— Галя, открывай. Мы приехали.
Галина Сергеевна только поставила пакет на пол в прихожей. Пальто ещё на плечах, сумка ещё на локте. Она вернулась с работы двадцать минут назад позже обычного, потому что Анна Петровна попросила задержаться, переписать ценники на противовирусные. Ноги гудели. В голове ещё плавал запах аптеки, тот особый запах, смесь картона и чего-то медицинского, который она давно перестала замечать, но после долгой смены он почему-то появлялся снова.
Звонок раздался в тот момент, когда она уже думала о чае.
— Галя, открывай. Долго ты там?
Голос был знакомый. Очень знакомый. Настолько, что Галина Сергеевна на секунду замерла, держась за пуговицу пальто. Потом нажала на переговорное устройство.
— Кто?
— Это Виктор. С Ириной. Открывай, разговор есть.
Виктору Николаевичу было пятьдесят четыре года. Они развелись два года назад после двадцати трёх лет совместной жизни. Галина Сергеевна тогда думала, что самое сложное позади. Оказалось, самое сложное всегда где-то впереди, за следующим поворотом.
Она нажала кнопку.
Пока они поднимались, она успела снять пальто и повесить его на крючок. Крючок был один из тех старых, с завитком, которые она купила на рынке лет пятнадцать назад. Три рубля штука. Тогда казалось, что это временно, потом повесит нормальную вешалку. Так и не повесила.
В дверь не позвонили. Постучали. Виктор всегда стучал кулаком, три раза, отрывисто. За двадцать три года она выучила этот стук наизусть.
Она открыла.
Виктор стоял в коридоре в новой куртке, тёмно-синей, с молнией на груди. Куртка явно была не его выбор. Рядом с ним стояла Ирина. Галина Сергеевна видела её раньше только на фотографиях в телефоне сына. На фотографиях она казалась моложе. Сейчас, вживую, в узких брюках и белом пуховике, выглядела на свои тридцать восемь, может, чуть меньше. Светлые волосы, подведённые брови, взгляд быстрый, оценивающий.
— Проходите, — сказала Галина Сергеевна.
Не потому что хотела. Просто потому что иначе не бывает. Человек стоит у тебя на пороге, ты говоришь «проходите».
Ирина прошла первой. Она сразу огляделась. Прихожая была небольшая, метра три с половиной от силы. Галина Сергеевна давно это знала и давно смирилась. На стенах висели обои фабрики «Лиловый слон», тёмные, с едва заметным рисунком, что-то вроде стилизованных листьев. Купила их шесть лет назад, когда делала ремонт. Тогда казалось, что тёмный цвет сделает прихожую уютнее.
— Господи, — сказала Ирина. Не Галине Сергеевне, а как будто самой себе, но достаточно громко, чтобы слышали все. — Это как обувная коробка. И обои… Виктор, ты говорил, что квартира нормальная.
— Ира. — Виктор не договорил.
— Нет, я просто говорю. Три метра и тёмные обои. Здесь вообще света нет. Нужно всё менять.
Галина Сергеевна стояла у стены и смотрела на неё. Не с раздражением. Просто смотрела.
— Чай будете? — спросила она.
— Нет. — Виктор посмотрел на неё. — Галя, мы не чай пить приехали. Я тебе звонил на прошлой неделе, ты не брала трубку.
— Брала. Сбросила.
— Ну вот. Поэтому мы здесь. Разговор серьёзный. Можем в комнате сесть?
Они прошли в гостиную. Галина Сергеевна шла последней, включила свет. Гостиная была обычная, среднестатистическая, такая, какая бывает в панельных домах 90-х. Старый сервант «Дубок» у стены, с застеклёнными полками, на которых стояли чашки, книги, маленькая фигурка слона, которую Галина Сергеевна привезла откуда-то с юга ещё в молодости. Диван из экокожи, тёмно-коричневый, купленный три года назад. Она тогда долго выбирала, ездила в три магазина. На окне шторы, плотные, бежевые. На полу ковёр, не новый, но чистый.
В углу, у серванта, лежали игрушки. Кубики, маленький грузовик, неразбериха из мягких деталей какого-то конструктора. Внук Артём приходил в пятницу, ему три с половиной года, и у него была привычка оставлять игрушки везде.
Ирина посмотрела на игрушки.
— Это нужно убрать, — сказала она.
— Это Артёмкино, — ответила Галина Сергеевна.
