— Татьяна Петровна, завтра в восемь утра приедет техника. Домик ваш сносить будут. Так что советую вещи собрать заранее, а не метаться потом.
Алёна стояла на пороге старого деревянного домика и смотрела на свекровь так, как смотрят на чемодан в коридоре. Не враждебно даже. Просто как на предмет, который мешает и который давно пора убрать.
Татьяна Петровна вытерла руки о фартук. Она только что сняла с плиты кастрюлю с картошкой. Пар ещё поднимался над конфорками, и в маленькой кухне пахло укропом и чем-то домашним, что никак не вязалось с тем, что она услышала.
— Сносить? — переспросила она негромко.
— Сносить. Мы продаём часть участка под строительство спа-комплекса. Деловые люди уже подписали договор. Нотариально. Осталось только расчистить площадку. Ваш домик как раз на этом месте.
— Интересно, — сказала Татьяна Петровна. И ничего больше не добавила.
Алёна чуть подняла брови. Наверное, ожидала слёз, или упрёков, или хотя бы испуганных вопросов. Свекровь всегда реагировала именно так, с тех пор как её выставили из большого дома, она привыкла просить, объяснять, оправдываться. Молчание её явно озадачило.
— Так вы поняли? — уточнила Алёна.
— Поняла. Иди, Алёна. Картошка стынет.
Невестка постояла ещё секунду, фыркнула тихонько и ушла. Каблуки простучали по деревянным ступенькам крыльца, и ворота большого кирпичного особняка закрылись за ней с металлическим щелчком. Татьяна Петровна подошла к окну и смотрела, как Алёна идёт по дорожке из гладкого серого камня, который ещё два года назад по всему участку укладывали нанятые рабочие. Платили рабочим с её денег, только она тогда ещё этого не понимала.
Она сняла фартук, повесила на крючок за дверью и прошла в комнату. Там, под кроватью, стоял старый картонный короб. Когда-то в нём лежали зимние шапки и варежки. Потом шапки переехали на антресоль, а в коробе осталось другое.
Татьяна Петровна достала его, поставила на кровать и открыла. Внутри, в прозрачном файле, лежали документы. Она взяла файл в руки, сдула с него пыль. Кадастровый паспорт. Свидетельство о праве собственности. Двадцать соток земли, оформленные на имя Морозовой Татьяны Петровны. Ещё в девяносто восьмом году оформленные, когда ей выделили этот участок на краю посёлка и она посадила здесь первые яблони.
Она держала папку двумя руками и думала о том, что картошка и правда стынет.
Потом достала телефон и позвонила подруге Нине.
— Нин, завтра у меня тут будет интересно. Приедь, если хочешь.
Нина спросила: что значит интересно? Татьяна Петровна ответила коротко: бульдозер приедет. И повесила трубку.
Потом поела картошки. Одна, за маленьким столом у окна, из которого было видно большой кирпичный дом. Там горел свет в столовой, мелькали тени за стеклом. Роман, наверное, ужинал. Или смотрел что-то по телевизору. Он никогда не приходил к матери ужинать, уже давно. Алёна не разрешала. Татьяна Петровна это знала, хотя Роман никогда прямо не говорил. Он вообще старался ничего прямо не говорить.
Пять лет она жила вот так. Пять лет в этом домике на двадцати сотках, которые принадлежали ей с девяносто восьмого года.
Если вспомнить, как всё начиналось, то хочется не плакать даже, а просто покачать головой. Дура была. Не злая, не глупая по жизни, а именно дура, потому что хотела верить тому, во что верить нельзя было ни в коем случае.
Пять лет назад, а если точнее, то весной, когда ещё только таял снег и земля пахла сыростью, Алёна пришла к ней в городскую квартиру. Тогда Татьяна Петровна жила в двушке на третьем этаже, которую получила ещё при советской власти и в которой вырастила Романа. Квартира была не новая, но своя. Окна выходили во двор, где росли тополя. По утрам там орали воробьи.
