— Ты хоть понимаешь, что я устала? — Ольга говорила тихо, но именно эта тихость была хуже любого крика. Она стояла у шкафа и складывала вещи в большой клетчатый чемодан, который они покупали вместе лет десять назад в переходе у вокзала. — Двадцать два года. Двадцать два года я жду, когда что-то изменится.
Андрей сидел на кухне. Табуретка под ним слегка скрипела, когда он переносил вес с одной ноги на другую. Он не вставал. Не шёл в комнату. Смотрел на свои руки, на въевшуюся в костяшки пальцев морилку, которую не отмыть никаким мылом.
— Я слышу тебя, — сказал он.
— Слышишь. — Она усмехнулась, и в этой усмешке не было злости. Только усталость, ровная и давняя, как пятно на обоях. — Ты всегда слышишь. И ничего не делаешь.
— Что я должен делать, Оль?
Она вышла на кухню с блузкой в руках, сложила её аккуратно, положила на стол рядом с его локтем.
— Роман предложил мне переехать к нему.
Андрей поднял глаза.
— Давно?
— Три недели назад.
Он кивнул. Медленно, как будто проверял, не болит ли шея.
— И ты всё это время думала.
— Да.
— И решила.
— Да.
Он встал. Подошёл к окну. За окном была улица, которую он знал наизусть: вот магазин с оранжевой вывеской, вот тополь с обломанной веткой, вот соседский мальчик гоняет мяч об стену. Всё это было так же, как вчера. И позавчера. И год назад.
— Роман это который? — спросил он, хотя знал.
— Тот, что строительная компания. Мы познакомились на корпоративе у Светы.
— У него особняк за городом.
— Да.
Андрей помолчал. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Катя знает?
— Я позвоню ей сегодня вечером.
Катя. Двадцать лет, учится в педагогическом, снимает комнату с подругой. Позвонит ей вечером. Как будто это можно вот так — позвонить вечером.
— Хорошо, — сказал Андрей.
— Ты даже не спросишь ничего?
Он обернулся. Посмотрел на неё. Ольга была в старом свитере, волосы забраны наспех, под глазами тени. Красивая. Всегда была красивой, просто они оба как-то перестали это замечать.
— А что спрашивать, Оль? Ты уже решила.
Она опустила взгляд.
— Андрей. Ты хороший человек. Правда. Но я не могу больше считать копейки до зарплаты. Не могу больше в этой квартире, где батареи стучат всю зиму и лифт не работает через раз. Мне пятьдесят лет через три года. Понимаешь? Пятьдесят.
— Понимаю.
— Я не хочу так.
— Понимаю, — повторил он.
Она постояла ещё немного. Потом пошла в комнату, и оттуда снова донёсся звук застёжки чемодана.
Андрей сел обратно на табуретку. Налил себе чай, который уже давно остыл. Выпил.
Когда хлопнула дверь, он не вздрогнул. Просто сидел и смотрел на блузку, которую она оставила на столе. Белая, с мелкими пуговицами. Наверное, не влезла в чемодан.
Музей, где работал Андрей, стоял в центре города, в старом здании с лепниной на фасаде. Андрей занимал мастерскую в подвале. Не в хорошем смысле слова подвал, а в самом обычном: низкие потолки, узкие окошки под самым потолком, через которые видны были только ноги прохожих. Но он давно привык. Ему там нравилось. Там пахло деревом, лаком, старым клеем, и этот запах был ему как воздух.
Он реставрировал мебель. Не ремонтировал, а именно реставрировал, это разные вещи. Ремонт это когда берут сломанное и чинят. Реставрация это когда берут то, что казалось безнадёжным, и возвращают ему то, чем оно было. Андрей умел это делать так, что опытные люди не могли найти следов вмешательства. Руководство музея это ценило, но не настолько, чтобы поднять зарплату выше шестидесяти тысяч.
В первые дни после ухода Ольги он работал дольше обычного. Приходил к открытию, уходил, когда уборщица тётя Зина начинала греметь ведром в коридоре и говорила: «Андрей Николаевич, я гасить буду». Дома он ел что попало, спал плохо, разговаривал сам с собой вполголоса, что раньше за ним не водилось.
Катя позвонила через три дня после того, как мать ей сообщила.
— Пап. Ты как?
