Ирина стояла у плиты и держалась рукой за край столешницы. Не потому что так удобно. Просто без опоры ноги немного плыли. Три недели в кардиологии, и вот она дома, режет помидоры, а в голове тихий звон.
— Ты соль положила? — спросил Антон из комнаты.
— Ещё режу.
— Дима через час приедет. Со Светой.
Ирина опустила нож. Медленно. Положила его на разделочную доску, повернулась к дверному проёму.
— Антон. Я вчера из больницы.
— Ну и что? Они же не чужие люди.
— Я не могу готовить на четверых. У меня кружится голова от плиты.
— Так я же не прошу котлеты жарить. Салат порежь, хлеб достань.
Он даже не вышел на кухню. Говорил это откуда-то из комнаты, наверное с дивана. Ирина слышала, как там работал телевизор. Какое-то шоу, смех из динамиков.
Она снова взяла нож. Руки слушались плохо. Пальцы немного дрожали, и она нарезала помидоры неровно, крупными кусками, как обычно не делала. Раньше она всегда резала ровно, аккуратно, одинаковыми дольками. Антон это замечал и говорил: у тебя как в ресторане. Теперь он лежал на диване и смотрел телевизор, пока она держалась за столешницу.
Три недели назад её увезли на скорой. Прямо с работы. Она сидела за компьютером, потом встала, и всё как-то поехало в сторону. Коллеги вызвали скорую, Антону позвонили. Он приехал в больницу в тот же день, посидел минут двадцать, потом сказал, что завтра ещё приедет. Приехал через три дня. Принёс пакет с мандаринами, которые она не просила, и сидел ещё меньше, чем в первый раз. Зато сестра Наташа ездила через день. Привозила домашний суп в термосе, сидела по два часа, держала за руку.
Ирина налила воды в стакан. Выпила маленькими глотками. Запить таблетку, которую надо было принять ещё полчаса назад. Она забыла. Вчера тоже забыла один раз, и ночью сердце стукало как-то неровно, она лежала и считала удары, чтобы успокоиться.
— Ир, там огурцы ещё есть? — Антон всё-таки появился в дверях. Стоял, смотрел на нарезанные помидоры. — Порежь огурцы тоже.
— Антон, я едва стою.
— Ну ты же стоишь.
Он сказал это без злобы. Просто констатировал факт. Она стоит, значит, может резать огурцы. Логика простая, железная.
Ирина посмотрела на него. Он был в домашних штанах и растянутой майке, щетина трёхдневная, волосы нечёсаные. Пятьдесят четыре года, широкие плечи, большие руки. Раньше она думала: вот надёжный человек. Надёжный.
— Сам порежь, — сказала она тихо.
Антон поднял брови.
— Чего?
— Сам порежь огурцы. Ты здоров, у тебя руки есть.
— Ира, ты что, серьёзно? Я весь день на работе был.
— А я три недели в больнице лежала.
Он помолчал секунду, потом махнул рукой и пошёл обратно в комнату. Телевизор прибавил звук, или это ей показалось. Ирина взяла огурец. Поставила на доску. И начала резать. Потому что если не она, то никто. Это она знала уже давно, просто раньше не думала об этом так отчётливо.
Дима со Светой пришли без пяти семь. Дима был младший брат Антона, ему сорок девять, но выглядел он на все пятьдесят пять. Похудел за последний год, под глазами синева. Потерял работу восемь месяцев назад, с тех пор перебивался случайными заработками, как он сам говорил. Света, его жена, была на три года моложе. Маленькая, быстрая, с острыми локтями и острым взглядом.
— Ирочка, ну ты как? — Света поцеловала её в щёку у порога. Поцелуй вышел воздушным, губы почти не коснулись кожи. — Похудела. Побледнела. Ничего, ничего, дома отойдёшь.
— Привет, — сказал Дима и прошёл мимо прямо в кухню, откуда уже пахло жареным. Антон всё-таки разогрел котлеты, которые Ирина делала ещё до больницы, замороженные.
Они сели за стол. Ирина налила чай. Антон открыл лимонад, который принёс Дима. Разлили по стаканам.