Алёна пришла красивая, в светлом пальто, с тортом в коробке. Села на кухне, попила чаю, поговорила о погоде и детях из соседнего двора. А потом сказала:
— Татьяна Петровна, мы хотим строиться. На вашем участке. У нас есть план, есть архитектор, уже всё продумано. Роман давно мечтает о своём доме, вы же знаете. Мы будем жить все вместе, одна большая семья. Вы нам как мама.
Татьяна Петровна помнит, как у неё потеплело внутри от этих слов. Одна большая семья. Она столько лет жила одна, Роман давно жил с Алёной на съёмной квартире, виделись редко, по праздникам. А тут вдруг, все вместе. Внуков она ждала. Очень ждала.
— А деньги? — спросила она осторожно.
— Ну, Татьяна Петровна. Вы же понимаете, у нас с Ромой ипотека, кредиты. Мы будем строить, работать, тянуть всё сами. Но без начального капитала никак. Квартиру вашу если продать…
— Квартиру?
— Ну да. Она большая, трёхкомнатная в соседнем районе стоит дороже вашей двушки. На разницу можно фундамент залить, кирпич закупить. А вы пока в домике поживёте, там ведь можно, летом хорошо. А потом в новый дом переедем все вместе.
Алёна говорила легко, без нажима, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Торт был с клубникой. Чай пах смородиновым листом. За окном орали воробьи.
Татьяна Петровна продала квартиру через три месяца. Отдала деньги. Переехала в деревянный домик на участке, в котором давно никто не жил постоянно, только летом иногда. Там была одна комната, крошечная кухня, русская печь и сени. Она побелила стены, купила новое постельное бельё с цветочками и сказала себе, что это временно. Ненадолго. Пока не достроят.
Дом строили полтора года. Татьяна Петровна носила им обеды. Мыла посуду, когда рабочие уходили. Сажала цветы вдоль будущей дорожки. Радовалась, когда поднялись стены, потом когда появилась крыша. Радовалась искренне.
Когда дом был готов, Алёна пришла к ней снова. Без торта на этот раз.
— Татьяна Петровна, вы же понимаете, нам нужно пространство. Дети у нас будут, Бог даст, гости… Нельзя же всем в кучу. Поживите пока в домике, он хороший, вы там и так устроились. Зато рядом будем.
Татьяна Петровна тогда ничего не ответила. Улыбнулась только. Она умела улыбаться, когда не знала, что сказать. Это умение появилось у неё ещё в советские времена, на работе, когда начальник кричал, а надо было молчать и кивать.
Потом прошло ещё немного времени, и Алёна сказала, что свекровь вообще-то не должна заходить в дом без звонка. Что это их личное пространство. Что у неё, у Татьяны Петровны, есть свой домик, очень миленький, пусть там и сидит.
Роман при этом разговоре стоял в дверях. Смотрел в сторону.
Вот этот взгляд в сторону Татьяна Петровна запомнила лучше всего. Не слова Алёны, не обиду от них, а именно то, как сын смотрел в другую сторону. Как будто его здесь не было. Как будто это происходило с кем-то другим, а он просто случайно оказался рядом.
Она тогда подумала: он стесняется. Ему неловко. Он потом придёт и поговорит.
Не пришёл. И на следующий день не пришёл. И через неделю.
Татьяна Петровна перестала ждать.
Она устроила свой быт заново. Научилась топить печь зимой так, чтобы не угореть. Научилась не смотреть на освещённые окна большого дома, из которых иногда слышался смех. Купила хорошие зимние сапоги, потому что до магазина было далеко, а автобус ходил редко. Посадила малину вдоль забора старого домика. Нашла в ближайшем городке библиотеку и записалась туда.
Жила. Просто жила.
А бумаги под кроватью лежали и ждали своего часа. Она к ним не обращалась, потому что не было повода. Земля была её, она это знала и никуда не торопилась. Переоформлять её на сына она так и не стала, потому что однажды, ещё в самом начале всей этой истории, позвонила старой знакомой, которая работала в юридической конторе, и та сказала просто:
— Таня, ты что, сдурела? Ничего не переписывай. Земля — это последнее, что у тебя есть. Держи на себе.
Татьяна Петровна послушалась. Она вообще умела слушать правильных людей, особенно когда сама боялась принять решение.
И вот сейчас она сидела в своём домике, ела картошку и думала, что завтра будет интересно.