— Я понимаю. Но здесь будет мой гардероб. Сервант тоже придётся вынести, там у меня платья. Я занимаюсь спортом, у меня много спортивной одежды. Шкаф в спальне маленький.
Галина Сергеевна медленно опустилась в кресло, которое стояло сбоку от дивана. Кресло было старое, досталось ещё от матери. Мягкое, с подлокотниками, обитое тканью в мелкую клетку. Оно не вписывалось в интерьер. Никогда не вписывалось. Галина Сергеевна его никуда не убирала.
— Виктор, — сказала она, — объясни мне, что происходит.
Виктор сел на диван. Ирина осталась стоять, прошлась вдоль серванта, посмотрела на чашки за стеклом. Взяла одну, белую с синим ободком, осмотрела, поставила обратно.
— Галя, — начал Виктор. Он говорил ровно, даже как-то заготовленно, как будто репетировал по дороге. — Ты знаешь, что у нас с Ириной семья. Ей нужно жильё. Нам нужно жильё. Я думал об этом, советовался. Квартира наша была общая, мы её делили в разводе. Я хочу, чтобы ты съехала. Мы въезжаем.
Галина Сергеевна молчала секунды три.
— Виктор, ты помнишь, что мы подписали два года назад?
— Помню.
— Тогда зачем ты это говоришь?
— Потому что тот договор, — он сделал паузу, — это, в общем, просто бумага. Бумагу можно признать недействительной. Тем более что мой экземпляр я порвал. Выбросил. Нет экземпляра, нет договора.
Галина Сергеевна посмотрела на него. На лице у него было то выражение, которое она знала давно, ещё с тех времён, когда он убеждал её, что задержался у Гриши, а не где-то ещё. Такое уверенное выражение, которое держалось до тех пор, пока не начинали говорить конкретные слова.
— Виктор, нотариальный договор, то соглашение, которое мы подписали у нотариуса, это не просто листок бумаги. Это документ, который зарегистрирован. У нотариуса есть копия. В реестре есть запись. У меня есть мой экземпляр. Твой экземпляр для этого не нужен.
— Суд разберётся.
— Суд разберётся, — согласилась она. — Только ты подумай хорошо, прежде чем идти в суд.
Ирина перестала ходить по комнате. Она остановилась у окна и повернулась к ним обоими.
— Вить, она просто тянет время. Скажи ей конкретно.
— Я и говорю конкретно.
— Нет. Ты вокруг ходишь. — Ирина посмотрела на Галину Сергеевну. — Слушайте, я вам объясню просто. У Виктора есть право на эту квартиру. Он в ней жил двадцать лет. Мы сейчас снимаем комнату, это неудобно, это дорого. Эта квартира большая, вам одной незачем. Вы можете переехать к сыну или снять что-то поменьше. Мы вас не выбрасываем на улицу. Просто нужно войти в положение.
— В чьё положение? — спросила Галина Сергеевна.
— В наше.
— Понятно.
Она встала с кресла. Пошла к серванту, открыла нижнюю дверцу, достала оттуда папку. Обычная папка, синяя, с резинкой. Она держала там документы, которые, как она однажды сказала сыну, должны быть всегда под рукой. Сын тогда сказал, что она слишком осторожная. Она ответила, что осторожность никогда не помешала.
— Вот, — она положила папку на стол, не открывая. — Это моя копия соглашения. Зарегистрировано, заверено. Два года назад Виктор добровольно, вот тут его подпись, отказался от своей доли в этой квартире.
— Я это знаю, — сказал Виктор.
— И взамен, — продолжала Галина Сергеевна, — взамен получил дачный участок с домом в СНТ «Берёзка», шесть соток, дом восемьдесят квадратов. Построенный, обустроенный. И автомобиль «Корвет-М», две тысячи двадцатого года, в хорошем состоянии.
Ирина молчала.
— Это был честный обмен, — сказала Галина Сергеевна. — Квартира мне, дача и машина ему. Так и записано.
В комнате стало тихо. Не та тишина, которая бывает, когда нечего сказать. Другая. Когда что-то только начинает доходить до человека, и он ещё не решил, что с этим делать.
Ирина посмотрела на Виктора.
— Подожди, — сказала она медленно. — Ты говорил, что дачи нет. Что ты её обменял.
Виктор не ответил.
— Виктор. — Голос у неё стал другим. Без той уверенности, с которой она входила. — Ты говорил, что у тебя нет никакой дачи, что всё общее имущество забрала она. Ты так говорил.
— Ира, потом.
— Не потом. Сейчас. — Она сделала шаг к нему. — И машина? Ты говорил, что машину она продала.