— Нормально, — сказал он.
— Нормально это как?
— Работаю. Ем. Сплю.
Она помолчала.
— Пап, я могу приехать на выходных.
— Не надо. У тебя зачёты.
— Зачёты подождут.
— Не надо, Кать. Правда. Я справляюсь.
Она не верила, он слышал это по голосу. Но настаивать не стала. Они оба знали, что Андрей не из тех, кто позволяет себя жалеть. Не потому что гордый, а потому что жалость ему была как чужая одежда, не по размеру.
Тем временем у Ольги началась другая жизнь. Особняк Романа стоял в тридцати километрах от города, за высоким забором с видеокамерами. Дом был большой, из стекла и серого камня, с гаражом на три машины и бассейном, который по осени закрывали специальным покрытием. Внутри всё было сделано дорого и правильно, как в журнале: мраморные полы, высокие потолки, встроенная техника, которую Ольга первую неделю не могла освоить, потому что у каждого прибора было по два пульта.
Роман был моложавый мужчина пятидесяти двух лет, с ровным загаром и манерой смотреть поверх головы собеседника, когда думал о своём. Он был не злой. Просто занятой. Утром уезжал в семь, возвращался в девять вечера, иногда позже. Садился к ноутбуку. Ольга приносила ему ужин, он ел рассеянно, листал что-то, кивал в ответ на её слова.
— Роман, ты меня слушаешь?
— Слушаю. Ты говорила про Свету.
— Я говорила про дочку.
— Ну да, — говорил он и переводил взгляд на экран.
Ольга шла в спальню. Спальня была огромная, с окнами в сад. Ложилась на кровать с ортопедическим матрасом за сто восемьдесят тысяч рублей. Смотрела в потолок.
Потолок был ровный, белый, без единого пятна. В хрущёвке над кроватью шло трещиной по штукатурке, Андрей всё собирался заделать, да так и не собрался. Ольга иногда смотрела на эту трещину и думала про разное. Здесь смотреть было не на что.
Через месяц после ухода Ольги в мастерскую Андрея спустился незнакомый человек. Невысокий, в хорошем пальто, с кожаной папкой под мышкой. Огляделся, увидел Андрея, который стоял у верстака и шкурил боковую стенку комода девятнадцатого века.
— Андрей Николаевич? — спросил незнакомец.
— Он самый.
— Меня зовут Павел. Я из Москвы. Дизайн исторических интерьеров. — Он протянул визитку. — Мне вас рекомендовал Соколов из Эрмитажа.
Андрей взял визитку, посмотрел, положил на верстак.
— Чем могу?
— Я видел вашу работу. Секретер, который вы восстанавливали для частного коллекционера в Петербурге. Три года назад.
— Помню.
— Это была блестящая работа.
Андрей пожал плечами.
— Работа как работа.
Павел улыбнулся. У него была улыбка человека, привыкшего к тому, что его слова принимают с благодарностью, и немного удивлённого, когда этого не происходит.
— Андрей Николаевич, у меня есть предложение. Один клиент хочет восстановить обеденный стол, восемнадцатый век, французская работа. Стол достался ему от деда, состояние плачевное. Но я смотрел на него, и там есть что спасать. Очень много есть что спасать.
— Покажите фотографии.
Павел открыл папку. Андрей взял листы. Долго смотрел. Провёл пальцем по снимку, как будто мог так почувствовать дерево.
— Орех, — сказал он. — Под всем этим слоем краски орех.
— Именно.
— Сколько времени дают?
— Сколько нужно. Клиент не торопит. Но платит хорошо.
— Насколько хорошо?
Павел назвал сумму. Андрей помолчал.
— Это за одну работу?
— За одну.
Это было больше, чем он получал в музее за три месяца. Он снова взял фотографии, ещё раз посмотрел. Стол был покорёжен, перекрашен в советское время в противный коричневый цвет, одна нога подпилена, царга треснувшая. Но под всем этим что-то было. Андрей умел это видеть, это умение было у него как шестое чувство.
— Хорошо, — сказал он. — Привозите.
Стол привезли через неделю. Андрей снял слои краски не торопясь, слой за слоем, как снимают бинты с давней раны. Под советским коричневым оказался советский же жёлтый. Под жёлтым что-то вроде олифы. А под олифой открылось дерево такого цвета и такой текстуры, что Андрей остановился и просто постоял рядом минуты три, ничего не делая.