Утром она встала в шесть. Умылась, заплела волосы. Надела хорошее платье, тёмно-синее, которое берегла для особых случаев. Поверх накинула вязаную кофту. Нашла в ящике комода папку с документами. Положила в хозяйственную сумку вместе с термосом с чаем и бутербродами.
Вышла на крыльцо. День начинался негромко. Птицы пели в яблонях. Трава была в росе. Большой дом стоял тихо, шторы задёрнуты.
В половине восьмого приехала Нина. Маленькая, быстрая, в резиновых сапогах и с зонтиком, хотя небо было ясным.
— Рассказывай, — сказала она с порога.
Татьяна Петровна налила ей чаю из термоса, протянула бутерброд с сыром и объяснила коротко. Нина слушала не перебивая. Только один раз сказала: «Господи боже мой». И потом ещё: «Ну и ну».
Без десяти восемь за воротами послышался низкий гул мотора.
— Вот и приехал, — сказала Татьяна Петровна спокойно.
Они вышли. Бульдозер стоял перед воротами участка. Большой, жёлтый, весь в засохшей глине. За рулём сидел немолодой мужчина в оранжевой жилетке. Рядом стоял другой мужчина, в костюме и с папкой, явно из какой-то конторы. И тут же, у ворот, Алёна. В пальто, с телефоном в руке. Довольная, деловая.
— Открывайте ворота, — сказала она Татьяне Петровне. — Техника ждёт.
— Подождёт, — ответила та.
Из большого дома вышел Роман. Сонный, в спортивных штанах. Увидел мать, замер.
— Мам, ты…
— Роман, подойди сюда, пожалуйста. Тебе это тоже надо услышать.
Мужчина с папкой чуть кашлянул:
— Уважаемая, у нас есть договор о покупке части земельного участка по данному адресу, подписанный Мороз Алёной Владимировной. Мы имеем полное право…
— Мороз Алёна Владимировна, — перебила его Татьяна Петровна ровным голосом, — не является собственником этой земли. Ни частично, ни полностью. Вот кадастровый паспорт. Вот свидетельство о праве собственности. Вот выписка из реестра, которую я взяла в МФЦ три недели назад. Двадцать соток по данному адресу принадлежат Морозовой Татьяне Петровне. Это я.
Она достала из сумки папку и раскрыла её. Руки у неё не дрожали. Нина стояла чуть сзади и молчала, только чуть сильнее сжала зонтик.
Мужчина в костюме взял документы. Долго смотрел. Перелистывал. Смотрел снова. Потом что-то тихо сказал в телефон.
— Это невозможно, — сказала Алёна. Голос у неё был острый. — Роман, скажи ей. Она путает что-то.
Роман не ответил. Он смотрел на документы в руках незнакомого мужчины. На лице его было выражение человека, который вдруг понял что-то важное, что надо было понять очень давно, но всё не получалось.
— Мам, — сказал он тихо, — это правда твоя земля?
— Твой отец получил её на работе, ещё в девяносто четвёртом. Когда он умер, переоформили на меня. Ты сам присутствовал при этом, Рома. Тебе было шестнадцать лет. Ты ещё спросил, зачем нам столько земли.
Он помолчал.
— Я забыл, — сказал он наконец.
— Я знаю.
Мужчина в костюме вернул документы и отошёл к бульдозеристу. Они о чём-то переговорили. Бульдозерист пожал плечами. Было видно, что ему всё это уже неинтересно.
— Это незаконно! — крикнула Алёна. Не очень громко, но резко. — Вы не имеете права! Мы столько вложили в этот участок! Мы построили дом!
— Да, — согласилась Татьяна Петровна. — На моей земле. Без моего письменного согласия. Роман, ты знаешь, как называется постройка, возведённая на чужом участке без согласования с землевладельцем?
— Самовольная постройка, — сказал он. Голос у него стал совсем тихим.
— Правильно. И по закону у меня есть возможность потребовать снос такой постройки за счёт того, кто её возвёл.
Алёна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты… ты не посмеешь.