— Машину я разбил, — сказал Виктор. Произнёс это как-то буднично, как будто речь шла о разбитой кружке.
— Когда?
— Год назад. Почти год.
— А дача?
Он помолчал.
— Я отдал её. Ну, обменял. Была история одна, долг, нужно было закрыть. Это уже неважно.
— Неважно? — Ирина смотрела на него. — Ты мне рассказывал, что у тебя нет жилья, потому что бывшая жена всё забрала. Ты это рассказывал, Витя. Я слышала. Мои родители слышали. Я из-за этого переехала к тебе в ту комнату.
— Ира, не здесь.
— А где? — Голос у неё пошёл вверх. — Дома у нас нет, потому что ты снимаешь комнату у дядьки за городом. Дачи нет. Машины нет. Что есть?
— Ирина, — сказал Виктор.
— Что?
Галина Сергеевна стояла у серванта. Она не встревала. Просто смотрела на эту сцену, как смотрят на то, что происходит само по себе и без твоего участия.
— Виктор, — сказала она негромко, — ты помнишь, что у нас ещё один вопрос открытый?
Он посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то. Он понял, про что она.
— Какой вопрос? — спросила Ирина.
— Алименты, — сказала Галина Сергеевна. — У нас с Виктором дочь. Ей двадцать два, она на заочном учится, работает, но всё равно. По соглашению он платит алименты, пока она не закончит учёбу. Последний раз он платил два года назад. До этого платил нерегулярно, урывками. Сейчас за два года набежала сумма.
— Сколько? — спросила Ирина. Она спрашивала уже не Виктора. Она спрашивала Галину Сергеевну, как будто та была единственным человеком в комнате, которому можно верить.
— Если считать с учётом просрочки и накопленного долга, — Галина Сергеевна говорила ровно, без эмоций, — это около семисот тысяч. Чуть меньше, чем приличная подержанная иномарка.
Ирина медленно опустилась на край дивана.
— Ты говорил, что платишь, — сказала она Виктору. Тихо. Совсем тихо.
— Я платил.
— Два года назад. — Ирина повторила это так, как будто проверяла, правильно ли расслышала.
— Обстоятельства сложились.
— Обстоятельства. — Она кивнула. Медленно. — Значит, нет дачи. Нет машины. Есть долг по алиментам. И ты пришёл сюда требовать квартиру, которую добровольно отдал.
— Я не отдавал, я подписал под давлением.
— Виктор. — Галина Сергеевна взяла папку со стола. — Нотариус фиксирует добровольность. Свидетели были. Ты сам читал текст, потом подписал. Про давление ты сейчас придумал.
— Откуда ты знаешь, что я придумал?
— Потому что я была там же. И помню.
Она открыла папку, полистала. Нашла нужную страницу, положила на стол так, чтобы было видно.
— Вот подпись. Вот дата. Вот формулировка: «добровольно, без принуждения». Стандартная нотариальная формулировка, её вписывают, когда человек подтверждает, что действует сам.
Виктор смотрел на бумагу.
— Галь, — сказал он. — Ну, Галь. Ну не нужно так. Мы же люди.
— Мы люди. Поэтому я тебе говорю прямо. Если ты пойдёшь в суд с этим требованием, я сразу же подам заявление о взыскании долга по алиментам. Весь долг, за весь срок, с процентами за просрочку. Это мой законный способ. Я имею право.
— Ты не пойдёшь.
— Пойду, — сказала она просто. Без угрозы, без повышения голоса. Просто сообщила факт.
Ирина встала с дивана. Она одёрнула пуховик, посмотрела на Виктора долгим взглядом. Потом снова на Галину Сергеевну.
— Значит, у него нет ни дачи, ни машины, — сказала она. — Есть долг. И нет квартиры.
— Да, — ответила Галина Сергеевна.
— И он пришёл сюда, думая что…
— Не знаю, что он думал.
Ирина подняла сумку с пола, где она её оставила, входя. Белая сумка, модная, с металлической застёжкой. Она надела её на плечо.
— Виктор, — сказала она. — Выйди.
— Ира…
— Выйди, я сказала.
Виктор поднялся. Он был на полголовы выше Галины Сергеевны. Она это всегда помнила, как помнят ненужные вещи. Двадцать три года рядом с человеком, это много. Это очень много, на самом деле.
— Галь, — сказал он у двери комнаты.
— Да.
— Ты… — Он не договорил. Посмотрел на ковёр. Посмотрел на сервант. На кубики Артёмкины в углу. — Ладно.