— Ну, за здоровье, — сказал Дима и поднял стакан. Посмотрел на Ирину. — За твоё, Ир. Нас напугала.
— Себя я больше напугала.
— Ну ничего. Главное дома. Дома лечиться лучше.
— В больнице лечиться лучше, — сказала Ирина. — Там врачи. Здесь только таблетки.
Дима немного поморщился, будто она сказала что-то невежливое. Света начала быстро рассказывать про свою соседку, которая тоже лежала в кардиологии, и там якобы такой плохой уход, и врачи грубят, и еда невозможная. Ирина слушала вполуха. Она смотрела на тарелку и думала, что котлета ей не лезет. Желудок после больницы принимал плохо, она ела маленькими порциями. Ещё тошнило от запаха жареного. Она об этом сказала Антону ещё вчера вечером. Он кивнул.
— Антон говорит, ты хорошо держалась там, — сказал Дима. — Не раскисала.
— А чего раскисать.
— Ну всё-таки. Сердце — это серьёзно. Это тебе не давление.
— Дим, у меня и давление тоже, — сказала Ирина. — И аритмия. И после операции швы.
Наступила пауза. Не долгая, секунды три. Дима кашлянул. Света взяла вилку. Антон смотрел в тарелку.
— Ну ты держишься молодцом, — сказал Дима.
— Стараюсь.
Ирина отпила чай. Горячий, кисловатый, без сахара, она уже полгода пила без сахара. Посмотрела на Антона. Он ел и смотрел в тарелку. Ни разу с начала ужина не спросил, как она себя чувствует. Не сказал: может, тебе лечь. Не сказал: возьми подушку, устраивайся удобнее. Ничего.
Зато Дима начал рассказывать про какую-то сделку, которую он обдумывал. Что-то с перекупом автозапчастей. Нужно вложить немного, зато потом навар хороший. Антон слушал, кивал. Света ела салат, который нарезала Ирина, и хвалила: вкусный, свежий, как ты умеешь.
Ирина встала из-за стола.
— Я прилягу на минуту. Голова.
— Конечно, конечно, — сказала Света. — Иди, отдохни. Мы сами тут.
Антон даже не поднял взгляд.
Она прошла в спальню. Легла на кровать поверх покрывала, закрыла глаза. Из кухни доносились голоса. Дима что-то говорил про проценты. Антон отвечал. Смеялись. Звякнули стаканы. Ирина лежала и слушала, как в груди работает сердце. После операции она стала его слышать острее. Не всегда, но когда лежала тихо — слышала. Ровно, ровно, потом чуть быстрее, потом опять ровно.
Через несколько минут она открыла глаза.
На тумбочке лежали её таблетки. Четыре вида. Она знала их уже наизусть. Вставала, пила. Вставала, пила. Расписание на листке бумаги, который она написала сама, прямо в больнице, когда врач объяснял.
Она повернула голову. На другой тумбочке, со стороны Антона, лежала его барсетка. Чёрная, кожаная, раздутая. Он всегда клал её туда, когда приходил домой. Это была его привычка. Рядом с барсеткой лежала связка ключей.
Ирина смотрела на связку. Там было несколько ключей: от квартиры, от гаража, от замка на даче, который уже сто лет не открывали. И ещё один брелок. Небольшой, синий, с логотипом. С отколотым пластиковым ухом, через которое он крепился к кольцу, поэтому держался только на самом кольце, криво, болтался.
Ирина встала с кровати. Подошла к тумбочке. Взяла связку в руки.
Брелок был от машины. От её машины. От «Старлайн С-7», которую она купила пять лет назад. Откладывала два года, по чуть-чуть, с каждой зарплаты, иногда с премий. Открыла накопительный счёт в «Платинум-Банке», складывала туда. Антон знал, что она копит. Никогда не предлагал добавить. Ни рубля. Когда она накопила достаточно, поехала в автосалон сама, без него. Выбрала цвет, комплектацию. Белая, с подогревом сидений. Ей тогда было сорок семь, и это была первая вещь в жизни, которую она купила только на свои деньги, с нуля, сама.