— Алёна, — сказала Татьяна Петровна, и в голосе у неё не было ни злости, ни торжества, просто усталость и твёрдость, — у тебя сутки, чтобы собрать вещи и покинуть мой участок. Если завтра в это же время ты ещё здесь, я звоню юристу. Дальше будет суд, и снос будешь оплачивать ты.
Тишина стояла такая, что было слышно, как Нина выдыхает.
Мужчина в костюме подошёл к Алёне:
— Договор купли-продажи недействителен. Продавец не имела права на реализацию данного участка. Мы забираем задаток через суд.
Он повернулся и пошёл к машине. Бульдозер загудел и начал разворачиваться. Медленно, шумно, оставляя в земле глубокие следы.
Алёна смотрела на свекровь. Впервые за пять лет она смотрела на неё по-настоящему. Не как на помеху, не как на предмет быта, а как на человека. Это было видно по тому, как что-то изменилось в её взгляде. Что-то сдвинулось.
Роман стоял рядом с матерью. Он не шелохнулся.
Через несколько секунд Алёна ушла в дом. Дверь за собой закрыла тихо. Это почему-то было страшнее, чем если бы она хлопнула.
Нина взяла Татьяну Петровну за руку:
— Таня. Ты всё нормально?
— Нормально. Пойдём, я тебе ещё чаю налью.
Роман не ушёл вместе с Алёной. Он остался стоять у ворот. Потом медленно подошёл к старому домику и сел на ступеньку крыльца. Прямо так, в спортивных штанах, на дерево, которое ещё дед стругал.
Нина поняла без слов и сказала, что зайдёт позже. Татьяна Петровна кивнула.
Она принесла сыну кружку чаю. Горячего, крепкого. Он взял обеими руками. Долго молчал.
— Мам, — сказал наконец, — ты пять лет знала?
— Знала что?
— Что земля твоя. Что Алёна ничего не имеет права делать без тебя.
— Да.
— И ты просто ждала?
Она подумала, прежде чем ответить.
— Я не ждала мести, если ты об этом. Я просто жила. А документы лежали на случай, если понадобятся.
Роман поставил кружку на ступеньку. Посмотрел на свои руки.
— Я был трусом.
Она не стала возражать. Он знал правду лучше, чем любые утешения.
— Ты был молодым, — сказала она. — И влюблённым. И потом уже не знал, как выбраться. Это я понимаю.
— Ты понимаешь, а мне от этого не легче.
— А я тебе и не обещала, что будет легко.
Он усмехнулся. Впервые за долгое время она видела, как он усмехается. Не улыбается вежливо, а именно усмехается, криво, по-своему. Она вдруг поняла, что соскучилась по этой его усмешке.
— Что ты будешь делать? — спросил он.
— Позавтракаю, — ответила она. — И ты тоже. Ты ел сегодня?
— Нет.
— Тогда зайди. У меня яйца есть и хлеб.
Она встала и пошла в домик, не оглядываясь. Он вошёл за ней. Первый раз за пять лет сел за её стол. Она поставила на плиту сковородку, разбила яйца, порезала хлеб. Всё это делала молча, только один раз спросила:
— Ты солёные огурцы ещё любишь?
— Люблю.
Она достала банку из погреба. Маленькая кухня сразу наполнилась этим запахом, укропным, чесночным. Запахом её собственных рук.
Пока ели, молчали. Потом Роман сказал:
— Мне надо с ней поговорить.
— Знаю.
— Мам. Я не собираюсь с ней оставаться.
Татьяна Петровна медленно поставила вилку.
— Рома. Это твоё решение, не моё.
— Нет, ты пойми. Я не ухожу из-за участка. Не из-за документов. Я просто… я уже давно понял, что у нас ничего нет. Я просто не мог признаться себе в этом.
Она смотрела на него и видела мальчика, которому шестнадцать лет и который стоит над бумагами на кухне и спрашивает: «Мам, зачем нам столько земли?»
Она тогда ответила: «Пригодится». И оказалась права.
— Ты уверен? — спросила она.
— Да.
— Тогда иди. Говори. Только спокойно.
Он кивнул. Встал, поставил кружку в раковину, вымыл. Это было так неожиданно, что она даже не сразу поняла, что происходит. Он мыл кружку, просто привычным движением. Как мыл в детстве, когда она приучила его убирать за собой со стола.
