним. Ее голос вибрировал от ненависти. — Ты думаешь, ты можешь просто прийти, вывалить на меня свою убогую реальность и отрубиться? Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую? Я смотрю на тебя и вижу не мужа, а дешевку. Ты стал похож на тех, кого мы раньше даже на порог не пускали. Курьеры, доставщики, водители… Ты теперь один из них. Ты слился с серой массой.
— Я стал человеком, который пытается выжить, — глухо отозвался Эдуард, откидывая голову на спинку кресла и прикрывая глаза. Свет от огромной хрустальной люстры резал зрение даже сквозь веки. — А ты, Жанна, сейчас напоминаешь мне капризного ребенка, у которого отобрали золотую погремушку. Ты говоришь о статусе, но сама ведешь себя как базарная торговка.
— Не смей сравнивать меня с этими… — она задохнулась, ее пальцы скрючились, будто она хотела вцепиться ему в лицо. — Я женщина высшего класса! Я вкладывала в себя, в свою внешность, в свое образование, чтобы быть украшением достойного мужчины. А ты превратил меня в посмешище. Ты думаешь, я не вижу, как ты изменился? Дело не только в машине. Дело в тебе. Ты стал пахнуть неудачей. Этот запах въелся в твою кожу, в твою одежду. Ты приходишь домой, и мне хочется открыть все окна, чтобы выветрить этот дух безнадежности и дешевого кофе три в одном.
Эдуард открыл глаза и посмотрел на нее. В этом взгляде не было ни любви, ни прежнего восхищения. Только холодное, анализирующее любопытство, с каким патологоанатом смотрит на вскрытое тело. Он вдруг отчетливо увидел то, что годами скрывалось за блеском бриллиантов и шелестом купюр. Перед ним стояла абсолютно пустая оболочка. Красивая, ухоженная, но внутри — гнилая.
— Знаешь, Жанна, я сегодня возил одного старика, — медленно проговорил он, не обращая внимания на ее возмущенное фырканье. — Он ехал в онкоцентр. Опрятный такой, интеллигентный. Он всю дорогу рассказывал мне про свою жену. Как они жили в общежитии, как строили дачу, как радовались простым вещам. Он говорил с такой теплотой… А я слушал и думал: а что бы сказала ты, если бы я заболел? Если бы я не мог приносить деньги? Ты бы сдала меня в утиль, как сломанный айфон?
— Не дави на жалость! — резко оборвала она его, нервно прохаживаясь по комнате. Ее каблуки вонзались в дорогой паркет, оставляя невидимые, но ощутимые вмятины. — Мне не интересны истории твоих пассажиров. Это люди другого сорта. И если бы ты заболел, я бы нашла лучших врачей, если бы у нас были деньги. Но у нас их нет, потому что ты — импотент в бизнесе. Ты не можешь ничего решить. Посмотри на Вадима! У него три проверки было в прошлом месяце, налоговая душила, а он выкрутился! Он жене на годовщину новый «Гелендваген» подарил. А ты? Ты подарил мне позор и наклейки на дверях!
— Вадим? — Эдуард горько усмехнулся. — Тот самый Вадим, который сейчас ходит под подпиской о невыезде? Ты завидуешь жене уголовника? Или ты завидуешь тому, что он умеет воровать масштабнее, чем другие?
— Мне плевать, как он зарабатывает! — взвизгнула Жанна, остановившись посреди комнаты и вперив в мужа безумный взгляд. — Плевать! Главное — результат! Его жена ходит с гордо поднятой головой. Она отдыхает на Мальдивах, а не считает копейки в «Пятерочке». Какая разница, откуда деньги, если они есть? Ты просто оправдываешь свою никчемность моралью. Мораль — это утешение для бедных, Эдуард. Богатые люди создают свои правила. А ты играешь по правилам для рабов.
— Вот оно как, — Эдуард медленно поднялся с кресла. Его усталость вдруг трансформировалась в тяжелую, свинцовую решимость. — Значит, я для тебя был просто функцией? Банкоматом с функцией выдачи комплиментов? Ты никогда не любила меня, Жанна. Ты любила тот образ жизни, который я тебе обеспечивал. Ты любила вице-президента компании, а не человека по имени Эдуард.
— А за что тебя любить сейчас? — она подошла к нему вплотную, презрительно скривив губы. Ее глаза холодно сканировали его лицо, отмечая каждую новую морщину, каждый признак утомления. — За то, что ты притащил в наш дом грязь? За то, что ты заставляешь меня краснеть перед консьержкой? Ты — аксессуар, Эдуард. Дорогой, качественный аксессуар, который должен соответствовать моей сумочке и моим туфлям. А сейчас ты выглядишь как подделка с китайского рынка. Ты портишь мой ансамбль. Ты тянешь меня вниз. Я не подписывалась на жизнь с шофером.
