Тамара Степановна Кудряшова – женщина основательная, крупная, как говорят в народе, «в теле» – стояла у плиты и мешала в кастрюле щи. За окном шуршал октябрьский дождь, мелкий, нудный, будто кто-то сыпал с неба крупу через сито. Радио на холодильнике бубнило про какие-то там котировки, но Тамара Степановна не слушала – она прислушивалась к другому.
Третий день подряд из-за стены, из квартиры номер сорок семь, доносились тихие, но отчётливые звуки. Не скрежет, не стук – нет. Что-то другое. Будто кто-то скулил. Или плакал. Или – и от этой мысли у Тамары Степановны по спине пробегал холодок – звал на помощь.
– Мать честная, – прошептала она, выключая конфорку, и прижалась ухом к стене.
Тихо. Потом – опять. Тонкий, жалобный звук, от которого сердце сжималось, как тряпка в кулаке. Протяжный, тоскливый – будто душа за стенкой стонала.
– Нинка! – крикнула Тамара Степановна в коридор. – Нинка, поди сюда!
Нина – дочь, тридцати двух лет, незамужняя, с вечной книжкой подмышкой и вечным же выражением скептицизма на остром лице – появилась в дверях кухни.
– Чего, мам?
– Слышишь? Опять.
Нина закатила глаза – привычка, от которой Тамара Степановна каждый раз вздрагивала, – но подошла к стене и тоже приложила ухо.
Тишина. Долгая, как зимний вечер. А потом – вот оно. Тонкое, жалобное, надрывное «мяу». Даже не «мяу» – а какой-то хрип, полумяв-полустон, от которого у Нины дрогнули губы.
– Кошка, – сказала она тихо.
– Ну вот! – Тамара Степановна всплеснула руками. – Я же говорю! Третий день, Нинка! Третий день она там орёт!
Они переглянулись. За стеной жила Валентина Игоревна Махоткина – пенсионерка, бывший бухгалтер, женщина молчаливая, аккуратная, из тех, что здороваются кивком и тут же отводят глаза. У неё была кошка – серая, пушистая, с жёлтыми глазами, как два фонарика. Кошку звали Дуся. Тамара Степановна видела её иногда на балконе: Дуся сидела между горшками с геранью и щурилась на солнце с таким видом, словно вся эта вселенная была создана исключительно ради неё.
– А когда ты Махоткину последний раз видела? – спросила Нина.
Тамара Степановна задумалась. Поджала губы. Побарабанила пальцами по столу.
– Дак… это… в понедельник, что ли? Нет, в воскресенье! Точно, в воскресенье. Она мусор выносила. Я её ещё спросила: «Валентина Игоревна, у вас, часом, луку не найдётся?» А она говорит: «У меня только зелёный, сушёный». Вот.
– А сегодня пятница, – сказала Нина. – Пять дней, мам.
– Господи ты боже мой…
Тамара Степановна села на табуретку. Табуретка скрипнула – она всегда скрипела, Тамара Степановна каждый раз обещала себе подтянуть болты и каждый раз забывала.
– Может, уехала? – предположила она без особой уверенности.
– Куда ей ехать-то? – Нина пожала плечами. – Она же одна, как перст. Дочь в Краснодаре, внуки тоже. Кто её там ждёт среди недели?
– Ну, мало ли… Может, в больницу положили?
– А кошку заперла одну? Без воды, без еды?
Они снова замолчали. Из-за стены донёсся ещё один звук – и на этот раз Тамара Степановна не выдержала. Она поднялась, вытерла руки о фартук и решительно направилась в прихожую.
– Ты куда? – крикнула Нина.
– К Махоткиной. Позвоню.
Тамара Степановна вышла на лестничную площадку. Пахло сыростью и старой краской. Лампочка на этаже, как обычно, мигала – вот уже полгода мигала, и никто не менял, потому что в ТСЖ работали какие-то обормоты, которым до жильцов было столько же дела, сколько рыбе до велосипеда.