— Я вернусь, — сказал он.
— Буду здесь.
Дверь закрылась за ним.
Татьяна Петровна осталась одна в маленькой кухне. За окном светило майское солнце. Яблони стояли в цвету. Она смотрела на них долго, без мыслей почти, просто смотрела, как лепестки падают на траву.
Разговор между Романом и Алёной она не слышала. Она специально не выходила на улицу, хотя Нина потом призналась, что немного подслушала через забор и что Алёна поначалу кричала, а потом замолчала надолго.
К обеду из ворот выехала Алёнина машина. Серебристая, дорогая. За рулём сидела сама Алёна, прямая, с поднятым подбородком. Не обернулась. Не остановилась. Просто уехала.
За окном снова стало тихо.
Роман вернулся к матери поздно вечером. Сел у стола, попросил чаю. Выглядел усталым, но как-то иначе усталым, чем обычно. Раньше от него исходила тяжесть, как бывает у человека, который постоянно несёт что-то тяжёлое, не по силам и не по выбору. Теперь эта тяжесть куда-то делась. Осталась просто усталость, нормальная.
— Она взяла личные вещи, — сказал он. — Остальное потом через юриста.
— Хорошо.
— Мам. Она… В общем. Она говорила, что ты всегда в нашу жизнь лезла. Что ты нас контролировала. Что деньги давала, чтобы держать нас при себе.
Татьяна Петровна помолчала.
— Ты в это верил?
— Я не знал. Я… я слышал это столько раз, что начал верить. Понимаешь? Когда одно и то же говорят много лет, начинаешь думать, что это правда.
— Я не контролировала, — сказала она просто. — Я любила. Но, может быть, у меня это плохо выглядело со стороны. Я не знаю.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Нет, мам. Я помню, как было на самом деле. Просто потом всё как будто замутнелось. Алёна умела вот так… замутнять.
Они помолчали.
— Рома, — сказала она наконец, — у тебя сейчас нет дома.
— Ну, там…
— В большом доме. Это мой участок, ты понимаешь. Юридически. Мне надо подумать, как это всё оформить правильно.
— Мам, я не претендую ни на что.
— Да не о том речь. Я предлагаю тебе там жить. Просто надо всё оформить по-человечески, с бумагами. Ты же теперь знаешь, как важны бумаги.
Он засмеялся. Впервые по-настоящему засмеялся. Тихо, устало, но всё же.
— Знаю теперь.
— Завтра пойдём к юристу. Сделаем всё как надо.
— Договорились.
Она налила ему ещё чаю. Придвинула блюдце с печеньем, которое испекла сегодня днём. Руки у неё были в муке ещё. Она вдруг поняла, что, пока ждала его вечером, пекла печенье. Просто механически, чтобы руки были заняты.
Он взял печенье:
— С корицей?
— С корицей и имбирём. Ты любил такое в детстве.
— Помню.
Потом он ушёл в большой дом. Один. Она проводила его до ворот и вернулась.
Легла, но не спала долго. Не от тревоги. Просто внутри было слишком много всего, что не успело улечься. Пять лет в этом домике. Пять зим с печкой. Пять Новых годов одна за маленьким столом, под бой курантов, которые она слышала из соседнего дома приглушённо, сквозь стену. Пять лет, когда она смотрела на освещённые окна и думала, что, может быть, завтра Роман зайдёт.
Теперь всё это кончилось. Но она не чувствовала победы. Она вообще не понимала, что чувствует. Что-то сложное, смешанное. Облегчение и усталость. Горечь и какое-то осторожное, нерешительное тепло.
Она всё-таки заснула под утро.
Следующие две недели были странными. Татьяна Петровна переехала в большой дом. Не сразу, постепенно. Сначала принесла постельное бельё, потом кухонную утварь, потом книги.
Большой дом встретил её холодом и пустотой. Алёна строила его по своему вкусу. Всё было серое и белое, везде стекло и металл. Никаких лишних вещей. Никаких фотографий. На кухне стояла кофемашина марки «Кофейный пик» за неплохие деньги, и больше ничего личного. Как в гостинице.