Брелок с отколотым ухом. Она помнила, когда он сломался. Уронила в прихожей, ухо отлетело под батарею. Нашла, хотела приклеить, всё руки не доходили.
Ирина посмотрела на ключи. Потом посмотрела на дверь спальни. Из кухни слышался смех. Дима рассказывал что-то смешное, Антон поддакивал.
Она сжала связку в руке. Отсоединила ключи от машины. Один ключ и брелок с синим логотипом и отколотым ухом. Положила их в карман халата. Связку с остальными ключами положила обратно на тумбочку.
Постояла. Прижала руку к карману, нащупала твёрдый контур ключа через ткань. Потом вернулась в кровать и снова легла.
Лежала и смотрела в потолок. В голове было тихо. Не спокойно, именно тихо. Как бывает перед тем, как принять решение, которое ты уже на самом деле принял, просто ещё не сказал себе об этом вслух.
Она вернулась на кухню минут через двадцать. Голова не кружилась, или кружилась меньше. Села на своё место, взяла чашку.
— Отдохнула? — спросила Света.
— Немного.
— Тебе надо больше лежать. Не вскакивать. После таких операций нельзя вскакивать.
— Я знаю.
— Антон, ты следи, чтобы она не перегружалась, — сказала Света. Голос у неё был такой наставительный, будто она старшая в этой семье.
Антон кивнул. Посмотрел на Ирину коротко, отвернулся.
— Антон, — сказала Ирина.
— Что?
— Где машина стоит?
Короткая пауза. Очень короткая. Дима перестал жевать. Антон взял стакан.
— В гараже.
— В каком гараже?
— В нашем.
— Я была в нашем гараже перед больницей. Там машина стояла. Три недели прошло. Антон.
Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, что она раньше, может, и не распознала бы. Теперь распознала сразу. Он быстро думал, что сказать. Перебирал варианты.
— Я её переставил.
— Куда?
— На стоянку возле дома.
— На какую стоянку? У нас гараж есть.
— Ир, ну что ты пристала с машиной.
— Я не пристала. Я спрашиваю. Это моя машина. Я хочу знать, где она.
Дима вдруг очень внимательно посмотрел в окно. Света начала складывать салфетку. Антон поставил стакан.
— Я дал её Диме на время, — сказал Антон. — Пока ты в больнице лежала. Он на работу ездил.
— Ты дал мою машину без моего разрешения.
— Ир, ну ты была в больнице. Чего она стоять будет.
— Она могла стоять в гараже. Она стояла там три года без проблем.
— Дима ездил аккуратно, — сказал Антон. — Всё нормально с машиной.
— Дима, — сказала Ирина. Брат мужа посмотрел на неё. — Где машина сейчас?
Дима прокашлялся.
— Ну я ее вернул, в общем.
— Куда вернул?
— Антон, ну скажи ты.
Антон помолчал. Потом как-то ровно, без интонации, сказал:
— Мы её продали. Так получилось.
Ирина поставила чашку на стол. Чай плеснул, немного вылилось на скатерть, растеклось тёмным пятном.
— Что значит продали?
— Ир, не кричи.
— Я не кричу. Я говорю нормально. Вы продали мою машину.
— Мне нужны были деньги срочно, — сказал Антон. — Я хотел тебе объяснить. Не было момента. Ты в больнице лежала, я не хотел тебя расстраивать.
— Ты продал мою машину, пока я лежала в больнице.
— Мы с Димой договорились по одному делу. Нужна была сумма быстро. Я знал, что ты поймёшь.
Ирина смотрела на него. Руки она положила на колени, под стол, чтобы никто не видел. Там они сжимались и разжимались, сами по себе.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько вы выручили за машину.
Антон посмотрел на Диму.
— Ну, по рынку, — сказал Дима. — Машина уже не новая. Тысяч триста пятьдесят вышло.
— За неё пять лет назад заплачено было четыреста двадцать. Я покупала новую. За эти пять лет я делала техобслуживание, меняла резину. Триста пятьдесят — это с вас сняли.
