— Ты опять купила эту дрянь?
Галина Петровна поставила пакет на кухонный стол и не обернулась. Она знала, что увидит: Виктор сидит у окна с газетой, которую не читает, и смотрит на неё поверх очков. Именно так, поверх. Будто она школьница, которую поймали за списыванием.
— Это творог, Витя.
— Я вижу, что творог. Я спрашиваю, зачем ты берёшь этот, который в синей пачке. Он же кислый.
— Он не кислый. Он просто не такой жирный, как тот, что ты любишь.
— То есть ты взяла творог, который нравится тебе, а не тот, который нравится мне.
Галина Петровна начала раскладывать продукты. Яблоки в вазу, хлеб в деревянный ящик, молоко в холодильник. Движения привычные, почти автоматические. Руки сами знали, куда что класть, за тридцать восемь лет всё давно разложилось по своим местам.
— Я взяла оба вида, — сказала она. — Посмотри в пакете.
Виктор не посмотрел в пакет. Он снова поднял газету.
— В следующий раз предупреждай, что берёшь два. Я бы не волновался.
Галина Петровна хотела спросить, о чём он волновался. Но не спросила. Это был один из тех вопросов, которые задаёшь только мысленно, потому что вслух они превращаются в скандал, а скандал превращается в три дня тишины, а три дня тишины в шестьдесят два года переносить тяжелее, чем в тридцать.
Она шестьдесят два года. Виктор шестьдесят пять. Они живут в Туле, в трёхкомнатной квартире на пятом этаже без лифта, и последние лет десять Галина Петровна считает ступеньки на пути вниз, а не вверх. Вниз всегда легче.
Дочь Марина позвонила в тот же вечер, как будто чувствовала. Марина жила в Москве, работала в какой-то компании, которая занималась логистикой, имела мужа Стаса, семилетнего сына Артёма и привычку звонить матери по вторникам около восьми.
— Ну как вы там?
— Хорошо, Мариночка. Отец читает, я убралась, всё спокойно.
— Мама, ты всегда говоришь «всё спокойно». Это уже само по себе тревожно.
— Что за глупости.
— Это не глупости, это наблюдение. Нормальные люди иногда говорят «отлично» или «устала» или «поругались из-за пустяка». А ты всегда «спокойно».
Галина Петровна пересела с дивана на кресло. Кресло стояло ближе к коридору, и оттуда Виктора не было слышно, если он включал телевизор.
— Мы поругались из-за творога, — сказала она и почти засмеялась.
— Из-за творога?
— Я взяла синюю пачку. Он считает, что она кислая.
На другом конце провода была пауза. Галина Петровна представила, как Марина сидит на своей кухне в Москве, тёплой и немного захламлённой, с детскими рисунками на холодильнике, и думает что-то, о чём не скажет прямо.
— Мама, это не из-за творога.
— Марина.
— Нет, подожди. Я уже три года хочу сказать, и всё время не говорю. Папа тебя изматывает. Я это вижу каждый раз, когда приезжаю. Ты ходишь по квартире как будто боишься лишний раз ступить не туда.
— Ты преувеличиваешь.
— Я не преувеличиваю. Помнишь, в январе ты уронила чашку? Ты так испугалась, что у тебя задрожали руки. Я смотрела на тебя и думала, что нормальный человек ругается в таких случаях или смеётся. А ты замерла и смотрела на папу.
Галина Петровна долго молчала.
— Старая чашка была, — сказала она наконец. — Жалко стало.
— Мама.
— Мариночка, поздно уже. Артёма не уложила ещё?
Марина вздохнула. Тот самый вздох, который Галина Петровна слышала всё чаще в последние годы. Не раздражённый, не осуждающий. Просто усталый. Как будто человек долго объяснял что-то простое и понял, что объяснения не помогают.
— Уложила. Ладно, мама. Я позвоню в четверг.
— Звони, конечно.
Галина Петровна ещё немного посидела в кресле после того, как повесила трубку. В коридоре горел маленький ночник, оставшийся от советских времён, с абажуром из жёлтого стекла. Она купила его в восемьдесят седьмом году, ещё до рождения Марины, и он пережил несколько переездов и один раз падение с полки, когда они меняли обои.
В кухне зашумел чайник. Значит, Виктор встал.
Она поднялась и пошла туда.