Татьяна Петровна ходила из комнаты в комнату и думала, что это трудно, переделывать чужое в своё. Это совсем не то же самое, что войти в готовый дом. Тут надо было, чтобы стены привыкли к тебе, а ты привыкла к стенам.
Она начала с кухни. Убрала кофемашину в шкаф. Достала свою старую сковородку с деревянной ручкой, которую ей отдала мама ещё в восьмидесятых. Сковородка была тяжёлая, чугунная, на ней всё жарилось иначе, правильно. Повесила на стену несколько деревянных ложек. Нашла в старом домике горшок с геранью и поставила на подоконник.
Потом занялась гостиной. Там висела большая абстрактная картина, вся в серых разводах. Красивая, наверное, по каким-то меркам. Татьяна Петровна сняла её, поставила к стене лицом вниз. Принесла из домика коробку с фотографиями.
Фотографии она вешала долго. Весь день. Прибивала гвоздики, выравнивала рамки. Нина пришла помогать и каждую фотографию комментировала. Вот Роман маленький, с ведром на огороде. Вот Татьяна Петровна молодая, в красном платье, смеётся. Вот дача, яблони, лето. Вот покойный муж Пётр, стоит у машины, щурится от солнца.
— Красивый был, — сказала Нина.
— Красивый. И добрый. Земля, кстати, его была идея, он добился, что называется.
— Хорошая идея оказалась.
— Очень хорошая.
К вечеру на стене в гостиной висело двенадцать фотографий. Комната стала другой. Не лучше и не хуже в каком-то формальном смысле, просто живой. Как будто появились люди.
Роман вернулся поздно, они с матерью поели вместе на большой кухне. Он смотрел на фотографии и молчал. Потом сказал:
— Здесь хорошо.
— Привыкать надо, — ответила она.
— Я привыкну.
Она ему верила. Не потому что хотела верить, а потому что видела, что он говорит правду. Не из вежливости, не чтобы сделать ей приятное. Просто так.
Юрист, к которому они пришли через два дня, оказался молодым и основательным мужчиной по имени Андрей Николаевич. Он долго изучал документы, потом сказал:
— Ситуация у вас интересная. Дом технически самовольная постройка, но раз вы не хотите требовать снос, а хотите легализовать, то можно пойти через суд и признать право пользования. Участок переоформим на вас обоих, если хотите. Долевая собственность. Или оставите всё на себе.
— Посоветуйте, — попросила Татьяна Петровна.
— Долевая надёжнее. Сын заинтересован в сохранении жилья, вы тоже заинтересованы, чтобы он жил рядом. Юридически это защищает вас обоих.
— Делаем долевую, — сказала она.
Роман смотрел на мать:
— Ты уверена?
— Я уверена.
Оформление заняло несколько недель. Пока разбирались с бумагами, Татьяна Петровна жила в большом доме и постепенно, день за днём, делала его своим. Перестелила ковёр в спальне. Перевесила шторы на кухне. Купила в посёлке большой деревянный стол и поставила в столовой вместо стеклянного, который был красивый, но холодный.
Нина как-то пришла в гости и застала её за этим занятием, она как раз вешала занавески в кухне.
— Таня, — сказала она, устраиваясь на стуле и принимая кружку чаю, — а ты не жалеешь? Ну вот обо всём. О том, как вышло?
— О чём именно?
— Ну… о Алёне. Она же не просто так. Она, конечно, та ещё штучка, но пять лет прожили рядом. Всё-таки.
Татьяна Петровна подумала честно.
— Нин, я жалею не об Алёне. Я жалею о том, чего не было. О той большой семье, которая мне была обещана. Я в неё очень верила. Вот это больно. А сама Алёна… Она такая, какая есть. Люди не меняются, если не хотят.
— А не злишься?
— Злилась. Первый год очень злилась. Потом устала злиться.
— А сейчас?
Татьяна Петровна посмотрела в окно на участок. На яблони. На деревянный домик, который теперь стоял пустой. На дорожку из серого камня, по которой она теперь ходила сама, каждый день.
— Сейчас… не знаю. Как будто всё встало на место. Не так, как я хотела. Иначе. Но на место.