— Аксессуар… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. Оно горчило. — Знаешь, я ведь все эти годы думал, что мы партнеры. Что мы строим семью. А оказывается, я просто арендовал место в твоей постели за ежемесячный взнос. И как только платеж задержался, арендодатель начал процедуру выселения.
— Ты утрируешь, как всегда, — она закатила глаза, всем своим видом показывая, как ей наскучили эти «сопли». — Я говорю факты. Мужчина — это добытчик. Если лев не приносит мясо, прайд умирает. Или львица находит другого льва. Ты об этом не думал? Ты думаешь, я буду вечно ждать, пока ты наиграешься в свои машинки? Вокруг полно мужчин, которые умеют делать деньги, не марая рук.
— Так иди к ним! — рявкнул Эдуард так, что хрусталь на люстре жалобно звякнул. — Иди к своим вымышленным львам! Только знаешь, что я тебе скажу про твое «высшее общество»? Твой хваленый Артур, которого ты ставишь мне в пример, спит с няней своих детей, пока его жена делает вид, что ничего не замечает, лишь бы не потерять доступ к его картам. А Марк, чей успех ты мне тычешь в нос, сидит на антидепрессантах и кокаине, потому что боится собственного отражения в зеркале. Это твой идеал? Ты этого хочешь? Быть сытой, упакованной в бренды, но абсолютно несчастной куклой рядом с моральным уродом?
— Лучше плакать в «Бентли», чем смеяться в маршрутке! — парировала Жанна, ни на секунду не смутившись. Это была ее философия, выжженная на подкорке. — Да, пусть Артур изменяет, но его жена носит колье за два миллиона! А что ношу я? Груз твоего неудачничества? Ты не понимаешь самого главного, Эдик. Женщина — это витрина успеха мужчины. Посмотри на меня. Я — дорогая витрина. А ты выставляешь на нее уцененный товар. Это оскорбление. Это плевок в душу. Ты должен был землю грызть, но найти деньги. Украсть, занять, продать почку — мне все равно! Но не опускаться до уровня обслуги!
— Продать почку… — Эдуард покачал головой, глядя на нее как на сумасшедшую. — Ты действительно больна, Жанна. Ты сгнила изнутри. Вся эта позолота, весь этот лоск — это просто фасад, за которым скрывается черная дыра. Ты готова отправить меня на преступление, лишь бы не менять свои привычки. Ты готова, чтобы я сдох, лишь бы на твоих похоронах я лежал в дорогом гробу.
— Если ты не можешь обеспечить мне достойную жизнь, то зачем ты мне вообще нужен живой? — тихо, почти шепотом произнесла она. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как нефть. — Мертвый герой лучше живого труса-таксиста. На страховку я бы хоть пожила нормально какое-то время. А так… Ты просто балласт. Ты занимаешь место, потребляешь кислород и раздражаешь меня своим жалким видом.
Эдуард почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Последняя тонкая нить, связывавшая его с этой женщиной, лопнула с оглушительным звоном. Он смотрел на нее и не узнавал. Это было не просто непонимание. Это была война двух биологических видов.
— Ты страшный человек, Жанна, — произнес он бесцветным голосом. — Я думал, ты просто избалованная стерва. Но нет. Ты — монстр. Ты потребляешь людей. Ты переварила меня и теперь выплевываешь, потому что я стал недостаточно питательным.
— Я просто люблю себя! — выкрикнула она, гордо вскинув подбородок. — И я не позволю какому-то неудачнику портить мне жизнь. Завтра же. Слышишь? Завтра же ты убираешь это такси. Или я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родился. Я расскажу всем. Я напишу во всех чатах, во всех соцсетях, кто ты есть на самом деле. Я уничтожу остатки твоей репутации. Тебе руки никто не подаст!
— Моя репутация? — Эдуард вдруг рассмеялся, и этот смех был страшным, лающим, похожим на кашель. — Ты пугаешь меня репутацией перед людьми, которых я презираю? Давай, Жанна. Пиши. Рассказывай. Пусть они знают. Мне плевать. Потому что сегодня я понял одну важную вещь. Я больше не хочу быть частью твоего мира. Твой мир воняет гнилью, даже если его полить самыми дорогими духами Франции.
— Ах так?! — Жанна схватила со столика тяжелую хрустальную вазу. Ее глаза безумно вращались. — Ты презираешь мой мир? Мир, в который ты так стремился попасть? Ты, лимита, которую я отмыла и одела?! Да ты должен ноги мне целовать за то, что я вообще на тебя посмотрела! Ты никто без меня! Пустое место! Водила! Холуй!
Она замахнулась, но не бросила вазу, а с силой ударила ею об пол. Осколки брызнули во все стороны, сверкая в свете люстры как маленькие злые бриллианты. Один из осколков царапнул Эдуарду щеку, но он даже не вздрогнул. Он стоял и смотрел на жену, которая тяжело дышала, глядя на дело своих рук.