Он стоял у плиты и смотрел в окно. За окном была ночь и фонарь, и силуэт тополя, который каждую весну грозились спилить, но так и не спилили. Виктор был в старом халате, который купила ему Галина Петровна ещё на пятидесятилетие. Халат был зелёный, выцветший по вороту и манжетам, и Галина Петровна каждый год говорила, что надо купить новый, и каждый год не покупала.
— Не спится? — спросила она.
— Нормально всё. Просто чай хотел.
Она достала две кружки. Его, большую, синюю, с надписью «Лучший папа», которую подарила Марина лет двадцать назад. Себе маленькую, белую, без надписей.
— Садись, я заварю.
Он сел. Она заварила. Некоторое время они сидели молча, и это молчание было другим, не то что дневное. Дневное молчание было напряжённым, в нём всегда что-то висело. Ночное было просто тихим.
— Марина звонила? — спросил Виктор.
— Да. Всё у них нормально.
— Артём как?
— Здоров. В школу скоро.
— Уже скоро?
— В сентябре.
Виктор покивал. Поднял кружку, подержал в руках, поставил обратно.
— Ты на меня сердишься из-за творога, — сказал он. Не вопросом, а утверждением.
— Не сержусь.
— Сердишься. Я вижу.
Галина Петровна посмотрела на него. Он тоже смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, чего она давно не видела, или видела и не замечала. Что-то похожее на усилие.
— Вить, я правда не сержусь. Я просто устала объяснять, что два вида творога это нормально.
— Я не просил объяснять. Я просто спросил.
— Ты спросил так, как будто я сделала что-то не то.
— Я так не говорил.
— Ты так говоришь интонацией.
Он снова взял кружку. Отпил.
— Ты всегда находишь что-нибудь, — сказал он. — Раньше хоть молчала.
Вот и всё. Галина Петровна накрыла кружку ладонями, чтобы согреть руки, и ничего не ответила. Разговор закончился туда, куда заканчивался всегда. В точку, где становилось понятно, что продолжать незачем.
Через неделю она поехала в Москву.
Не потому что Марина позвала, хотя та давно звала. Просто записалась к врачу, к своей давней знакомой Зинаиде Сергеевне, которая вела приём в небольшой поликлинике в Южном округе, и заодно решила остановиться у дочери на три дня. Виктор не возражал. Он вообще редко возражал против её отъездов. Говорил, что ему нужна тишина, имея в виду что-то, чего Галина Петровна никогда до конца не понимала.
Москва встретила её суетой и запахом метро. Марина приехала прямо на вокзал, с Артёмом, который тут же вцепился в бабушкину сумку и потащил в сторону эскалатора.
— Там едет само! — объяснил он на случай, если она не знала.
— Я знаю, что едет само, — сказала Галина Петровна и взяла его за руку.
Марина шла рядом и смотрела на мать. Она всегда так смотрела, когда та приезжала. Оценивающе, но без осуждения. Как доктор, который проверяет, не стало ли хуже.
— Похудела, — сказала Марина в машине.
— Да ничего подобного.
— Мама, я вижу. Щёки провалились.
— Это свет такой.
— В метро не особо лестный свет, согласна. Но я вижу.
Артём сидел сзади и строил из пальцев пистолет, стреляя в пешеходов за окном. Галина Петровна смотрела на внука и думала, как быстро они вырастают. Последний раз она его видела в феврале, и тогда он казался меньше.
— Как папа? — спросила Марина.
— Нормально. Давление немного скачет, ходит в поликлинику.
— Я не про здоровье. Я про то, как у вас.
— Марина, не надо сейчас.
— Хорошо. Не буду.
Но она начала в тот же вечер, когда Артём уснул и Стас ушёл в кабинет смотреть что-то своё. Они сидели на кухне у Марины, и кухня была именно такой, какой Галина Петровна её представляла по телефону. Тёплой, немного захламлённой, с детскими рисунками на холодильнике. На одном Артём нарисовал семью. Галина Петровна долго смотрела на рисунок и пыталась угадать, где на нём она сама.
— Мам, я хочу тебе кое-что сказать, — начала Марина. — Только ты не отмахивайся сразу.
— Я слушаю.
— Я последние полгода читаю про психологическое давление в семье. Не потому что мне нечем заняться, а потому что я смотрю на тебя и вижу кое-что, что меня беспокоит.
Галина Петровна взяла печенье из вазочки. Печенье было с маком, и мак сыпался на скатерть.
— И что же ты видишь?