— Ир, ну рынок такой, — сказал Дима. Он уже немного окрепнул, голос стал привычным, чуть пренебрежительным, как всегда.
— Куда пошли деньги?
— Ир, — начал Антон.
— Куда. Пошли. Деньги.
— Мы вложили.
— Куда вложили?
Снова пауза. Дима изучал скатерть.
— В дело одно, — сказал Антон. — Дима объяснит. Там хорошая отдача должна быть.
— Должна быть, — повторила Ирина. — Ещё нет.
— Ир, это займёт время.
— А мои деньги, — сказала Ирина медленно. — Антон. В «Платинум-Банке». Накопительный счёт. Там было сто восемьдесят тысяч. Я откладывала после больницы, на лечение. Ты знал об этом счёте.
Антон поднял взгляд.
— Не трогали мы твой счёт.
— Я проверю.
— Не трогали, говорю.
— Я. Проверю.
Ирина встала. Пошла в спальню. Взяла телефон, открыла приложение банка. Пальцы не слушались, она два раза ввела пароль неправильно. На третий раз вошла.
Накопительный счёт. Остаток.
Сорок три тысячи.
Она стояла и смотрела в экран. Сто восемьдесят было перед тем, как её увезла скорая. Она помнила точно, потому что как раз за неделю до этого заходила в приложение. Откладывала последние семь тысяч с аванса. Радовалась, что уже сто восемьдесят набралось.
Сорок три тысячи.
Она вышла из спальни. Прошла на кухню. Встала у дверного проёма.
— На счёте сорок три тысячи. Было сто восемьдесят.
Антон не ответил.
— Антон.
— Ир, мы вернём.
— Когда?
— Когда дело выгорит. Дима объяснит схему. Там всё надёжно.
Ирина посмотрела на Диму. Тот сидел с прямой спиной и смотрел на неё с каким-то выражением, которое она только сейчас поняла. Не виноватым. Даже не смущённым. Каким-то выжидательным. Он ждал, как она будет реагировать. Просчитывал.
— Дима, — сказала Ирина. — Ты взял деньги с моего счёта?
— Антон снял, — сказал Дима. — Это его право, он муж.
— Он не имеет доступа к моему накопительному. Там мой пароль.
Тишина.
— Антон, как ты зашёл на мой счёт?
— Ир, не надо так.
— Как?
— Ты один раз при мне смотрела. Я запомнил.
Ирина прижала ладонь к груди. Там под рёбрами что-то давило. Не больно, просто давление. Она знала это ощущение после операции, врач говорил: не пугайтесь, так бывает.
Она убрала руку.
— Значит, пока я лежала в кардиологии, — сказала она, — ты продал мою машину. Снял деньги с моего счёта. И отдал всё брату.
— Ир, он не чужой.
— Он мне чужой.
— Не говори так, — сказал Дима. Голос у него стал жёстче. — Мы одна семья.
— Вы одна семья, — сказала Ирина. — Я здесь отдельно.
— Ты могла умереть там, — вдруг сказал Дима. Негромко, почти спокойно. — В больнице. Сердце же. Случиться могло всякое. Антон нервничал. Он должен был что-то делать, не сидеть и ждать.
Ирина смотрела на него. В висках забилось.
— Что?
— Ну я говорю. Неизвестно, как оно обернётся. А деньги лежат. Антон имел право ими распорядиться.
Света тихо, незаметно отодвинулась на стуле немного в сторону.
— Дима, — сказала Ирина. — Ты сейчас сказал, что они взяли мои деньги, потому что я могла не выжить.
— Я не так сказал.
— Именно так.
— Ир, он не то имел в виду, — начал Антон.
— Он именно то имел в виду. — Ирина выпрямилась. Спина болела от долгого стояния, но она выпрямилась. — Пока я была там. Пока мне делали операцию. Вы делили.
— Никто ничего не делил.
— Машину продали. Со счёта сняли. За три недели. Это называется делили.
— Ир, ну ты живая же.
— Ты ещё раз это скажи, и я позвоню в полицию прямо сейчас.