Она подошла к двери квартиры номер сорок семь. Дверь обычная, деревянная, обитая дерматином – тёмно-коричневым, потрескавшимся, с пуговицами. Такие двери ставили ещё при Брежневе, и они до сих пор стояли, как памятники эпохе – неказистые, но крепкие.
Тамара Степановна нажала кнопку звонка. Подождала. Нажала ещё раз. За дверью – тишина. Ни шагов, ни голоса. Только откуда-то издалека – или изнутри? – едва слышное «мяу».
Она постучала.
– Валентина Игоревна! Валентина Игоревна, откройте! Это соседка ваша, Кудряшова!
Ничего. Пусто. Мёртво.
Тамара Степановна наклонилась и посмотрела в замочную скважину. Темно. Потянула носом – пахло… нет, не пахло.
Она вернулась домой. Нина стояла в коридоре, скрестив руки на груди.
– Ну?
– Не открывает. Тишина. Нинка, надо что-то делать.
– Звони участковому.
– Участковому? – Тамара Степановна скривилась. – Да пока этот участковый раскачается… У нас прошлый раз Ковалёвы на третьем этаже всю ночь музыку играли – я три раза звонила, приехали только к утру, когда они сами угомонились. Нет, Нинка, тут по-другому надо.
– Как?
– Давай управдому позвоним. У него же ключи должны быть. Или нет… запасные ключи… Ой, я не помню, как это всё работает.
Нина достала телефон и начала искать номер управляющей компании. Тамара Степановна тем временем снова встала у стены и слушала. И каждый раз, когда из-за стенки доносился этот тихий, надломленный мяв, у неё щипало в глазах и дрожал подбородок.
Она вспомнила, как год назад, осенью, встретила Махоткину в подъезде. Та несла из магазина два пакета – тяжёлых, набитых – и остановилась на площадке отдышаться. Тамара Степановна тогда предложила помочь, и Валентина Игоревна – в кои-то веки – согласилась. Они вместе занесли пакеты в квартиру, и Тамара Степановна впервые увидела, как живёт соседка.
Чисто. Скромно. На стене – фотографии в рамках: молодая Валентина Игоревна с мужем, дочь-школьница с бантами, внуки на море. На подоконнике – герань, пышная, розовая. А на диване – Дуся. Лежала, раскинув лапы, и мурлыкала так громко, что казалось, в комнате работает маленький мотор.
– Моя компания, – сказала тогда Валентина Игоревна и улыбнулась. Улыбка у неё была тихая, как закатный свет – неяркая, но тёплая.
Тамара Степановна тогда ещё подумала: одна старуха с кошкой в двухкомнатной квартире. Дочь далеко. Друзей – если и есть – не видно. Телевизор да Дуся. И вся жизнь.
– Мам! – крикнула Нина из комнаты. – Дозвонилась. Управляйка говорит – у них ключей от квартир нет, это незаконно. Сказали – если подозрение, что человек в беде, надо вызывать полицию и МЧС.
– МЧС! – Тамара Степановна покачала головой. – Они мне дверь-то вышибут, а потом кто платить будет? Махоткина вернётся – а у неё ни двери, ни замка…
– Мам, а если она не вернётся?
Нина сказала это тихо, почти шёпотом, и Тамара Степановна замерла. Эта мысль – страшная, неуютная, как сквозняк в декабре – уже приходила ей в голову. Но она отгоняла её, как отгоняют муху: назойливую и нежеланную.
– Не говори так, – буркнула она. – Может, она просто… ну, к кому-то уехала. Вот только кошку забыла…
– Кошку не забывают, мам. Ты свою Маруську забыла бы?
У Тамары Степановны Маруськи не было – Маруська была давно, в детстве, в деревне у бабушки. Рыжая, лопоухая, с ободранным ухом и характером разбойницы. Но Нина была права: кошку не забывают. Кошка – это как часть тебя, как палец или ухо. Не отрежешь и не оставишь.
– Ладно, – сказала Тамара Степановна решительно. – Звони в полицию. Пусть приезжают. А я пока обойду соседей – может, кто что знает.