— Ты оправдываешься. Всегда. Даже когда не за что. Вот сегодня в машине я сказала, что ты похудела, и ты сразу начала объяснять, что это свет. Хотя я просто сделала наблюдение, не обвинение.
— Ну и что.
— Это называется привычка к защите. Человек живёт в ситуации, где его постоянно критикуют или оценивают, и начинает оправдываться на автомате. Даже там, где никто не нападает.
Галина Петровна аккуратно собрала крошки мака в горстку и пересыпала на блюдечко.
— Марина, у нас с папой тридцать восемь лет. В тридцать восемь лет всякое бывает.
— Я знаю, что бывает. Стас тоже бывает не подарок, и я тоже не всегда легкая. Но я не хожу по кухне с такими глазами, какие у тебя бывают.
— Какими?
— Как будто ты ждёшь, что тебя одёрнут.
Галина Петровна долго смотрела на скатерть. На рисунке с семьёй оранжевый человечек без шеи стоял между двумя большими и одним маленьким. Скорее всего, это и была она.
— Витя не плохой человек, — сказала она наконец.
— Я знаю, что не плохой. Плохие люди это не те, кто специально хотят причинить боль. Бывают люди, которые причиняют боль просто тем, как они устроены. И это не делает боль меньше настоящей.
— Ты говоришь как книга.
— Я читала книги, да. — Марина улыбнулась. — Но я говорю про тебя, не про книги. Мама, ты помнишь, когда последний раз делала что-то просто так? Не потому что надо, не потому что кто-то ждёт. А просто потому что хочется?
Галина Петровна думала. Это оказалось неожиданно трудным вопросом.
— В прошлом году на даче, — сказала она. — Я посадила флоксы. Просто так. Виктор говорил, что флоксы никому не нужны, лучше бы клубнику. Но я посадила флоксы.
— И что?
— И выросли. Красивые.
Марина накрыла её руку своей.
— Вот и хорошо, — сказала она тихо. — Значит, ты ещё есть.
Что это значило, Галина Петровна спрашивать не стала. Но ночью долго лежала в маленькой комнате, которую Марина называла гостевой, и смотрела в потолок. За стеной сопел во сне Артём. Где-то за окном ехала машина. И флоксы почему-то никак не выходили из головы, розовые, чуть лохматые, которые она посадила наперекор всему и которые выросли.
На следующий день она пошла к Зинаиде Сергеевне.
Зинаида Сергеевна была старше Галины Петровны на восемь лет, давно на пенсии, но всё ещё вела несколько пациентов по старой памяти. Они познакомились лет двадцать назад, когда та работала в тульской поликлинике, и с тех пор поддерживали связь. Не то чтобы дружили. Но доверяли. Это другое.
— Ну-ка покажись, — сказала Зинаида Сергеевна и долго смотрела на неё поверх очков. Точно так же, как Виктор смотрел на неё поверх газеты. Но почему-то совсем по-другому.
— Похудела немного, — призналась Галина Петровна.
— Вижу. Давление меряешь?
— Меряю. В норме.
— Спишь как?
— Нормально. Просто иногда долго засыпаю.
— Давно?
— Год. Может, больше.
Зинаида Сергеевна что-то записала в свой блокнот. У неё был бумажный блокнот, старый, с кожаной обложкой, и она писала в нём всегда от руки, хотя давно могла бы перейти на компьютер.
— Что думаешь, когда не спишь?
Галина Петровна удивилась вопросу. Она ожидала про давление и анализы, а не про мысли.
— Разное, — сказала она осторожно.
— Разное это широко. Ты о будущем думаешь? О прошлом?
— Скорее о том, что было за день. Прокручиваю.
— Что именно?
— Ну… разговоры. Что сказала, что надо было сказать иначе.
Зинаида Сергеевна отложила блокнот.
— Галя, я тебя знаю давно. Ты не глупая женщина. Скажи мне прямо, что происходит.
И Галина Петровна вдруг обнаружила, что говорит. Не так, как говорила с Мариной, с оглядкой и смягчениями. Просто говорит. Про творог, про ночное молчание, про привычку оправдываться. Про флоксы.
Зинаида Сергеевна слушала и не перебивала.
— Ты когда-нибудь думала, что это не нормально? — спросила она, когда Галина Петровна замолчала. — Не в смысле нравственно, а в смысле, что тебе от этого плохо?
— Я думала, что это просто жизнь.