— Это только начало, Эдик, — прошипела она. — Если ты завтра выедешь на смену, я устрою тебе такой ад, что тебе твоя таксишная каторга раем покажется. Я тебя уничтожу. Я вышвырну тебя из этой квартиры, из этого города. Ты будешь ползать на коленях и умолять меня простить тебя, но будет поздно.
Эдуард медленно провел рукой по щеке, стирая капельку крови. Он посмотрел на красный след на пальце.
— Ты уже все уничтожила, Жанна. Еще до того, как разбила эту вазу.
Он развернулся и пошел в спальню, не чтобы лечь спать, а чтобы начать собирать вещи. Но Жанна не собиралась его отпускать так просто. Она бросилась за ним, готовая нанести последний, смертельный удар по всему, что от него осталось.
— Ты думаешь, что если ты сейчас соберешь этот старый чемодан, я брошусь тебе в ноги и начну умолять остаться? — Жанна стояла в дверях спальни, подперев плечом косяк и скрестив холеные руки на груди. Ее лицо застыло в выражении такой беспредельной заносчивости, что казалось, будто она смотрит не на мужа, а на пятно плесени на стене.
Эдуард молча бросил на кровать несколько рубашек. Он не смотрел на неё. Каждое движение давалось ему с трудом, словно воздух в комнате превратился в густой, липкий кисель. В голове набатом стучала одна и та же мысль: как он мог восемь лет делить постель с этим существом? Как он мог не замечать, что за безупречным фасадом скрывается абсолютная, стерильная пустота?
— Ты работаешь таксистом! Ты позоришь меня перед всем двором! Я сказала подругам, что у тебя свой бизнес, а ты подъезжаешь к дому с шашечками на крыше! Сдирай эти наклейки немедленно или не возвращайся домой! Я не буду спать с обслугой! — она снова выплюнула эту тираду, смакуя каждое слово, как изысканный деликатес. Ее голос уже не срывался на визг, он стал холодным и острым, как скальпель хирурга. — Ты понимаешь, что ты для меня теперь никто? Просто функция, которая перестала работать. Сломанный инструмент. Извозчик.
— Я всё услышал еще в первый раз, Жанна, — Эдуард наконец поднял голову. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, но взгляд был пугающе ясным. — Можешь не повторяться. Твой репертуар ограничен, как и твой внутренний мир. Ты сейчас кричишь не о любви и не о семье. Ты кричишь о том, что твоя золотая клетка начала облезать.
— Семья? — Жанна издала короткий, лающий смешок. — Семья — это когда муж обеспечивает жене положение в обществе. А когда муж воняет дешевым бензином и приносит в дом мятые сторублевки, это не семья. Это социальная катастрофа. Ты посмотри на себя! Твои руки… они же в микротрещинах, от них пахнет автохимией. Ты стал примитивным, как инфузория. Ты деградировал до уровня педалей и руля всего за пару месяцев. Это генетика, Эдик. Видимо, твоя внутренняя сущность лакея наконец-то прорвалась наружу.
Эдуард подошел к шкафу и вытащил тяжелую кожаную куртку. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно каменеет. Ему больше не было больно. Ему было противно. Так бывает, когда случайно наступаешь в глубокую грязную лужу в новой обуви: сначала досада, а потом — равнодушие, потому что хуже уже не будет.
— Знаешь, Жанна, пока я крутил эту баранку, как ты выражаешься, я много о чем успел подумать, — он начал медленно застегивать куртку, глядя ей прямо в зрачки. — Я думал о том, что все эти годы я строил не дом, а декорации для твоих спектаклей перед подругами. Каждая купленная сумка, каждая поездка, каждый чертов ужин в ресторане — это были кирпичи в стену твоей гордыни. И я сам подавал тебе эти кирпичи. Я сам приучил тебя к тому, что ты — центр вселенной, а я — просто ресурс для обеспечения твоего комфорта.
— О, мы заговорили о психологии? Как это трогательно для таксиста! — она сделала шаг вперед, ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. — Ты можешь оправдывать свою никчемность чем угодно. Можешь называть меня эгоисткой, можешь считать меня чудовищем. Но факт остается фактом: завтра Илона и Соня будут обсуждать, как мой муж скатился в канаву. Ты уничтожил мой бренд, Эдуард. Ты превратил меня из королевы в жену бомбилы. И за это я тебя ненавижу. Искренне. Всей душой, если ты веришь в её наличие.