Она набросила куртку и вышла. На площадке четвёртого этажа – три квартиры: их сорок шестая, Махоткиной сорок седьмая и сорок восьмая, где жил Геннадий Петрович Лысенко, мужик пятидесяти с лишним лет, разведённый, работавший где-то на заводе и появлявшийся дома поздно, пахнущий металлом и табаком.
Тамара Степановна позвонила в сорок восьмую.
– Кто? – раздался хриплый голос из-за двери.
– Геннадий Петрович, это Кудряшова, соседка. Откройте на минуточку.
Дверь открылась. Лысенко стоял в трениках и майке-алкоголичке, босой, с сигаретой в зубах. За его спиной синел экран телевизора.
– Чего случилось? – спросил он без особого интереса.
– Геннадий Петрович, вы Махоткину видели? Из сорок седьмой?
– Махоткину? – Он почесал подбородок. – Не-а. А чего?
– Дак пять дней её нет. И кошка у неё там плачет. Слышите? Вот прислушайтесь.
Лысенко прислушался. Пожал плечами.
– Не слышу ничего.
– Ну как же не слышите! Через стенку – тихонько так, мявкает! Жалобно!
Лысенко затянулся сигаретой и выпустил дым в потолок.
– Тамара Степановна, у меня телевизор работает. Какая кошка? Может, у вас трубы гудят?
– Трубы! – обиделась Тамара Степановна. – Я кошек уж отличу, поверьте!
Лысенко вздохнул.
– Ну и что вы от меня хотите?
– Может, вы знаете, куда она делась? Может, «скорая» приезжала? Вы же рядом живёте!
– Я на работе с семи до семи, Тамара Степановна. Я тут только сплю. Ничего не видел, ничего не знаю. Извините.
Дверь закрылась. Тамара Степановна постояла, посмотрела на неё с укором и пошла вниз, на третий этаж.
Баба Клава из сорок третьей – вот кто знает всё. Баба Клава, Клавдия Ивановна Рожкова, восемьдесят два года, ноги больные, но язык – ой, язык у неё работал за двоих. Она сидела у окна с утра до ночи и смотрела во двор, как часовой на посту. Ничто не проходило мимо бабы Клавы – ни чужая машина, ни незнакомый человек, ни сосед с подозрительным пакетом.
– Махоткина? – переспросила баба Клава, впустив Тамару Степановну в прихожую, пахнущую валерьянкой и старыми обоями. – А, ну как же. Видела я её. В воскресенье. Она мусор вынесла и к подъезду пошла, а потом – нет, не видела.
– А «скорую» не вызывали к ней?
Баба Клава прищурилась. Глаза у неё были маленькие, колючие, как два гвоздика – всё замечали.
– «Скорую»… – протянула она. – Дак… нет. Не помню. Хотя… в понедельник вечером вроде что-то подъезжало к первому подъезду. Но я уже легла – не разглядела. Может, к Петровым, у них мальчишка болеет вечно.
– А Махоткина – она вообще с кем общалась? Может, подруга у неё, или…
– Какие подруги, Тамара! – Баба Клава махнула рукой. – Она же нелюдимая, Махоткина. Тихая, как мышь. Здравствуйте-до свидания – и всё. Дочь ей звонит раз в неделю, я слышала. Говорит всегда одно и то же: «Всё хорошо, Наташенька, не волнуйся, Дуся кушает, давление в норме». Вот и весь разговор.
Тамара Степановна вернулась домой, тяжело поднявшись по ступенькам. Нина сидела на кухне и пила чай.
– Полиция сказала – приедут. Но не прямо сейчас. У них там, говорят, «загруженность». Через час-полтора будут.
– Час-полтора! – Тамара Степановна снова села на скрипучую табуретку. – А кошка-то там… Нинка, она же пять дней без воды! Кошка без воды – это… это ж…
– Я знаю, мам. Я уже погуглила. Кошка без воды может три-четыре дня. Пять – это уже критично.
– Ой, батюшки…
Тамара Степановна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она представила себе эту Дусю – серую, пушистую, с жёлтыми фонариками-глазами – как она сидит в тёмной квартире, одна, без еды, без воды, не понимая, куда делась хозяйка.