— Жизнь разная бывает. — Зинаида Сергеевна снова взяла блокнот. — Я дам тебе одну фамилию. Это психолог, она работает в Туле, я её знаю лично. Молодая, но умная. Попробуй сходить.
— Зинаида Сергеевна, мне шестьдесят два года. Что я пойду к психологу.
— Вот именно поэтому и пойди. Потому что в тридцать, может, само рассосалось бы. А в шестьдесят два уже не рассасывается само.
Галину Петровну звали именно так, полностью, а не Галкой и не Галочкой, с самого детства. Мать говорила, что имя должно быть весомым, чтобы человек знал, что он есть. Галина Петровна Смирнова, в девичестве Орлова. Родилась в Калуге, выросла там же, переехала в Тулу после замужества. Проработала тридцать лет учителем русского языка и литературы в обычной общеобразовательной школе. Вышла на пенсию пять лет назад. Тихо. Без торжества. Просто последний день в классе, цветы от восьмиклассников, и всё.
Она любила эту работу. Любила, когда дети вдруг начинали чувствовать текст. Когда кто-нибудь из тех, от кого не ждёшь, вдруг говорит что-то настоящее про книжного героя, и ты понимаешь, что это не про героя. Это про себя.
Она думала об этом в поезде обратно в Тулу. Бумажка с фамилией психолога лежала в кармане плаща. Звали психолога Анна Витальевна Крюкова.
Виктор встретил её дома молча. Разогрел суп, который сам, видимо, варил два дня, потому что суп был странный, с перловкой, которую Виктор никогда не варил.
— Что это? — спросила Галина Петровна.
— Суп.
— Из чего?
— Из того, что было.
Она попробовала. Суп был, честно говоря, неплохой.
— Вкусно, — сказала она.
Виктор посмотрел на неё с подозрением, как будто она над ним смеялась. Потом снова взял свою газету.
— Как Марина?
— Хорошо. Артём уже большой совсем.
— Скоро в школу.
— В сентябре.
— Уже говорил это.
— Ты спросил снова.
Он ничего не ответил. Галина Петровна доела суп, вымыла тарелку и ушла в спальню. Достала из кармана бумажку. Анна Витальевна Крюкова. Телефон был написан от руки, ровным докторским почерком.
Она позвонила через три дня. Долго держала телефон в руках, потом решила, что глупее некуда, и набрала.
— Алло?
— Здравствуйте. Мне дала ваш номер Зинаида Сергеевна… я хотела бы записаться.
— Конечно. Как вас зовут?
— Галина Петровна.
— Очень хорошо, Галина Петровна. Скажите, вы примерно понимаете, с чем хотите разобраться, или пока просто посмотреть?
— Пока просто посмотреть, — сказала Галина Петровна. И добавила, сама не зная зачем: — Мне шестьдесят два года, если это важно.
— Важно всё, что вы считаете нужным сказать, — ответила Анна Витальевна. — Запишу вас на среду, в четыре?
Кабинет психолога находился в центре Тулы, в старом доме с высокими потолками. Галина Петровна шла туда и думала, что скажет, если встретит кого-нибудь знакомого. Ничего не придумала. Решила, что если встретит, скажет правду. Иду к специалисту. Взрослый человек, имею право.
Анна Витальевна оказалась лет сорока, негромкой, с короткими волосами и очень внимательными глазами. В кабинете было два кресла и низкий столик с водой. Больше ничего лишнего.
— Рассказывайте, — сказала она просто.
И Галина Петровна снова рассказывала. На этот раз дольше. И по-другому. Потому что Анна Витальевна задавала вопросы, и каждый вопрос открывал что-то, что Галина Петровна считала закрытым.
— Когда вы говорите, что Виктор смотрит поверх очков, что вы в этот момент чувствуете?
— Неловкость.
— Чуть точнее. Как будто что именно?
— Как будто сделала что-то не так.
— Всегда?
— Почти всегда.
— А вы сделали что-то не так?
— Нет. Просто принесла продукты.
— Значит, ощущение не связано с тем, что произошло на самом деле.
Галина Петровна остановилась на этом. Это казалось таким простым, что становилось непонятно, почему она сама не дошла до этого за тридцать восемь лет.
— Когда это началось? — спросила Анна Витальевна. — Давно вы себя так чувствуете рядом с ним?
— Не с самого начала. В начале было по-другому.
— Как?