Он вышел. Ирина пошла за ним, но на пороге комнаты остановилась.
— Слушайте, — сказала она Галине Сергеевне. Уже без той интонации, с которой пришла. Просто сказала, как говорят, когда человек думает вслух. — Я не знала. Ничего этого не знала.
— Я понимаю, — сказала Галина Сергеевна.
— Он говорил, что вы всё забрали. Что он ушёл ни с чем.
— Он ушёл с дачей и машиной.
— Я понимаю. — Ирина кивнула. — Извините, что мы…
— Не нужно.
Ирина вышла. В прихожей несколько секунд было что-то слышно, потом Галина Сергеевна услышала её голос, острый, сдавленный:
— Ты меня обманул. Ты просто обманул меня, понимаешь? Я всем говорила, что у нас будет своё жильё. Мама моя знает. Подруги знают. Ты никто просто.
— Ира, тише.
— Не тише. Мне тихо надоело жить.
Хлопнула дверь.
Не громко. Но плотно.
Галина Сергеевна постояла ещё минуту в гостиной. Потом прошла в прихожую. Там никого не было. Коврик у порога был немного сдвинут, видимо, кто-то задел. Она поправила его ногой.
Вернулась на кухню. Поставила чайник. Пока он грелся, разобрала пакет с продуктами. Сметана, хлеб, немного сыра, пакет кефира. Кефир она убрала в холодильник, сыр нарезала на доске. Подумала, что надо было купить ещё огурец, но забыла.
Чайник свистнул.
Она налила воду в кружку, но чай не стала делать. Просто выпила горячую воду. Маленькими глотками. Это старая привычка, ещё от матери. Мать говорила, что горячая вода успокаивает лучше любого чая.
За окном было темно. Апрель, но темнело всё ещё рано.
Она стояла у окна с кружкой. Внизу проехала машина, осветила фарами мокрый асфальт. Потом ещё одна. Двор был пустой.
Она не думала об Ирине. Она не думала о Викторе. Она думала о том, что завтра в аптеке придёт новая партия, нужно будет разложить по ячейкам, и у неё с утра голова. И что Артём придёт в пятницу, надо купить ему новый пазл, прошлый он уже собирает в полминуты.
Потом всё-таки заварила чай.
Села за стол.
Было тихо.
Тишина в квартире всегда была своя, ни на что не похожая. Галина Сергеевна её знала. Знала, как скрипит батарея в правом углу гостиной. Знала, что холодильник гудит чуть громче по ночам. Знала, что в коридоре, если не закрыть форточку на кухне, немного сквозит.
Она выпила чай. Вымыла кружку. Легла спать.
Утром пошла на работу.
Это был обычный день.
Прошло несколько недель. Потом ещё несколько.
Однажды в мае позвонила Людмила Афанасьевна, их общая знакомая ещё с тех времён, когда Галина Сергеевна была замужем. Людмила Афанасьевна жила в соседнем доме, знала и Виктора, и всех его приятелей, и вообще знала всё обо всех, это был такой тип человека, безобидный, но всеведущий.
— Галь, — сказала она с той интонацией, которая означала: я знаю что-то интересное. — Ты в курсе, что Витька твой теперь комнату снимает? У бабы Нюры, в хрущёвке на Садовой.
— Нет, не знала.
— Ириша его выгнала. Через неделю после того, как они к тебе приходили. Мне соседка рассказала, которая с ней знакома. Ирина, говорят, вещи его на лестницу выставила прямо.
— Понятно, — сказала Галина Сергеевна.
— Не жалко?
— Людмила, мне нужно ужин готовить.
— Ну я просто. — Людмила Афанасьевна немного помолчала. — Кредит ему, говорят, не дают. Нигде. С долгами-то. Мается человек.
— Он сам выбирал.
— Это да. Это так. Но всё равно.
— Людмила, я перезвоню.
Она отключила телефон. Постояла на кухне. Посмотрела в окно. Май в этом году был хороший, зелень вышла рано, и двор был густой, почти летний.
Что-то она почувствовала в тот момент. Только это была не радость. И не жалость. Что-то между. Усталость, может быть. Или просто понимание того, что вот, закрылась какая-то глава. Не красиво, не как в книжках, а вот так, по-живому. Человек снимает комнату у бабушки в хрущёвке. Кредит не дают. И нет ни дачи, ни машины. И в суд, конечно, он не пошёл. Это Галина Сергеевна знала точно, потому что ей бы уже пришла какая-нибудь бумага, если бы пошёл.