– Нинка, я не могу ждать, – сказала Тамара Степановна. – Час-полтора – это она там ещё час-полтора будет… Может, замок попробовать?
– Мам, ты с ума сошла? Это же взлом.
– Какой взлом! Там животное погибает!
– Закон есть закон. Подожди полицию. Если она приедет, и никто не откроет – они имеют право вскрыть. А мы – нет.
Тамара Степановна замолчала, но спокойно сидеть не могла. Она ходила по кухне, от плиты к холодильнику и обратно, как маятник. Потом остановилась у стены, приложила ладонь.
– Дуся, – позвала она тихо. – Дуся, котенька, мы тут. Мы рядом. Потерпи, маленькая…
Из-за стены – тишина. А потом – слабое, едва различимое мяуканье. Такое тихое, что казалось – это ветер в вентиляции. Или скрип старого дома. Но нет – это была Дуся. Живая ещё. Ещё зовущая.
Тамара Степановна заплакала. Стояла у стены, приложив ладонь к обоям в мелкий цветочек, и плакала, как не плакала давно – молча, крупными слезами, которые катились по щекам и капали на фартук.
– Ну мам, ну ты чего… – Нина подошла, обняла.
– Она же живая, Нинка. Она там одна. Ждёт. Зовёт. А мы тут сидим…
Полиция приехала через два часа. За это время Тамара Степановна обзвонила всех знакомых, нашла через соседей номер дочери Махоткиной – Наташи – и позвонила в Краснодар. Наташа трубку не взяла. Потом перезвонила – через двадцать минут, когда Тамара Степановна уже грызла ногти и подпрыгивала на месте.
– Алло? Кто это?
– Наташенька, это Кудряшова, соседка вашей мамы. Тамара Степановна. Скажите, вы с мамой разговаривали?
– С мамой? – голос Наташи дрогнул. – Я… я ей звонила недавно. Она не берёт трубку. Я думала – может, в поликлинику пошла…
– Наташенька, вашей мамы нет дома уже пять дней. А кошка у неё – Дуся – заперта в квартире. Мы слышим, как она плачет за стеной.
Пауза. Долгая, тяжёлая, как камень.
– Пять дней? – голос Наташи стал тонким, детским. – Как пять дней? Мама… Господи… Вы… вы полицию вызвали?
– Вызвали. Ждём.
– Я… я вылечу. Сегодня же. Я… Господи, мама…
Тамара Степановна слышала, как Наташа заплакала – и ей стало ещё тяжелее. Она представила: вот живёт человек – спокойно, тихо, звонит маме раз в неделю, говорит «ну как ты, мам?», слышит «всё хорошо, Наташенька», и верит, что всё правда хорошо. И не думает – а что если однажды позвонит, а мама не возьмёт трубку. И ни на следующий день. И ни через день.
Полицейских было двое – молодой, с рыжими усиками, и постарше, лысоватый, с усталым лицом человека, который слишком много видел за свою карьеру.
– Так, значит, соседку пять дней не видели? – уточнил старший, записывая в блокнот.
– Пять дней. С воскресенья.
– На звонки не отвечает?
– Ни на звонки, ни в дверь.
– Родственники?
– Дочь в Краснодаре. Тоже дозвониться не может.
Старший полицейский посмотрел на дверь сорок седьмой квартиры. Потом – на младшего. Младший кивнул и достал рацию.
– Вызываем МЧС. Будем вскрывать.
Ждали ещё минут сорок. Тамара Степановна не уходила – стояла на площадке, как часовой. Нина стояла рядом. Лысенко из сорок восьмой выглянул, посмотрел, хмыкнул и снова скрылся за дверью. Баба Клава поднялась с третьего этажа – медленно, цепляясь за перила, – и тоже встала, тяжело дыша.
– Что, ломать будут? – спросила она шёпотом.
– Вскрывать, – поправила Нина.
– Одно и то же, – вздохнула баба Клава.