Антон встал из-за стола.
— Ира. Перестань. Мы поговорим нормально, когда успокоишься.
— Я спокойна.
— Ты нервничаешь. Тебе вредно нервничать, ты из больницы.
— Я из больницы. Это верно. И я совершенно точно знаю, что машина оформлена на меня. Только на меня. Ты не имел права продавать без моей подписи.
Антон замолчал.
— Как вы продали машину без моей подписи? — спросила Ирина.
Долгая пауза. Дима смотрел в стол. Антон смотрел на Ирину.
— Там генеральная доверенность была, — сказал наконец Антон.
— Что?
— Ты три года назад оформила на меня генеральную доверенность. Помнишь, мы ездили к нотариусу. Когда ты уезжала в командировку в другой город, я должен был забрать машину из сервиса.
Ирина помнила. Три года назад, октябрь. Она уезжала на неделю, машина стояла в сервисе на плановом обслуживании, надо было забрать. Она оформила доверенность, чтобы Антон мог это сделать. Она не думала, что доверенность ещё действует.
— Срок доверенности?
— Пять лет.
Вот и всё. Вот и всё. Она сама, своими руками, три года назад.
Ирина стояла в дверном проёме и чувствовала, как что-то в ней медленно, без шума складывается. Не разрушается, именно складывается. Как карта, которую убирают в ящик стола.
Потом она опустила руку в карман халата. Нащупала ключ. Брелок с отколотым ухом. Вынула. Положила на стол перед Антоном.
— Вот ключ, — сказала она. — Который у тебя в барсетке лежал.
Антон посмотрел на ключ. Лицо у него стало напряжённым.
— Откуда он у тебя?
— С твоей тумбочки взяла. Значит, машина не продана. Или продана, но не передана. Или ты сделал копию. В любом случае ключ у меня.
— Ира.
— Дубликат, — сказал Дима. Голос у него стал деловым. — Это дубликат. Основной ключ у покупателя.
— Значит, машина продана, но дубликат ключа почему-то лежит у Антона дома. — Ирина убрала ключ обратно в карман. — Я хочу знать имя покупателя. И сумму сделки. И куда пошли деньги.
— Ир, ну ты сейчас себе навредишь, — сказал Антон. Голос у него стал тягучим, почти просящим. — У тебя сердце. Тебе нельзя так.
— Мне нельзя молчать. Это вреднее.
— Ир.
— Если через час я не получу документы о продаже. Договор. Сумму. Куда переведены деньги. Я звоню в полицию и говорю, что мою машину угнали.
— Это не угон, у меня доверенность.
— Доверенность на езду и сервис. Не на продажу. Это разные полномочия. Я проверю.
Она не была уверена в этом полностью. Но сказала твёрдо. Антон это почувствовал. Посмотрел на Диму.
— Оформили как продажу по доверенности, — тихо сказал Дима. — Это законно. Общая доверенность позволяет.
— Хорошо. Тогда покажите договор.
— Ир, ну зачем ты так. Свои же люди.
— Покажите договор, — повторила она. Голос не поднялся. Стал тише. Так иногда бывает, когда внутри уже нет ничего, что может всколыхнуться.
Антон встал. Вышел из кухни. Слышно было, как в комнате открылись ящики стола. Он вернулся, положил перед Ириной несколько листов.
Она взяла. Читала медленно. Договор купли-продажи. Её фамилия в строке продавца, но подпись не её. Подпись была сделана от её имени по доверенности. Антон расписался за неё.
Покупатель — частное лицо. Сумма. Она прочитала сумму и посмотрела ещё раз.
— Двести восемьдесят тысяч, — сказала она. — Дима говорил триста пятьдесят.
— Ну расходы были, — сказал Антон.
— Какие расходы при продаже машины.
— Ну. Комиссия.
— Семьдесят тысяч комиссия.
— Ир.
Она сложила листы. Положила на стол. Встала.
— Я пойду, — сказала она.
— Куда? — Антон смотрел на неё. — Ир, ты из больницы.
— Я знаю.
— Ты куда пойдёшь?