Тихо всё закончилось.
Она вернулась в гостиную.
Сервант «Дубок» стоял на своём месте. За стеклом всё то же: чашки, книги, маленький слон с юга. Она открыла дверцу, взяла слона. Подержала в руках. Поставила обратно.
Потом села на диван из экокожи. Диван был жёсткий, Галина Сергеевна всегда это знала, он выглядел хорошо, но сидеть на нём долго было неудобно. Она купила его потому, что хотелось чего-то нового, чего-то своего уже, не того, что было при муже. А теперь сидела на нём и думала, что, в общем, зря купила. Не по ней диван. Мягкий бы лучше, тканевый, как у матери.
На стене в гостиной обои были такие же, как в прихожей. «Лиловый слон», тёмные, с листьями. Шесть лет им. Галина Сергеевна смотрела на них.
Ирина сказала: тёмные, нет света. Это было сказано как упрёк, как будто темнота в обоях, это чья-то вина. Но Галина Сергеевна, пока смотрела, вдруг подумала, что Ирина была, в общем-то, права. Не про квартиру, не про то, чтобы съезжала, это всё чушь. А вот про обои. Они и правда были тёмными. И прихожая в них была тёмной. И гостиная. Зимой это ещё куда ни шло, а вот летом, когда солнце, хотелось другого.
Она встала. Прошла по комнате. Посмотрела на стену у окна, где обои чуть приподнялись у плинтуса, совсем немного, едва заметно. Это давно было, ещё в прошлом году она собиралась подклеить, да откладывала.
Что-то она решила в тот момент. Не вслух, не громко. Просто так, внутри себя.
Можно переклеить.
Не потому что Ирина сказала. Не потому что Виктор бы одобрил или не одобрил. А просто потому что шесть лет этим обоям, и она уже и сама устала от темноты. И хочется чего-то светлого. Почему нет.
В следующую субботу она поехала в строительный. Ходила долго, смотрела каталоги. Продавец был молодой, терпеливый, показывал образцы. Она трогала каждый. Примеривала к стенам в уме.
Выбрала в итоге светло-серые, почти белые, с очень тихим геометрическим рисунком. Не кричащие, не торжественные. Просто светлые.
— Хороший выбор, — сказал продавец.
— Я знаю, — сказала она.
Взяла с запасом. Клей, шпатель. Подумала и взяла ещё валик для грунтовки, старый куда-то делся.
Дома выгрузила всё в прихожей. Посмотрела на рулоны. Много их было, тяжёлые.
Позвонил Дима, сын.
— Мам, ты чего в выходные делаешь?
— Обои клею.
Пауза.
— Одна?
— Почему одна. Попрошу Петровича с третьего этажа, если надо. Он помогает всегда.
— Мам, ну я могу приехать.
— Ты приедешь с Артёмом?
— Ну, наверное.
— Тогда не надо. Артём мне всё поклеит. — Она немного помолчала. — Вы лучше через неделю приедите, когда уже готово будет. Вот посмотришь.
— Хорошо. — Дима замолчал на секунду. — Мам, там всё нормально было? Ну, с папой?
— Нормально.
— Он больше не приходил?
— Нет.
— И что, вообще всё?
— Вообще всё, — сказала Галина Сергеевна. — Дима, у меня сейчас грунтовка в руках, я потом перезвоню.
Она положила трубку. В руках у неё никакой грунтовки не было, она просто стояла в прихожей и смотрела на стену. На тёмные обои с листьями.
Шесть лет.
Завтра воскресенье, можно начать с утра.
Она разулась. Повесила куртку на крючок с завитком. Прошла в кухню, поставила чайник.
Пока грелась вода, она вышла в гостиную. Посмотрела на диван из экокожи. Он стоял вдоль стены, тёмно-коричневый, жёсткий. Хорошо выглядит. Неудобный.
Можно убрать. Не сейчас, попозже. Не потому что кто-то сказал. Просто потому что есть у Людмилы Афанасьевны племянница, которая давно просила что-нибудь недорого. Можно отдать. А себе взять что-нибудь мягкое.
Чайник свистнул.
Она вернулась на кухню. Налила воду в кружку.
Горячая.
Подождала немного.
Выпила.
За окном майский вечер. Двор зелёный. Горит фонарь у подъезда, тот, что с прошлого лета немного мигает. Управляющая компания обещала починить и не чинит. Галина Сергеевна писала им уже два раза. Напишет третий.