Приехали двое из МЧС – в форме, с инструментами. Дверь сорок седьмой квартиры сопротивлялась недолго. Старый замок поддался за минуту – щёлкнул, хрустнул, и дверь открылась.
Из квартиры ударил запах. Не смертный – нет, слава богу, – но тяжёлый, спёртый, кислый. Запах закрытого пространства, несвежего воздуха, кошачьего лотка, который пять дней никто не чистил.
Первым вошёл старший полицейский. За ним – младший. Тамара Степановна рванулась следом, но её остановили:
– Подождите здесь, гражданка.
Она стояла на пороге и смотрела в коридор. Коридор Махоткиной квартиры – узкий, с ковровой дорожкой, с вешалкой, на которой висело зимнее пальто, коричневое, с воротником из искусственного меха. Тапочки у входа – аккуратно, носок к носку. Сумка на крючке. Ключи в замочной скважине – с внутренней стороны.
– Ключи на месте, – сказал старший полицейский негромко.
Они прошли в комнату. Тамара Степановна услышала:
– Чисто. Никого.
Потом – из кухни:
– Тоже пусто.
И – из ванной:
– Здесь.
Голос младшего полицейского изменился. Стал глухим, как будто ему перехватило горло.
– Бригаду вызывай, – сказал старший.
Тамара Степановна схватилась за дверной косяк. Ноги стали ватными. Она поняла. Поняла, прежде чем ей сказали. Прежде чем вышел старший полицейский и произнёс казённым голосом:
– Гражданка обнаружена. В ванной комнате. Без признаков жизни. Предварительно – естественная смерть. Вызываем медиков и следственную группу.
Баба Клава перекрестилась. Нина прижала руку ко рту. Тамара Степановна стояла и не могла пошевелиться.
Валентина Игоревна Махоткина. Тихая. Незаметная. Здравствуйте-до свидания. «Всё хорошо, Наташенька, не волнуйся».
Умерла в воскресенье. Вечером, скорее всего. Вышла вынести мусор, вернулась, заперла дверь, пошла в ванную – и всё. Сердце остановилось, как часы, которые не завели. Тихо, без крика, без стука – так же тихо, как жила.
А Дуся – Дуся осталась.
– Где кошка? – спросила Тамара Степановна, и голос её дрожал, как натянутая струна.
– Кошка? – Полицейский оглянулся. – А, да, кошка… Сейчас.
Дусю нашли под кроватью. Она забилась в самый дальний угол, между стеной и ножкой старой панцирной кровати. Серая шерсть свалялась, жёлтые глаза потускнели, как фонарики, в которых сели батарейки. Она не шевелилась. Лежала, прижавшись к полу, и только смотрела – смотрела на людей огромными, неподвижными глазами, в которых было столько тоски и ужаса, что у Тамары Степановны снова потекли слёзы.
– Дуся… – позвала она, опустившись на колени. – Дуся, кисонька…
Кошка не двигалась. Только дышала – часто, мелко, как загнанный зверёк.
– Ей плохо, – сказала Нина. – Надо к ветеринару. Срочно.
Тамара Степановна, не спрашивая ни у кого разрешения, полезла под кровать. Она была крупная женщина, и кровать была низкая, и выглядело это, наверное, комично – но ей было не до смеха. Она тянулась к кошке, а кошка жалась к стене.
– Дуська, маленькая, ну иди же… Не бойся, родная…
Дуся слабо мяукнула. Один раз. Тихо-тихо. Потом – позволила себя взять.
Она была лёгкая. Страшно лёгкая – как пустая коробка, обтянутая мехом. Тамара Степановна прижала её к груди и почувствовала под ладонью рёбра – каждое, как клавиша. Кошка не сопротивлялась. Она положила голову на плечо Тамаре Степановне и закрыла глаза.
– Несу её домой, – сказала Тамара Степановна, и тон её был такой, что никто не посмел возразить. – Нинка, ставь воду. Тёплую. Чуть-чуть. И корм – есть у нас корм?
– Откуда? У нас нет кошки, мам.
– Есть! – Тамара Степановна посмотрела на Дусю, которая лежала у неё на руках, как тряпичная кукла. – Теперь есть.