Тётя Зина заглядывала в мастерскую и говорила:
— Красивый, да?
— Красивый, — соглашался Андрей.
— Жалко, что в музее не останется.
— Жалко.
Он работал над столом два с половиной месяца. Склеил царгу так, что шов не прощупывался пальцем. Выровнял ногу, подобрав орех той же породы и того же возраста из своего запаса. Восстановил маркетри на столешнице, кропотливо, вставка за вставкой, подбирая шпон по цвету и направлению волокна. К концу работы у него болела спина и резало глаза от долгого напряжённого смотрения, но стол стоял у него в мастерской и выглядел так, как будто его вчера сделали во Франции и сегодня привезли.
Павел приехал принимать работу. Стоял долго, ходил вокруг, трогал.
— Андрей Николаевич, — сказал он наконец.
— Что?
— Я занимаюсь этим двадцать лет. Я видел очень многих хороших мастеров. Но вы делаете что-то другое.
Андрей вытер руки ветошью.
— Что именно?
— Не знаю, как объяснить. Как будто вещь сама себя вспоминает под вашими руками. Как будто вы не реставрируете, а возвращаете ей память.
Андрей посмотрел на него. Павел говорил без лести, это чувствовалось. Говорил как человек, который сам удивлён тому, что произносит.
— Это просто руки и опыт, — сказал Андрей.
— Нет, — ответил Павел. — Это не просто.
Деньги Андрей получил на карту в тот же день. Вечером зашёл в магазин, купил нормального мяса, бутылку хорошего кофе и сыр, который раньше казался ему слишком дорогим. Дома поджарил мясо, сварил кофе, съел за маленьким кухонным столом, один, в тишине. Батареи в этот вечер почему-то не стучали.
Ему позвонила Катя.
— Пап, ты чего такой бодрый?
— Ничего. Поел нормально.
— Что случилось?
Он рассказал ей про стол, про Павла, про деньги. Катя слушала, и он слышал, как она улыбается.
— Пап, я так рада.
— Да ладно, чего радоваться.
— Нет, правда. Ты же всегда говорил, что хочешь работать вот так. Свободно.
Он не говорил. Он думал это, но вслух не говорил. Но Катя почему-то знала.
Павел начал давать ему заказы один за другим. Не много, не спеша, но регулярно. Через полгода Андрей арендовал маленькую мастерскую отдельно от музея, в старом доме недалеко от парка. Потолки там были высокие, окна большие, и дерево лежало правильно, в проветриваемом помещении. Он уволился из музея тихо, без скандала, директор пожал ему руку и сказал, что всегда рад принять назад. Андрей кивнул, хотя оба знали, что не вернётся.
В мастерскую пришла Мария примерно через восемь месяцев после того, как Ольга ушла. Пришла не случайно, её привёл Павел, который говорил, что у Марии есть галерея прикладного искусства и она ищет мастеров для постоянного сотрудничества.
Мария была невысокая, сорок два года, коротко стриженная, в льняном пиджаке и очках с простой тонкой оправой. Она вошла, огляделась так, как оглядываются люди, которые умеют смотреть, то есть не быстро и не показно, а неторопливо и всерьёз.
— Здесь хорошо пахнет, — сказала она.
— Лак и дерево, — ответил Андрей.
— Я знаю. Мой дед был столяр. Я выросла в этом запахе.
Она подошла к комоду, над которым он работал. Наклонилась. Посмотрела.
— Можно потрогать?
— Вот здесь можно, — он показал, — здесь ещё нет.
Она провела пальцами по боковой стенке. Медленно, внимательно.
— Это была бедная семья, — сказала вдруг.
Андрей поднял взгляд.
— Почему вы так думаете?
— Вот эта накладка, видите? Её делали позже, другая рука. Когда не хватало денег на ремонт, люди часто сами что-то добавляли, как умели. Такая накладка это почти история семьи.
Он смотрел на неё с интересом, который не успел скрыть.
— Вы разбираетесь.
— Немного. — Она распрямилась. — Я прежде всего понимаю, когда вещь несёт в себе жизнь. Ваши вещи несут.
— Павел говорил про память.
— Павел романтик. Я прагматик. Я говорю о рынке. Люди платят за вещи с историей.