Она думала об обоях. Думала о том, что надо будет сдвинуть сервант «Дубок», он тяжёлый. Может, Петрович поможет. Или всё-таки пусть Дима приедет заранее, до обоев. Артём пусть тоже придёт. Пусть ходит, путается под ногами с грузовиком своим. Это же хорошо.
Телефон лежал на столе. Она взяла его, нашла в контактах «Артём (через Диму)», это была карточка сына, по которой она иногда звонила, зная, что в итоге трубку возьмёт Дима, а потом передаст.
Набрала.
— Да, мам? — сразу ответил Дима. Быстро ответил, как будто ждал.
— Ты в пятницу сможешь? С Артёмом?
— Конечно.
— Помоги мне сервант сдвинуть. Я обои буду клеить.
— Хорошо.
— И Артёму скажи, что у бабушки новый пазл. Купила уже.
— Скажу. Мам…
— Что?
Дима помолчал.
— Ничего. Просто так. До пятницы.
— До пятницы, — сказала Галина Сергеевна.
Она положила телефон на стол. Допила остывшую воду из кружки. Вышла в коридор, постояла у стены с тёмными обоями.
Провела рукой по рисунку. Листья, стилизованные, едва различимые. Шесть лет она на них смотрела. Привыкла. Это была её квартира, её стены, её шесть лет.
Завтра воскресенье.
Можно начать с утра.
Развод и раздел квартиры, это всегда больше, чем просто бумаги и суммы. Это вещи, обои, запах кухни утром, скрип батареи. Это всё то, что остаётся. Когда Галина Сергеевна думала об этом, то думала не о том, правильно ли она поступила, защитив своё жильё. Об этом не думала совсем. Просто знала, что квартира её. Что нотариальный договор, тот документ, который они с Виктором подписали два года назад у нотариуса, подписали по-человечески, по-взрослому, был честным. Не она его придумала. Они оба. Дача и машина в обмен на долю в квартире. Он взял, что хотел. Она взяла, что хотела. Так бывает.
Что с этим дальше стало, это его история. Не её.
Бывший муж требует жильё, это звучит страшно, пока не знаешь, что у тебя есть все бумаги и спокойная голова. Права на квартиру после развода, это не абстракция. Это папка в нижней дверце серванта «Дубок». Это реестровая запись у нотариуса. Это конкретные слова в конкретном документе. Как защитить свою квартиру, не обязательно бежать на консультацию в панике. Иногда достаточно просто знать, что у тебя есть. И спокойно положить бумагу на стол.
Мужчина шантажирует бывшую жену жилплощадью, это тоже история не редкая. Галина Сергеевна работала в аптеке много лет. Через аптеку проходят люди всякие. И женщины с такими же историями тоже проходили. Приходят за успокоительным, говорят вполголоса: вот, развелась, он теперь грозит судом, что делать, если муж хочет отобрать жильё. Галина Сергеевна всегда говорила одно и то же. Идите к юристу, проверьте документы, не подписывайте ничего второпях. Больше ничего не говорила. Она фармацевт, не юрист. Но документы проверить советовала всегда.
Алименты за прошлые годы, это отдельная история. Долг копится тихо. Два года тишины, и вдруг оказывается, что там сумма, которую просто так не закроешь. Виктор, наверное, не думал об этом, когда ехал сюда с Ириной. Или думал, что Галина не будет подавать. Что постесняется. Что смолчит.
Он плохо её помнил.
Или хорошо помнил, но решил, что она изменилась.
Не изменилась.
Она прошла в ванную. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Пятьдесят два года. Усталые глаза после смены. Чёлка немного выросла, надо постричь. Морщины у глаз, небольшие, давние. Она к ним привыкла.
Нормальное лицо.
Её лицо.
Легла. Выключила свет.
Лежала в темноте и думала, что завтра всё-таки начнёт с прихожей. С прихожей начать проще, там меньше площадь, можно руку набить. Потом уже гостиная.
Подумала, что надо будет аккуратно снять те крючки с завитками. Они старые, но хорошие. Можно перевесить потом. Или оставить. Посмотреть.
Она не знала, одиноко ли ей. Этот вопрос она себе не задавала. Было много работы. Был Артём в пятницу. Была Людмила Афанасьевна с её новостями. Была аптека, были ценники, была партия, которую надо разложить по ячейкам. Было много всего.
В пятницу Дима поможет сдвинуть сервант.
В субботу можно начать клеить в гостиной.
К следующим выходным, если повезёт, уже всё будет готово.
Светло-серые обои. Почти белые.