Дома она уложила Дусю на диван, подстелив старый плед. Нина нашла в холодильнике куриную грудку – отварную, без соли, – и мелко-мелко нарезала. Поставила блюдечко с водой.
Дуся не шевелилась. Она лежала на пледе и смотрела в одну точку. Не ела. Не пила. Даже не мяукала.
– Она умрёт? – спросила Тамара Степановна, и в голосе её была такая мука, что Нина отвела глаза.
– Позвоню в ветклинику.
Ветеринар – молодая девушка, Лена, – приехала через час. Осмотрела Дусю. Покачала головой.
– Обезвоживание сильное. Истощение. Стресс. Ей нужен подкожный физраствор, витамины. Я сейчас поставлю капельницу.
Тамара Степановна стояла рядом и смотрела, как Лена ставит катетер. Дуся не дёргалась – у неё не было сил дёргаться.
– Пять дней, говорите? – спросила Лена.
– Пять.
– Повезло, что вы услышали. Ещё день-два – и всё. Кошки – они же не кричат до последнего. Сначала ходят, ищут, мяукают. Потом затихают. Ложатся. И ждут. Молча. Кошки умирают тихо.
– Не умрёт, – сказала Тамара Степановна. – Я не дам.
Лена улыбнулась – той самой улыбкой, которая бывает у людей, видевших и спасение, и смерть, и знающих, что одно от другого иногда отделяет один день. Или один телефонный звонок, который не сделали вовремя.
– Выпаивайте по чуть-чуть. Шприцем, без иглы, в уголок рта. Каждые полчаса. Еду давайте маленькими порциями. Курица, индейка – ничего жирного. Если завтра не начнёт есть сама – везите в клинику.
Лена уехала. Тамара Степановна села рядом с Дусей и начала выпаивать. Набирала воду в шприц – маленький, детский – и осторожно вливала в уголок кошачьего рта. Дуся сглатывала. Раз. Два. На третий раз – лизнула.
– Вот так, вот так, маленькая, – бормотала Тамара Степановна. – Пей, родная. Пей.
Нина сидела рядом и молчала. Потом сказала:
– Наташа прилетает завтра утром. Позвонила, пока ты с ветеринаром была.
– Наташа… Ох, бедная девочка. Мать потерять вот так… Без прощания, без ничего…
– Она спросила про Дусю.
– Что спросила?
– Жива ли. И… и сможем ли мы её подержать, пока она разберётся с… ну, со всем.
– Подержать? – Тамара Степановна посмотрела на Дусю. Кошка лежала на пледе, глаза полуприкрыты, дыхание ровное. – Нинка, я её не отдам.
– Мам…
– Не отдам, и всё. Она – наша теперь.
– Наташа, может, сама захочет забрать.
– Наташа в Краснодаре. А Дуся – вот она. Тут. Живая. Чудом живая. Вот так, Нинка. И не спорь.
Нина и не спорила.
Ночью Тамара Степановна не спала. Сидела рядом с Дусей и поила её по расписанию – каждые тридцать минут, как прописала Лена. Будильник на телефоне звенел, Тамара Степановна просыпалась (если засыпала), брала шприц, набирала воду и вливала кошке в рот.
В три часа ночи случилось чудо. Маленькое, тихое, но для Тамары Степановны – оглушительное. Дуся подняла голову. Посмотрела на блюдечко с водой. Встала – шатаясь, на дрожащих лапах – и подошла. Наклонилась. И начала пить.
Сама.
Тамара Степановна снова заплакала. Но на этот раз – от счастья. Крупные, горячие слёзы катились по щекам, и она их не вытирала.
Дуся пила долго. Потом вернулась на плед.
Утром Тамара Степановна позвонила бабе Клаве.
– Клавдия Ивановна, кошка ожила! Пьёт сама! Ночью даже мурчала!
– Ну слава тебе, Господи, – ответила баба Клава. – А я вчера свечку за Махоткину поставила. Царствие небесное. Хороший человек была. Тихий – но хороший.