Они разговаривали ещё час. Потом ещё. Потом Андрей предложил чай, она согласилась. Они пили чай на подоконнике, потому что никакого стола для чаепитий в мастерской не было, и говорили про дерево, про города, про то, почему орех лучше дуба в определённых условиях и хуже в других. Мария говорила коротко и точно, без лишних слов, и слушала так же, как смотрела на комод, серьёзно и неторопливо.
Когда она уходила, он спросил:
— Вы замужем?
Она обернулась. Посмотрела на него с лёгким удивлением, но без обиды.
— Была. Уже нет. А вы?
— Тоже был. Тоже уже нет.
Она кивнула. Надела пальто. Взяла сумку.
— Я позвоню насчёт контракта с галереей.
— Хорошо, — сказал он.
Она позвонила через два дня. И потом они виделись часто, сначала по делу, потом просто так, когда дело оказывалось предлогом, который никто не озвучивал.
Ольга увидела фотографию в интернете случайно. Она искала что-то совсем другое, а выскочила статья в каком-то дизайнерском журнале онлайн: «Мастер, возвращающий мебели память». Там была фотография стола, того самого французского стола, и рядом фотография Андрея, который стоял в мастерской и смотрел в объектив спокойно и без улыбки. Статья была небольшая, но написана с уважением. Там были слова «исключительное мастерство» и «редкий талант» и «один из немногих в стране, кто умеет это делать именно так».
Ольга прочитала дважды.
Потом закрыла телефон. Потом снова открыла и перечитала.
Она сидела в большой гостиной на диване из натуральной кожи, за окном был ровный газон с автополивом, в доме было тепло и тихо. Роман был в командировке в Екатеринбурге. Приедет послезавтра. Или через три дня, он уточнит.
Ольга положила телефон на кожаную подушку рядом с собой. Подумала. Встала. Пошла на кухню, которая была размером больше, чем вся их квартира в хрущёвке. Поставила чайник. Смотрела на него, пока он кипел.
Андрей в мастерской ничего про эту статью не знал. Павел ему потом сказал, уже после. А пока Андрей занимался новым заказом. К нему обратились из частного музея в соседнем регионе с просьбой восстановить три предмета обстановки из дворянской усадьбы. Работы было много. Он брал её с удовольствием.
Мария иногда приходила в мастерскую просто так, без повода. Садилась на подоконник и молчала, пока он работал. Это не мешало. Наоборот. Она умела молчать так, что тишина от этого не пустела, а как будто прибавлялась в объёме.
— Ты не скучаешь по ней? — спросила она однажды.
Он не сразу понял, о ком.
— По Ольге?
— Да.
Он думал.
— Скучаю по тому, как было раньше. Когда ещё ничего не накопилось. А по тому, что было последние лет пять, нет.
— Что накопилось?
— Усталость. Её усталость. Я видел её, но не знал, что с ней делать. Думал, пройдёт. Не прошло.
Мария молчала.
— Она была права? — спросила она потом.
— В чём?
— Что жизнь была тяжёлой.
Он поставил инструмент, повернулся к ней.
— Была. Денег не хватало. Квартира маленькая. Я работал за копейки. Всё это было. Но я не понимаю, когда говорят, что это главное. Для меня это никогда не было главным.
— Для неё было.
— Да, — согласился он просто. — Для неё было.
Мария смотрела на него.
— Тебе не горько?
Он взял инструмент обратно.
— Горько. Но не злоба. Горечь это другое.
Осень сменилась зимой. Зима пришла рано, в ноябре уже лежал снег. Андрей ходил на работу в мастерскую в старом пуховике, который уже лоснился на рукавах. Мария как-то сказала: «Купи новый», он ответил: «Этот ещё греет». Она засмеялась, покачала головой.
У Ольги в особняке была вся одежда новая. Роман давал карточку и говорил: «Купи себе что нужно». Она ездила в торговый центр в городе, ходила по магазинам, которые раньше обходила стороной, потому что там цены начинались с того, что у неё было на всю неделю. Брала вещи, примеряла. Иногда брала что-то, привозила домой, вешала в гардеробную и больше не надевала.
Однажды она позвонила Кате. Катя взяла трубку не сразу.
— Привет, мам.
— Привет. Как ты?