— Бренды, королевы, канавы… — Эдуард покачал головой. — Ты живешь в мире слов и ярлыков. А я сегодня перевез женщину с ребенком, у которой не хватало денег на поездку. Она была напугана, она плакала. И когда я сказал, что довезу их просто так, она посмотрела на меня с такой благодарностью, какую я от тебя не видел за все восемь лет нашего брака. В тот момент я почувствовал себя больше мужчиной, чем когда подписывал миллионные контракты. Потому что я помог. А ты… ты даже не знаешь значения этого слова.
— Благодарность? От какой-то нищенки? — Жанна презрительно поморщилась. — Ты серьезно сейчас это говоришь? Ты хвастаешься тем, что проявил слабость перед плебсом? Это и есть твой новый уровень? Ты не мужчина, Эдуард. Ты — тряпка, об которую вытирают ноги все, кому не лень. Сначала твое руководство, которое вышвырнуло тебя на улицу как старый веник, теперь эти твои пассажиры. И ты еще смеешь приходить сюда и что-то мне доказывать?
Она вдруг протянула руку и с силой сорвала с него ключницу, висевшую на поясе. Ключи со звоном упали на паркет.
— Убирайся, — прошипела она. — Убирайся к своим нищим, к своим клиентам, к своей вонючей машине. Живи в ней, спи в ней, если хочешь. Я не позволю тебе больше отравлять атмосферу этого дома. Завтра я сменю замки. А все твои вещи, которые не влезли в этот чемодан, я выброшу в мусоропровод. Пусть их подберут такие же, как ты. Твое место там, среди отбросов, которые радуются бесплатным поездкам.
Эдуард молча смотрел на ключи, лежащие у его ног. Он не стал нагибаться. Он просто перешагнул через них, как перешагивают через кучу мусора.
— Знаешь, что самое смешное, Жанна? — он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Эта квартира оплачена на три месяца вперед. Но на четвертый месяц банк пришлет уведомление. Потому что счета, которые я оплачивал со своей «позорной» работы, больше не будут пополняться. Твои карты заблокируют завтра в полдень — я уже подал заявку на закрытие счетов. Все твои подписки, твой фитнес, твое миндальное молоко… всё это исчезнет.
Жанна застыла, ее лицо на мгновение потеряло свою надменную жесткость. В глазах мелькнула тень паники, но она тут же скрылась за новой волной ярости.
— Ты не посмеешь! — выкрикнула она. — Это совместно нажитое имущество! Ты обязан содержать меня!
— Я тебе ничего не обязан, — Эдуард наконец обернулся. Его лицо было абсолютно спокойным, почти безмятежным. — Ты сказала, что не будешь спать с обслугой? Прекрасно. Обслуга увольняется. Ищи себе нового льва, который будет оплачивать твою витрину. Только помни: львы сейчас в дефиците, а вот таких, как ты, — на каждом углу пруд пруди. Ты стареешь, Жанна. И твой характер — это не то, что можно продать на аукционе за большие деньги.
— Я найду! — она почти закричала, ее грудь тяжело вздымалась. — Я найду того, кто оценит меня по достоинству! А ты сгниешь в своей колымаге! Ты будешь просить милостыню у тех, кого сегодня возишь! Ты — никто! Слышишь? Пустое место! Ничтожество!
Эдуард не ответил. Он вышел из спальни, пересек гостиную, где еще вчера они сидели и обсуждали планы на будущее, и вышел в прихожую. Он взял свой чемодан, который казался теперь удивительно легким, и открыл входную дверь.
— Пошел вон! — Жанна вылетела в коридор, ее волосы разметались по плечам, она выглядела как фурия из древнегреческих мифов. — И не смей подходить к этому дому на своей телеге! Если я увижу тебя во дворе, я вызову охрану и скажу, что ты преследуешь меня! Ты — позор! Ты — грязь под моими ногтями!
Эдуард вышел на лестничную площадку и нажал кнопку лифта. Он слышал, как в квартире Жанна начала что-то с силой швырять в стену — возможно, те самые дизайнерские подушки, которые она так долго выбирала. Но звука бьющегося стекла не было. Были только ее крики, полные бессильной злобы и страха перед наступающей пустотой.
Когда он вышел из подъезда, ночной воздух показался ему необыкновенно свежим. Он подошел к своей машине, оклеенной желтой пленкой с черными шашечками. В свете фонарей наклейки выглядели почти золотыми. Эдуард положил чемодан в багажник, сел за руль и завел двигатель.
Он посмотрел на окна своей квартиры на двенадцатом этаже. Там горел свет, и тень Жанны металась за стеклом, словно запертый в клетке зверь. Он нажал на газ и медленно выехал со двора. Впереди был ночной город, тысячи дорог и полная, абсолютная свобода от человека, который никогда не умел ценить ничего, кроме ценника на вещах. Конфликт был исчерпан самым жестоким образом — полным выжиганием всего, что когда-то называлось семьей. Теперь они были не просто врагами. Они стали друг для друга призраками из прошлой, фальшивой жизни…