Нина подумала и кивнула:
— Это, наверное, и есть лучшее, на что можно рассчитывать в нашем возрасте.
— Или в любом, — сказала Татьяна Петровна. — Просто мы в нашем это лучше понимаем.
Был ещё один разговор, который она запомнила. Через месяц примерно после того, как всё произошло. Роман пришёл к ней поздно вечером, они сидели на веранде, которую уже совместными усилиями застеклили и где теперь стояли горшки с рассадой.
— Мам, — сказал он, — я хочу спросить. Ты тогда, когда Алёна пришла с тортом и про квартиру говорила… Ты не чувствовала, что что-то не то?
Она поставила на стол кружку.
— Чувствовала.
— Тогда почему?
— Потому что хотела ошибаться. Вот и всё. Иногда человек не хочет видеть то, что видит. Потому что если увидеть, то надо с этим что-то делать. А делать не хочется. Хочется, чтобы всё само как-нибудь.
Он долго молчал.
— Я то же самое делал. Пять лет.
— Знаю.
— Ты на меня злилась?
Она подумала.
— Злилась. И скучала. Одновременно. Это, кстати, довольно неприятное сочетание.
— Прости меня.
— Рома, — сказала она. Не строго и не нежно, просто честно. — Я тебя давно простила. Я, когда злилась, не переставала любить. Это разные вещи. Ты понял это или нет, мне неважно. Я просто говорю, как было.
Он кивнул. Смотрел на рассаду, на горшки с помидорной ботвой, которая уже вытянулась к свету.
— Что за сорт? — спросил вдруг.
— «Бычье сердце». Ты маленьким их очень любил.
— Помню. Они большие такие, мясистые.
— Мясистые, да. В июле снимем первые.
Они сидели ещё долго. Просто так. Рассада пахла землёй и чем-то зелёным, живым. За стёклами веранды темнело небо, и на нём появлялись звёзды.
Потом был ещё один разговор, уже когда прошло три месяца и всё как-то устоялось. Нина позвонила утром и сразу начала:
— Таня, слушай, я тут думала. Вот ты правильно сделала? Ну, то есть с документами, с ультиматумом?
— Нин, ты снова?
— Нет, я серьёзно. Ты же могла просто поговорить. Ну, сказать Роману, объяснить. Зачем вот этот весь спектакль с папкой?
Татьяна Петровна засмеялась.
— Нина. Я пять лет объясняла. Пять лет говорила, просила, намекала. Бумаги не лгут. Люди лгут, обещания тают, договорённости забываются. А кадастровый паспорт вот он, на бумаге, с печатью.
— Ну да, — сказала Нина немного виновато. — Я, наверное, спрашиваю потому, что у меня с зятем похожая история начинается.
— О.
— Ну не совсем похожая. Но он намекает, что наш дачный участок на него надо переписать для каких-то налоговых льгот. Якобы.
Татьяна Петровна помолчала секунду.
— Нина. Слушай меня внимательно. Ничего не переписывай.
— Но он же…
— Ничего. Не. Переписывай. Ты меня поняла?
Пауза.
— Поняла, — сказала Нина.
— Вот и хорошо. Приходи сегодня вечером, я пирог испеку. С яблоками, твой любимый.
— Приду.
Татьяна Петровна положила телефон на стол. Потом встала и пошла на кухню. Достала яблоки из холодильника. Большие, зелёные, с её собственных яблонь, которые она собрала в прошлом году и хранила в погребе. Они были немного мягкими уже, самое то для пирога.
Она включила духовку и начала месить тесто. Руки у неё работали привычно, без лишних движений. Муку просеяла, масло размяла, вбила яйца. За окном Роман что-то делал у крыльца, она слышала стук молотка. Он чинил нижнюю ступеньку, которая скрипела.
Запах теста наполнил кухню. Потом запах яблок с корицей, когда она засыпала начинку. Потом запах горячего пирога, который поплыл по всему дому.
На стене в гостиной висели двенадцать фотографий. На самом видном месте, в простой деревянной рамке, стоял снимок, где Пётр и Татьяна молодые, стоят на этом же участке, вот только деревья ещё маленькие и домик новый, только что крашеный. На обороте карандашом написано: лето, август, наша земля.