Она прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала небольшую сумку, которую брала в больницу. Там ещё лежали кое-какие вещи, которые она не разобрала. Стала докладывать. Документы из ящика тумбочки. Паспорт. Медицинская карта. Полис. Выписка из больницы с назначениями. Таблетки с тумбочки. Телефон. Зарядку.
Из шкафа достала смену одежды, свернула. Достала из тумбочки книжку сберегательного вклада, который они открывали вместе, но оформлен он был на неё. Посмотрела: восемнадцать тысяч там. Плюс сорок три на накопительном. Шестьдесят один. Это было почти ничего. Но это было.
Антон стоял в дверях спальни.
— Ир. Ты что делаешь.
— Собираюсь.
— Куда ты собираешься? Куда ты пойдёшь ночью? Ты больная.
— Я выздоравливаю.
— Ира.
— Антон. Отойди от двери.
— Я не пущу.
Она посмотрела на него. Он занимал весь проём, широкие плечи, большие руки.
— Антон. Если ты меня не выпустишь, я позвоню в полицию не из-за машины. По другой статье.
Он помолчал. Потом отошёл.
Она прошла мимо него в коридор. Дима и Света сидели на кухне и не выходили. Ирина надела туфли. Взяла куртку с вешалки. Куртка оказалась тяжелее, чем она помнила. Руки немного дрожали, пуговица не попадала в петлю. Она не стала застёгивать.
Достала телефон. Вызвала такси.
— Ир. — Антон стоял в коридоре, смотрел. — Ира, ну подожди. Ну мы поговорим. Я объясню.
— Ты уже всё объяснил.
— Ир, ну я же не думал. Дима попросил, срочно было. Я не думал, что так выйдет.
— Я знаю, что ты не думал.
— Мы вернём деньги. Я обещаю. Дима вернёт, дело выгорит.
— Хорошо.
— Ир.
— Антон, такси едет. Три минуты.
— Ира, ну куда ты ночью.
— К Наташе.
— Зачем к Наташе. Ты дома. Ложись, отдохни. Завтра поговорим.
— Мы уже поговорили.
Телефон вибрировал, водитель писал, что подъезжает.
— Ир. — Антон шагнул к ней. Она не отступила. — Я виноват. Ладно. Виноват. Но не уходи так. Не ночью. Не из-за денег.
— Не из-за денег.
— Ну мы разберёмся. Всё вернём. Ир.
Она взяла сумку. Открыла замок. Вышла на площадку. Дверь за ней закрылась.
В лифте она смотрела в своё отражение в мутном зеркале. Волосы не расчёсаны. Лицо усталое, серое. Куртка нараспашку. Она выглядела как человек, которому стало плохо и который выбежал из дома не одевшись. Она и была таким человеком.
Только выбежала не потому что плохо. А потому что хватит.
Такси ждало у подъезда. Водитель молча взял сумку, положил в багажник.
В машине она написала Наташе. Одно слово: «Еду». Наташа ответила через минуту: «Жду. Чайник ставлю».
Ирина убрала телефон. Смотрела в окно. Город был ночной, фонари, редкие машины. Она знала этот маршрут хорошо. Ехала к сестре много раз. На такси, на своей машине, на автобусе.
На своей машине уже не поедет.
Она прижала пальцы к карману. Ключ с брелком там. Брелок с отколотым ухом. Она сжала ключ в кулаке и держала так всю дорогу.
Наташа открыла дверь до того, как Ирина нажала звонок. Наверное, смотрела в глазок.
— Иди сюда. — Обняла. Крепко, без слов. Ирина стояла и не двигалась. Просто стояла.
— Я на неопределённое время, — сказала она потом, когда они уже сидели на кухне. — Если можно.
— Ир, о чём ты вообще.
— У тебя однушка.
— И что? Ты на диване ляжешь, мне не привыкать. Рассказывай.
Ирина рассказала. Коротко. Без интонаций, просто факты. Машина. Счёт. Доверенность. Договор с чужой подписью. Дима и его слова про то, что она могла не выжить.
Наташа слушала. Не перебивала. Держала кружку двумя руками.