— Легче, — сказала Галина Петровна. И поправила себя: — Нет, не легче. Интереснее. Он был очень уверенный, и мне это нравилось. Я сама была… не очень уверенная. Думала, что он знает, как надо.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что он просто всегда так говорит. Что знает. Это не всегда правда.
— Когда вы это поняли?
— Давно. Но понять и принять это разные вещи.
Анна Витальевна кивнула.
— Галина Петровна, я хочу вам сказать кое-что, и вы можете с этим не согласиться. То, что вы описываете, это не просто сложный характер или тяжёлый период. Это называется систематическим обесцениванием. Когда один человек постоянно, пусть и без злого умысла, даёт другому сигнал, что его выбор, его мысли, его ощущения немного меньше значат. И человек начинает в это верить.
— Но он же не специально.
— Возможно. Но вопрос не в его намерении. Вопрос в том, что происходит с вами.
Галина Петровна смотрела в окно. На улице был апрель, и тополь за стеклом уже немного зеленел.
— Что мне теперь делать с этим? — спросила она.
— Для начала, просто знать. Понимание это уже изменение. Не большое, но настоящее.
Домой она шла пешком, хотя можно было сесть на автобус. Шла и думала о том, что Анна Витальевна назвала словом «обесценивание». Слово было незнакомое в этом смысле. Обесценивание денег Галина Петровна знала. Обесценивание труда знала. А вот чтобы человека.
Хотя почему незнакомое. Она знала это всем телом. Просто не знала, как называется.
На следующий приём она пришла через две недели. И ещё через две. И ещё. К лету она ходила к Анне Витальевне каждые две недели, и каждый раз уходила с ощущением, которое трудно было назвать. Не лучше, не хуже. Скорее, яснее.
В июне приехала Марина с Артёмом. Стас остался в Москве по работе. Они провели у Галины Петровны и Виктора десять дней, и это были странные дни. Артём с утра до вечера гонял мяч во дворе. Виктор с Мариной разговаривали о чём-то на веранде, и разговоры были длинные, иногда негромкие. Галина Петровна не прислушивалась.
Однажды вечером Марина застала её за тем, что она перебирала старые фотографии. Не для чего-то конкретного, просто так. Нашла альбом, начала смотреть.
— Это вы когда? — Марина присела рядом и взяла фотографию.
— Год не помню. Где-то в начале. Ещё до тебя.
На фотографии они с Виктором стояли где-то у воды. Виктор смеялся. Галина Петровна тоже, хотя смотрела не в камеру, а куда-то в сторону. Как будто что-то увидела.
— Ты была красивая, — сказала Марина.
— Была?
— Ну, ты и сейчас. Я имею в виду, молодая.
— Двадцать четыре. Мы только год как поженились.
— Он смеётся здесь. Он редко смеётся.
— Смеялся раньше чаще.
Марина положила фотографию обратно.
— Мама, как у тебя дела? По-настоящему.
— Я хожу к психологу, — сказала Галина Петровна. Она не планировала это говорить. Просто сказала.
Марина на секунду замерла.
— Давно?
— С апреля.
— И как?
— Странно. Но помогает.
— Помогает как?
— Я стала лучше понимать некоторые вещи. Про себя. Про то, почему я так живу.
Марина долго смотрела на неё.
— Ты ему сказала?
— Нет.
— Скажешь?
— Не знаю. Наверное, нет.
— Почему?
— Потому что он скажет, что это лишние траты, и что нормальные люди разбираются со своими проблемами сами.
— А ты что ответишь?
Галина Петровна убрала альбом обратно на полку.
— Ещё не знаю, — сказала она. — Но я уже думаю о том, что отвечу. Раньше бы не думала. Просто согласилась.
В июле случилось то, что Галина Петровна потом долго вспоминала. Они с Виктором поехали на дачу. Дача была небольшая, в двадцати километрах от города, с деревянным домом и участком, который Виктор ежегодно называл запущенным, а Галина Петровна ежегодно приводила в порядок. Флоксы, посаженные в прошлом году, разрослись. Они цвели у самого забора, розовые и белые, немного лохматые, точно такие, какими она их хотела.
Виктор прошёл мимо.
— Сорняки надо выпропивать вдоль забора, — сказал он. — Совсем зарос.
— Это не сорняки. Это флоксы.
— Флоксы тоже занимают место.
— Место есть.
Он остановился. Посмотрел на неё. Потом на флоксы. Потом снова на неё.