— Нормально. Сессия скоро.
— Ты не голодаешь там?
— Нет, мам. Всё хорошо.
Помолчали.
— Ты папу видела?
— Виделись на прошлой неделе, он приезжал.
— Как он?
Катя помолчала немного дольше, чем требовалось для ответа.
— Хорошо. У него много заказов. Он купил новый рубанок какой-то особенный, долго мне про него объяснял. — Она засмеялась. — Я ничего не поняла, но слушала.
— Рада за него.
— Мам.
— Что?
— Ты там в порядке?
— Конечно.
— Точно?
— Кать, у меня всё хорошо. Правда.
Катя снова помолчала.
— Ладно. Звони, если что.
Ольга положила трубку. Вышла на террасу, хотя на улице было минус восемь. Постояла. Смотрела на ровный заснеженный газон, на аккуратно подстриженные кусты, которые садовник обмотал специальным укрывным материалом. Всё было ухожено. Всё было правильно.
В феврале Павел позвонил Андрею и сказал:
— Есть разговор важный. Приедешь в Москву?
— Зачем?
— Объясню при встрече. Это хорошо, не беспокойся.
Андрей приехал. Они встретились в кафе недалеко от Арбата. Павел заказал кофе, раскрыл ноутбук.
— Смотри. В марте в Москве будет аукцион антикварной мебели и предметов интерьера. Серьёзный, не барахолка. Туда отбирают и покупают люди с деньгами. И туда можно выставить твой стол.
— Это не мой стол.
— Клиент согласился. Я с ним говорил. Он хочет продать, а часть выручки готов дать тебе как мастеру.
Андрей взял чашку. Подержал.
— Сколько, по-твоему, он может стоить?
— На таких аукционах столы этого периода и такого состояния уходят от трёх до восьми миллионов.
Андрей поставил чашку обратно.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно. Я занимаюсь этим рынком давно. Твоя реставрация добавила к нему как минимум половину стоимости, Андрей. Может быть, больше.
Андрей смотрел в окно. По Арбату шли люди, кто-то нёс огромный рюкзак, кто-то тащил санки с ребёнком.
— Хорошо, — сказал он. — Пробуем.
Аукцион проходил в марте, в субботу, в здании, которое Андрей не знал, но которое оказалось именно таким, как он воображал: высокие потолки, старый паркет, запах кофе и осторожно приоткрытых кошельков. Людей было много, и большинство из них были одеты так, как Андрей одевался только когда шёл в театр, куда он почти не ходил.
Стол стоял в числе других предметов, накрытый стеклом и с табличкой. Андрей подошёл к нему. Постоял рядом. Провёл взглядом по столешнице. Столу было хорошо. Он выглядел достойно, именно так, как должна выглядеть вещь, которую вернули к жизни.
Рядом остановилась пара. Мужчина внушительный, в дорогом костюме, с ровным загаром и манерой смотреть поверх голов. Женщина рядом с ним в сером пальто с меховым воротником. Красивая. Усталая.
Андрей посмотрел на женщину.
Женщина посмотрела на него.
Они стояли так несколько секунд.
— Здравствуй, Ольга. — Андрей даже не улыбнулся.
Она побледнела. Или нет, не побледнела, просто что-то в её лице перегруппировалось, как бывает, когда человек усилием воли восстанавливает выражение, которое слетело.
— Андрей. — Она тоже не улыбнулась. — Ты здесь по делу?
— По делу.
Роман смотрел на него с коротким недоумением, с каким смотрят на незнакомых людей, которые неожиданно заводят разговор.
— Познакомь, — сказал Роман Ольге.
Она медленно повернулась к нему.
— Это Андрей. Мой бывший муж.
— А. — Роман кивнул и протянул руку. — Роман.
Андрей пожал руку. Ладонь у Романа была сухая и крепкая.
— Ты тоже смотришь что-нибудь купить? — спросил Роман уже с другим интересом, деловым. — Или продаёшь?
— Этот стол мой, — сказал Андрей просто.
Роман посмотрел на табличку.
— Твой как реставратора?
— Да.
Роман снова взглянул на стол. Потом на Андрея. Потом опять на стол. Было видно, что он что-то прикидывает внутри, быстро, как привычный счётчик.
— Хорошая работа, — сказал он.
— Спасибо.