— Господи, — сказала она, когда Ирина замолчала.
— Ну вот.
— Ира. Это же уголовка, нет? Подпись чужая в договоре.
— Не знаю. Надо к юристу.
— Я завтра найду. У меня соседка работала в юридической конторе, я ей напишу.
— Наташ.
— Что?
— У меня сейчас шестьдесят одна тысяча. Всё.
Наташа помолчала.
— У тебя санаторий же. Врач назначил. Ты говорила.
— Я собиралась из накопительного оплатить. Там сейчас сорок три.
— «Сосновый Бор» который?
— Да. Сезонная путёвка. Там семьдесят восемь за двадцать один день.
— Я оплачу, — сказала Наташа просто.
— Наташ.
— Ир, не начинай. Я оплачу, потом отдашь. Не отдашь, не важно. У меня есть деньги, у тебя сейчас нет. Всё.
Ирина смотрела на сестру. У Наташи было такое же лицо, как у неё, только моложе на семь лет, и волосы короче.
— Он будет звонить, — сказала Ирина.
— Кто? Антон?
— Да.
— Ты не обязана отвечать.
— Он будет.
— И пусть. Ты ему что-нибудь должна?
Ирина подумала.
— Наверное, нет.
— Вот именно. Ложись спать. Я постелю.
— Погоди. — Ирина взяла кружку. Сделала глоток. Чай был сладкий, Наташа всегда клала сахар. Сейчас это было хорошо. — Наташ, он сказал: деньги вернут, когда дело выгорит.
— Ага.
— Это не выгорит.
— Скорее всего.
— Дима уже дважды вляпывался. Работу потерял из-за долгов. Антон это знает. Он сознательно.
— Ир, не думай сейчас об этом. Потом разберёшься.
— Я думаю. Потому что хочу понять. Он сознательно это сделал. Пока я лежала.
Наташа не ответила.
— Я двадцать три года с ним, — сказала Ирина. — Двадцать три.
— Я знаю.
— Я не знаю, что это значит теперь. Эти двадцать три года.
— Значит, что ты прожила двадцать три года. Они были. Они прошли. Дальше другое.
Ирина поставила кружку. Смотрела на поверхность стола. Там была клеёнка с мелким цветочным узором, Наташа купила её давно, ещё при маме. Ирина помнила эту клеёнку много лет.
— Мне страшно, — сказала она.
— Я знаю.
— Я не знаю, что делать с квартирой. С пропиской. С работой, я же на больничном ещё.
— Ир. Это всё решаемо. Не сегодня, но решаемо.
— Денег нет нормально.
— Ир.
— Я говорю как есть.
— Есть я, — сказала Наташа. — Пока есть я, у тебя есть где жить, есть что есть и есть кому позвонить в три ночи. Остальное потом.
Ирина смотрела на неё.
— Ложись, — сказала Наташа. — Таблетки приняла?
— Да.
— Тогда ложись. Завтра найду юриста. Послезавтра едем в банк, разбираемся со счётом. По шагу.
Ирина встала. Взяла сумку.
— Наташ.
— Что?
— Спасибо.
— Иди уже.
Прошло три недели.
Ирина снимала однушку на той же улице, где жила Наташа, только в соседнем квартале. Квартира была маленькая, с низкими потолками, с чужой мебелью и чужими запахами, которые постепенно вытеснялись её запахами. Она повесила на крючок у двери свою куртку. Поставила на подоконник маленький горшок с фикусом, который Наташа принесла. Положила на полку у кровати таблетки в ряд, как привыкла.
Это было её место. Пока её. Небольшое. Но её.
Она работала онлайн. Нашла две подработки через неделю после переезда: одна консультационная, другая — вычитка текстов для маленького регионального издания. Платили немного, но платили. Хватало на еду и квартиру. На лекарства уходила отдельная статья, врач выписал льготный рецепт, часть покрывалась, часть нет.
Наташа перевела деньги на санаторий «Сосновый Бор». Ирина записалась на конец следующего месяца. Двадцать один день. Режим, процедуры, сосны за окном. Врач сказал: обязательно, не откладывай.