— Что с тобой последнее время?
— Что ты имеешь в виду?
— Ты стала… другая. Споришь.
— Я всегда спорила.
— Нет. — Он покачал головой. — Ты раньше говорила своё, и если я отвечал, ты замолкала. А теперь не замолкаешь.
Галина Петровна почувствовала что-то в груди. Не тревогу. Скорее, непривычную устойчивость.
— Наверное, мне есть что сказать, — ответила она.
— Это Марина тебя накрутила?
— Никто меня не накручивал. Я сама думаю.
Он смотрел на неё ещё немного, потом пошёл в дом. Галина Петровна осталась у забора. Потрогала один цветок, осторожно, двумя пальцами. Лепестки были живые и немного влажные от утренней росы.
Августовский приём у Анны Витальевны получился другим.
— Вы что-то изменили в поведении, — сказала психолог. — Я слышу это в том, как вы говорите.
— Я начала не соглашаться сразу. Не скандалить, просто не соглашаться.
— И что происходит?
— Он удивляется. И немного злится. Но не сильно. Скорее, теряется.
— Как вы на это реагируете?
— Сначала хочется отступить. Привычка. Но я держусь.
— Тяжело?
— Очень. Это как идти против ветра, который всегда дул в одну сторону. Ты привыкла, что он так дует, и вдруг идёшь поперёк.
Анна Витальевна улыбнулась.
— Хорошее сравнение.
— Я же учитель литературы. Образы мои.
Они обе засмеялись. Галина Петровна заметила, что смеётся легко, и удивилась этому. Раньше она смеялась редко. Не потому что не было смешного. Просто где-то внутри всегда сидела осторожность.
— Галина Петровна, я хочу спросить вас кое о чём личном. Если не хотите отвечать, не нужно.
— Спрашивайте.
— Вы думали о том, как вы хотите жить дальше? Не про Виктора, про себя. Что вам нужно, чтобы чувствовать себя… живой?
Слово «живой» оказалось тяжёлым.
— Думала, — сказала Галина Петровна. — Я хочу писать.
— Что?
— Не знаю ещё. Когда работала в школе, иногда писала что-то. Не для кого, просто так. Заметки, рассказы. Потом перестала. Виктор как-то прочитал один рассказ и сказал, что это любительщина. И я убрала тетрадь.
— Давно?
— Лет пятнадцать назад.
— Тетрадь ещё существует?
— Я думаю, да. Где-то в шкафу.
— Найдите её, — сказала Анна Витальевна просто.
Тетрадь нашлась в октябре, когда Галина Петровна разбирала верхнюю полку шкафа в спальне. Она была в синей обложке, обычная школьная тетрадь, только толстая. Галина Петровна открыла её и прочитала первую строчку первой записи. Строчка была простая. «Осень в этом году началась неожиданно, как обычно».
Она засмеялась. Потом немного поплакала. Потом пошла на кухню, налила себе чаю и снова открыла тетрадь.
В ноябре она написала маленький рассказ. Не для кого. Просто так. Он был про женщину, которая сажает цветы, а ей говорят, что цветы это бессмысленно. Женщина в рассказе была не Галина Петровна, но и не совсем не она.
Марина звонила в ту же неделю.
— Мама, ты как?
— Пишу.
— Что?
— Рассказ. Маленький.
Пауза.
— Правда?
— Правда. Не смейся.
— Я не смеюсь. Я рада. Покажешь?
— Посмотрим.
— Мама, а папа знает?
— Нет.
— Ты скажешь ему?
Галина Петровна посмотрела в окно. Ноябрь был серый, и тополь за окном стоял голый, и воробьи сидели на нём нахохленные. Но Галина Петровна смотрела не на воробьёв, а на небо за ними. Оно было не серое, а скорее белое, молочное, такое бывает только в ноябре.
— Я скажу ему, что пишу. Не покажу, наверное. Но скажу.
— И что ты думаешь, он ответит?
— Что-нибудь скажет. Я уже не так боюсь того, что он скажет.
— Это большое дело, мама.
— Я знаю.
В декабре Галина Петровна сказала Виктору.
Они сидели после ужина, он с газетой, она с тетрадью. Он посмотрел на тетрадь и ничего не спросил. Потом всё-таки спросил.
— Что это у тебя?
— Пишу.
— Что?
— Рассказы.
Он опустил газету. Посмотрел на неё внимательно, без поверх очков, просто прямо.