Ольга стояла между ними и смотрела на стол. Она смотрела на маркетри столешницы, которое Андрей собирал кусочек за кусочком, и на ногу, которую он подобрал так точно, что разница между старым и новым была видна только специалисту с лупой, и на цвет дерева, живой, тёплый, как будто дерево дышало.
— Ты сам это сделал, — сказала она.
Не спросила. Сказала.
— Да.
— Он был совсем разбитый?
— Совсем.
Она кивнула.
Их позвали на места. Аукцион начинался. Они разошлись в разные стороны, Андрей сел в середине зала, Ольга с Романом ближе к краю.
Торги шли неторопливо, как это бывает в таких местах. Андрей сидел, сцепив руки на коленях, и ждал своего стола. Он был совершенно спокоен, или почти совершенно, только пальцы были слишком плотно сцеплены.
Стол объявили. Ведущий сказал несколько слов про период, про состояние, про реставрацию высочайшего класса. Назвал начальную цену. Андрей видел, как в зале начали поднимать таблички. Медленно сначала, потом быстрее. Цена шла вверх.
Когда цена перевалила за пять миллионов, в зале стало тише. Осталось двое: кто-то за спиной у Андрея и Роман.
Роман поднимал табличку без суеты. Как человек, который давно привык к тому, что деньги это просто инструмент. Шесть. Шесть двести. Шесть пятьсот. Семь.
Человек за спиной опустил табличку.
— Семь миллионов, — произнёс ведущий. — Раз. Два. Три. Продано.
Роман кивнул, как кивают после рядовой сделки. Ольга рядом с ним сидела ровно. Андрей видел её профиль.
После аукциона в фойе был фуршет. Люди двигались с бокалами, разговаривали, смеялись. Андрей взял сок, встал у окна. К нему подошёл Павел, крепко пожал руку, сказал что-то восторженное. Потом подошли ещё люди, которых он не знал, говорили про работу, оставляли визитки. Он отвечал, смотрел, запоминал.
Ольга подошла к нему, когда рядом никого не было. Роман стоял в другом конце зала и разговаривал с кем-то.
— Поздравляю, — сказала она.
— Спасибо.
Она держала бокал двумя руками, как держат что-то, что может выскользнуть.
— Ты счастлив?
Он подумал.
— Пожалуй, да.
Она смотрела на него.
— Ты изменился.
— Наверное.
— Нет, правда. Ты другой.
— Человек меняется, — сказал он.
Она помолчала. Опустила взгляд на бокал.
— Андрей. Я хочу сказать.
— Не надо, Оль.
— Нет, я.
— Правда не надо. Всё нормально.
Она подняла глаза. В них было что-то, что он не стал разбирать.
— Ты меня не простил.
— Простил. Давно. Это не в том дело.
— А в чём?
Он немного помолчал. Спокойно. Без злобы и без горечи, уже без горечи.
— Просто это другая жизнь. Та, что была. Это было в другой жизни.
Она кивнула. Медленно.
— Ты с кем-то? — спросила она потом.
— С кем-то.
— Хорошо.
— И у тебя всё хорошо, — сказал он. Не вопрос, просто слова.
Она не ответила.
К ней подошёл Роман, взял её под руку.
— Нам надо ехать. — Он кивнул Андрею. — Удачи. Хорошая работа.
— Спасибо, — ответил Андрей.
Он смотрел, как они уходят. Ольга не обернулась. Только у самой двери чуть замедлила шаг, но не остановилась. Вышла. Роман придержал ей дверь.
Машина у Романа была большая, тёмная. Водитель вышел, открыл заднюю дверь. Они сели.
Ехали молча. За окном была ночная Москва, огни, мокрый снег, люди под зонтами.
— Сколько ты за него заплатил? — спросила Ольга.
— За стол? Семь.
— Семь миллионов.
— Да. Хорошая инвестиция. Такие вещи растут в цене.
Ольга смотрела в окно.
— Ты знал, что он это сделал? Что эта его работа?
— Нет. Откуда.
Она помолчала.
— Он работал в музее за шестьдесят тысяч, — сказала она.
— Бывает, — ответил Роман. Он уже смотрел в телефон.
Ольга повернулась к нему. Смотрела секунду, две. Потом снова отвернулась к окну.