Антон писал. Сначала каждый день, потом реже. Первые сообщения были злые: ты подставила семью, Дима расстроен, ты не подумала о последствиях. Потом сменились: Ир, ну поговорим, это же глупо. Ир, вернись, я всё объясню. Ир, квартира наша общая, тебе надо прийти и забрать вещи, я их не выброшу, но приходи. Ир, у меня давление поднялось, ты об этом думала. Потом снова злые: ты ведёшь себя как ребёнок. Потом снова: Ир, я скучаю.
Она читала. Не отвечала.
Юрист, которого нашла Наташина соседка, сказал, что ситуация сложная, но не безнадёжная. Подпись в договоре от её имени по доверенности формально законна, если доверенность общая и включает распоряжение имуществом. Нужно смотреть текст доверенности. Ирина не помнила точно, что там было написано. Нотариус три года назад объяснял быстро, она подписала, не вчитываясь. Юрист запросил копию через нотариальную контору. Ждали.
Деньги со счёта — другое. Там был её персональный логин, Антон воспользовался без её ведома. Это уже другой разговор. Юрист сказал: есть основания. Но надо решить, хотите ли вы судиться с мужем. Ирина сказала, что подумает.
Она думала. По ночам, когда не спалось. Лежала в чужой кровати, смотрела в потолок, где в темноте просвечивали чужие трещины, и думала: двадцать три года. И что теперь. Суд, бумаги, встречи в коридоре суда, адвокаты, нервы. Или просто уйти. Уйти совсем, не оглядываться.
Деньги нужны. Здоровье нестабильное. Судиться тяжело.
Она ещё не решила.
Дима потерял вложенные деньги. Ирина узнала об этом от Наташи, которой рассказала знакомая. Схема с перекупом автозапчастей не сработала. Деньги ушли, дело не выгорело. Дима переехал к Антону. Они поругались через неделю, Антон звонил Наташе и говорил, что Дима его использует. Наташа сказала: разберитесь сами.
Ирина прочитала очередное сообщение от Антона. «Ир, Дима уже уходит. Мне плохо одному. Ты правда не вернёшься?»
Она закрыла приложение. Открыла настройки. Заблокировала номер.
Телефон положила на стол. За окном был вечер, синий, с редкими огнями. В соседнем доме светились окна, в одном из них кто-то ходил с чашкой, силуэт двигался взад-вперёд.
Ирина открыла ноутбук. Проверила статус машины онлайн, через сайт базы данных транспортных средств. Машина числилась за новым владельцем. Другой человек, другой город. Всё оформлено. Юрист посмотрит текст доверенности, тогда станет яснее.
Она закрыла ноутбук.
На столе стояла кружка с чаем. Рядом тарелка с сушками, Наташа принесла вчера. Ирина взяла сушку, откусила. Пресная, сухая, хорошая.
На душе было муторно. Это слово точное, другого она не подбирала. Муторно: когда и тяжело, и тревожно, и непонятно, что завтра, и деньги считаешь, и здоровье неровное, и привычный мир убрали, а новый ещё не встал на место.
Но в груди было легче. Это тоже было точное слово. Не хорошо, не радостно. Просто легче. Как будто что-то, что давило последние годы, не только последние три недели в больнице, а дольше, что-то привычное и незамечаемое, как фоновый шум, которого не слышишь, пока он не стихнет. Оно стихло.
Ирина взяла кружку. Чай уже остыл, но она пила. Смотрела на заблокированный номер Антона в телефоне. Он больше не мог написать, но в списке контактов остался, с пометкой «заблокирован». Она подумала, стереть ли совсем. Потом решила, что не сейчас. Потом.
За окном стемнело окончательно. Фикус на подоконнике стоял тихо. Ирина нащупала в кармане ключ. Брелок с отколотым ухом. Она носила его с собой, сама не понимая зачем. Может, потому что это было что-то её, что никто не успел отнять. Просто ключ, которому некуда открывать. Но её.
Она поставила кружку на стол. Вздохнула. Взяла недопитый чай.