— Давно?
— С осени.
— Почему не говорила?
— Не знала, стоит ли.
— Почему не стоит?
Вот это был неожиданный вопрос. Галина Петровна подняла на него глаза.
— Ты когда-то сказал, что это любительщина.
Виктор нахмурился.
— Когда это?
— Лет пятнадцать назад. Ты прочитал один рассказ и сказал, что это любительщина.
Он молчал. По его лицу было видно, что он не помнит. Совсем не помнит, и это его смущает.
— Я не думаю, что хотел тебя обидеть, — сказал он наконец.
— Я знаю, что не хотел.
— Значит, ты пятнадцать лет не писала из-за одного слова?
— Из-за многих слов. Это просто одно, которое я запомнила точно.
Снова молчание. Виктор сложил газету, отложил на стол. Это было необычно. Он редко откладывал газету просто так.
— Покажешь когда-нибудь?
— Не знаю.
— Ладно. — Он встал. — Чаю сделать?
— Сделай.
Он пошёл на кухню. Галина Петровна смотрела ему вслед и думала, что вот так, наверное, и устроена жизнь. Не большими объяснениями, а маленькими точками, в которых что-то едва заметно меняется.
Меняется или нет, она ещё не знала.
Январь начался со звонка Марины.
— Мама, мы со Стасом думаем, может, вы с папой к нам на новый год в следующем году? Артём уже большой, ему интересно с дедушкой.
— Спрошу папу.
— Ты сама как?
— Я с удовольствием бы.
— Тогда уговаривай папу.
Галина Петровна засмеялась.
— Марин, у меня к тебе вопрос. Тот рисунок на холодильнике, где семья. Там есть оранжевый человечек без шеи.
— Ну да. Это же ты.
— Я так и думала. Он самый маленький.
— Мама, он не самый маленький. Он просто нарисован посередине. Артём говорит, что серединный это самый важный.
Галина Петровна помолчала.
— Серединный?
— Ну да. Он всегда так говорит. Серединный, значит, держит всех.
— Семилетний человек?
— Семилетние иногда знают больше взрослых. Кстати, мама. Я хочу тебе сказать кое-что.
— Говори.
— Я горжусь тобой. Ты не обязана была ничего менять. В твоём возрасте легче оставить всё как есть. Но ты не оставила. Это правда смело.
Галина Петровна долго молчала. За окном январь, и тополь снова занесён снегом, и воробьи опять нахохлились.
— Я ещё не знаю, что получится, — сказала она наконец.
— Никто не знает заранее. Это нормально.
— Марина, а ты… ты счастлива? Сама?
— Сама? — Марина, кажется, не ожидала этого вопроса. — В целом да. Бывают дни трудные. Стас не всегда понимает. Артём выматывает. Работа. Но в целом да.
— Хорошо. Я рада.
— Мама, а ты? Ты счастлива?
Галина Петровна подумала. Честно, не торопясь.
— Я не знаю, что такое счастье точно. Раньше думала, что знаю. Теперь думаю, что это не состояние, а что-то, что бывает иногда. Короткими кусками.
— И у тебя бывает?
— Бывает. Когда пишу. Когда читаю что-то хорошее. Когда вспоминаю флоксы.
— Флоксы, — повторила Марина. — Мама, ты обязательно должна их снова посадить. В этом году.
— Посажу.
— Побольше.
— Побольше.
Они помолчали. Такое молчание между матерью и дочерью, в котором много всего сказано уже, и ещё много не сказано, и не нужно торопиться.
Потом Марина сказала:
— Мама, можно один глупый вопрос?
— Задавай.
— Если бы ты тогда, в двадцать четыре года, знала всё, что знаешь сейчас. Ты бы всё равно вышла за папу?
Галина Петровна снова подумала. И опять честно.
— Не знаю, — сказала она. — Наверное, это неправильный вопрос. Потому что если бы я не вышла, не было бы тебя. А ты есть. И Артём есть. И флоксы.
— И что ты будешь делать дальше?
— Жить. Писать. Ходить к Анне Витальевне. Перестать бояться слова «любительщина».
— Мама.
— Что?
— Ты мне покажешь рассказ в конце концов?
Галина Петровна посмотрела на тетрадь, которая лежала на подоконнике, на свету.
— Покажу, — сказала она. — Когда будет готов.
— А когда будет готов?
— Это мне решать, Мариночка. Это мне.