Машина ехала. Москва кончалась, начиналось шоссе. Фонари редели.
— Роман.
— М?
— Ты меня любишь?
Он оторвался от телефона. Посмотрел на неё с лёгким удивлением, как смотрят на вопрос, которого не ожидали в данный момент.
— Ольга, что за вопросы на ночь глядя.
Она кивнула. Отвернулась.
Снег за окном шёл уже не мокрый. Стал сухим, мелким, ложился на асфальт и сразу таял.
Андрей в это время ехал на такси к гостинице. Он оставался в Москве до завтра. Мария знала, она должна была прилететь утром из другого города, где была по делам галереи. Они договорились встретиться на завтрак.
Он смотрел в окно на тот же ночной город, что и Ольга, только с другой стороны. Телефон молчал. Он не включал музыку. Просто ехал и смотрел, и думал ни о чём конкретном, просто так, как думается, когда устал но не тяжело, а хорошо.
Ему вдруг вспомнился стол. Каким он был, когда привезли. Корка краски, сломанная нога, треснувшая царга. И каким стал. Это не было метафорой, он не думал о себе, он просто вспомнил стол. Но воспоминание было тёплым.
Утром они с Марией сидели в кафе около гостиницы. Она приехала с небольшой дорожной сумкой, в той же льняной куртке, только под ней был свитер. Выглядела немного усталой после раннего рейса, но глаза были живые.
Официант принёс кофе и яйца.
— Ну как? — спросила она.
— Ушёл за семь.
Она подняла брови.
— Семь миллионов?
— Да.
Она подумала секунду. Потом улыбнулась. Не широко, но по-настоящему.
— Поздравляю.
— Спасибо. — Он взял кофе. — Там ещё был один момент.
— Какой?
— Ольга. Она была там с Романом. Он и купил стол.
Мария смотрела на него.
— Ничего себе.
— Да.
— И как?
— Нормально. Поговорили немного. Всё спокойно.
Мария помолчала. Намазала хлеб маслом. Спросила, не поднимая взгляда:
— Ты думал о ней потом? Вечером?
— Думал, — ответил он честно.
— Что думал?
Он поставил чашку.
— Думал, что она правда устала. Что это было настоящим. Её усталость.
— И?
— И что это не значит, что она была права.
Мария подняла взгляд.
— А что значит?
— Что бывает так. Человек устаёт по-настоящему, и делает что-то, и оказывается не там, где думал.
Мария смотрела на него долго.
— Ты её жалеешь?
Андрей взял вилку. Подумал.
— Наверное.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю, — сказал он. — Просто так есть.
Мария кивнула. Взяла кофе.
За окном кафе шёл снег, уже мартовский, неуверенный. Прохожие шли быстро, подняв воротники. Обычное утро, обычный город, обычные люди.
— Ты хочешь вернуться сегодня или завтра? — спросила Мария.
— Сегодня. У меня работа стоит.
— Что за работа?
— Бюро. Карельская берёза, начало двадцатого века. Замки все сорваны, кто-то варварски вскрывал. Петли надо менять. — Он покачал головой. — Петли подобрать правильные, это целая история.
Мария слушала. Смотрела на него. В её взгляде было что-то тихое и внимательное.
— Ты всегда так рассказываешь про работу, — сказала она.
— Как?
— Как будто это живые люди.
Он посмотрел в окно.
— Ну, это почти так и есть.
Она взяла кофе. Он взял кофе. Они молчали, и молчание было ненапряжённым, как бывает между людьми, которым не нужно заполнять тишину.
— Андрей, — сказала она через минуту.
— Что?
— Я вчера думала.
— О чём?
Она поставила чашку. Посмотрела на него прямо.
— О том, что галерее нужен постоянный мастер. Не на контракте, а как партнёр. Чтобы работать вместе постоянно. Я думала тебе предложить.
Он смотрел на неё.
— Это деловое предложение?
— Деловое, — сказала она. И не добавила ничего, но в паузе было что-то ещё, что она не назвала вслух.
Андрей помолчал немного.
— Надо подумать.
— Конечно.
— Но, наверное, да.
Она кивнула. Спокойно, как человек, который не суетится ни когда соглашаются, ни когда отказывают.
— Хорошо, — сказала она. — Допивай кофе. У нас ещё полчаса до твоего поезда.