Наташа прилетела к обеду. Маленькая, худенькая, с красными от слёз глазами и потерянным лицом ребёнка, которого оставили одного в чужом городе. Она зашла сначала к Тамаре Степановне – увидела Дусю, упала на колени рядом с диваном и обняла кошку, зарывшись лицом в серую шерсть.
– Дуська… Дуська моя…
Кошка, как ни странно, не испугалась. Она узнала. Она помнила. Пять дней одиночества, голода и страха не стёрли из её памяти этот голос – голос, который тоже говорил когда-то «Дуська, иди сюда». Дуся ткнулась носом Наташе в щёку и снова замурчала.
– Спасибо вам, – сказала Наташа, подняв голову. Глаза у неё были красные, мокрые, но светлые. – Спасибо, что услышали. Если бы не вы…
– Да что ты, деточка, – замахала руками Тамара Степановна. – Какое спасибо. Это Дуся сама – звала. Она сильная девочка. Пять дней…
– Пять дней, – повторила Наташа и снова заплакала.
Потом были хлопоты. Тяжёлые, горькие, неизбежные. Похороны. Бумаги. Квартира. Наташа моталась между инстанциями, как заведённая. Тамара Степановна помогала – варила ей супы, наливала чай, говорила: «Поешь, Наташенька, нельзя так» – и Наташа ела, потому что голос Тамары Степановны был таким, что не подчиниться ему было невозможно.
Дуся оживала. Медленно, как цветок после заморозков – по лепестку, по листочку. На второй день она начала есть. На третий – вылезла с дивана и пошла по квартире, обнюхивая углы. На четвёртый – запрыгнула на подоконник и села между горшками с… нет, с геранью у Тамары Степановны не было. Были кактусы – колючие, невзрачные, с чёрной землёй. Дуся села между ними и посмотрела в окно. Щурилась на октябрьское солнце – как раньше, на балконе Валентины Игоревны. Как будто ничего не изменилось.
Но изменилось – всё.
Когда Наташа закончила со всеми делами, она зашла к Тамаре Степановне – попрощаться. И – забрать Дусю.
Тамара Степановна стояла в прихожей, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, которому одновременно нужно сделать правильную вещь и невозможную.
– Наташенька, – начала она, и голос предательски дрогнул. – Я… я всё понимаю. Дуся – мамина кошка. Твоя. Но ты ведь в Краснодаре, а лететь с кошкой – это ж целая история, и квартира у тебя, ты говорила, маленькая, и мальчишки у тебя, а они, знаешь, мальчишки – могут и дёрнуть, и за хвост, и…
– Тамара Степановна, – Наташа взяла её за руку. – Я хотела вас попросить. Возьмите Дусю себе. Пожалуйста.
– Себе?!
– Мама бы так хотела. Я знаю. Она говорила – «соседка у меня хорошая, добрая, шумная только, но добрая». Дусе здесь будет лучше. Она привыкла к этому дому. К вам. Вы её спасли. Она ваша.
Тамара Степановна открыла рот, закрыла, снова открыла – и разревелась. В голос, не стесняясь, как деревенская баба на похоронах – громко, навзрыд.
– Ну конечно возьму! – всхлипывала она. – Конечно! Да я ж её… да она ж моя… да господи боже мой!
Нина стояла в дверях и улыбалась.
Прошло три месяца.
Тамара Степановна стояла у плиты и мешала в кастрюле щи. За окном сыпал декабрьский снег – крупный, белый, как сахар. Радио на холодильнике бубнило про какие-то там праздничные распродажи. А на подоконнике, между кактусами сидела серая кошка с жёлтыми глазами и щурилась на снежинки.
Она поправилась. Шерсть снова стала пушистой, густой, как мех на воротнике. Глаза горели – два фонарика, ярких, как новые батарейки. И мурчала она теперь так, что было слышно из коридора.
Тамара Степановна повернулась к ней и сказала:
– Дуська, суп будет через десять минут. Не ори.
Дуся моргнула. Медленно, вальяжно – с видом существа, которое точно знает: эта вселенная создана исключительно ради неё. И – на этот раз – она была права.