В феврале она записалась на курсы. Не психологические и не медицинские. Литературные. В городском культурном центре, раз в неделю по четвергам, небольшая группа взрослых людей, которые пишут. Галина Петровна пришла первый раз и сидела тихо весь вечер, слушала других, не читала своего. Потом шла домой пешком и думала, что всё это, наверное, глупо в шестьдесят два года начинать что-то новое.
Потом подумала, что нет. Не глупо. Просто непривычно. А непривычное и глупое это разные вещи. Их она теперь различала.
Виктор спросил, когда она пришла.
— Опять к своему психологу?
— Нет. На литературный кружок.
Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже умела читать. Не злость. Растерянность.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Зачем тебе это?
— Потому что мне интересно.
Он кивнул. Медленно, как человек, который переваривает что-то новое и не знает, как к этому отнестись.
— Ну и хорошо, — сказал он наконец. — Поешь? Я картошку сварил.
— Поем.
Она разделась, повесила пальто, прошла на кухню. Картошка была нормальная, не такая странная, как тот перловый суп. Виктор сидел напротив и смотрел в свою тарелку.
— Там далеко, этот кружок?
— Пешком полчаса.
— По темноте ходишь?
— В феврале рано темнеет. Но там фонари.
— Можно было бы автобусом.
— Можно. Но я предпочитаю пешком. Мне нравится идти пешком и думать.
Он снова кивнул. И снова промолчал. Но молчание было другое. В нём не было того привычного давления. Скорее, что-то осторожное, как будто человек подбирает слова и пока ещё не нашёл нужных.
— Галь, — сказал он вдруг.
— Что?
— Я… — Он остановился. Поморщился. Снова начал: — Я, наверное, бываю тяжёлый.
Галина Петровна отложила вилку.
— Бываешь, — сказала она. Просто. Без смягчений.
— Я не специально.
— Я знаю.
— Просто я привык, что всё должно быть как надо. И когда не как надо, меня раздражает.
— Витя, «как надо» это твоё понятие. Не всеобщее.
— Я понимаю.
— Понимаешь?
— Начинаю. — Он поднял на неё глаза. — Ты поэтому к психологу ходила?
— Отчасти.
— И что тебе там говорят?
— Меня учат слышать себя. Что я чувствую, чего хочу, что мне важно.
— А раньше ты не слышала?
Галина Петровна взяла вилку обратно.
— Раньше я слышала. Но не считала это важным.
Он долго молчал. Потом встал, убрал свою тарелку.
— Я думаю, нам, может, поговорить надо. По-настоящему. — Он стоял у раковины и смотрел в окно, не на неё. — Но я не умею так. Я не умею говорить вот так про всё это.
— Я знаю, что не умеешь.
— Ты умеешь?
— Учусь.
Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, странным взглядом.
— Может, вместе поучимся?
Галина Петровна не ответила сразу. Она смотрела на него и думала о фотографии, где они стоят у воды и он смеётся, а она смотрит куда-то в сторону. О тетради в синей обложке. О флоксах, которые выросли вопреки. О рисунке Артёма, где оранжевый человечек без шеи стоит в середине и держит всех.
О том, что Анна Витальевна в прошлый раз сказала: изменить можно только себя. Другого изменить нельзя. Но иногда, когда меняешься ты, что-то начинает меняться вокруг. Не всегда. Не обязательно. Но иногда.
Она ещё не знала, тот ли это случай.
Виктор смотрел на неё и ждал.
— Можно попробовать, — сказала она наконец.
Он кивнул. Сел обратно за стол. Потянулся к чайнику.
— Чаю хочешь?
— Хочу.
Он разлил по кружкам. Его большую синюю. Её маленькую белую. Поставил между ними вазочку с печеньем, которое она купила вчера. Печенье было с маком.
Галина Петровна взяла кружку и согрела руки.
За окном февраль. Тополь в снегу. И где-то на даче, под замёрзшей землёй, спали луковицы флоксов. Розовых и белых, немного лохматых. Весной они снова выйдут. Она это знала точно.
Виктор открыл было рот, потом закрыл. Потом всё-таки спросил.
— Расскажешь мне когда-нибудь, что пишешь?
— Когда буду готова.
— А когда будешь готова?
Она посмотрела на него поверх своей маленькой белой кружки.
— Это мне решать, Витя.
Он моргнул. Потом тихо сказал:
— Хорошо.
И они оба замолчали. Но молчание было другое.
