— Мам, я тут поставлю пока, — сказал Денис и, не дожидаясь ответа, начал затаскивать в прихожую первую коробку.
Татьяна Сергеевна стояла у стены и смотрела, как сын ставит коробку прямо на её старые тапочки. Синие, стоптанные, купленные три года назад на рынке. Она вздохнула. Ничего не сказала.
Денис распрямился, посмотрел на прихожую оценивающим взглядом, как смотрят на склад перед инвентаризацией.
— Тут надо бы полку убрать, — произнёс он. — Вот эту, угловую. Куда ты её денешь?
— Никуда не дену, — ответила Татьяна. — Она там стоит двадцать лет.
— Ну и что. Места нет. Я же объяснил тебе: мне надо резину где-то хранить. Четыре колеса на дисках, они места требуют.
Татьяна посмотрела на коробки. Их было уже три. Денис уже шёл обратно к лифту.
Квартира была трёхкомнатная, третий этаж, лифт работал через раз. Татьяна жила здесь тридцать восемь лет. Сначала с мужем Виктором, потом одна. Денис вырос в этой квартире, знал каждый угол, каждую трещинку на потолке в большой комнате. Только вырос — и уехал. Сначала к жене, потом вместе с женой купили квартиру, потом развелись, квартиру делили через суд, и Денису досталась однушка на окраине, которую он теперь хотел сдавать.
Идею он изложил по телефону неделю назад, коротко и деловито.
— Мам, я переезжаю к тебе. Буду сдавать свою квартиру. Буду платить ипотеку и алименты. Иначе не вытяну.
Татьяна тогда помолчала. Потом спросила:
— А ты меня спросил?
— Мам, ну что ты. Места же хватит.
— Места хватит, — согласилась она. — Только ты меня не спросил.
Он засмеялся. Не обидно, просто так, как смеются, когда считают разговор законченным.
— Ну я же тебя сейчас спрашиваю.
Татьяна тогда не стала продолжать. Положила трубку и пошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела в окно на тополь во дворе, на котором весной всегда лопались почки раньше всех остальных деревьев, и думала, что надо было сказать «нет» ещё тогда, по телефону. Но вслух не сказала ничего. Привычка.
Теперь Денис стоял в прихожей и говорил, что угловую полку надо убрать.
— Денис, — сказала Татьяна. — Куда ты собираешься класть свои колёса?
— Вот сюда, — он показал на место у стены, где стояла полка. — Я полку вынесу, положу на коврик четыре колеса стопкой. Нормально встанут.
— В прихожей?
— Ну а где? В гараже у меня нет. На улице не оставишь, шины «Мороз-215» стоят денег.
Татьяна смотрела на него. Сорок два года. Она помнила его маленьким, помнила, как он плакал ночами от зубов, как боялся тёмного коридора, как в первом классе потерял ранец в автобусе и пришёл домой зарёванный. А потом он вырос. И стал вот таким. Деловым. Уверенным. Говорящим «нормально встанут» про четыре колеса в прихожей её квартиры.
— Не надо убирать полку, — сказала она. — И колёса в прихожей не нужны.
Он посмотрел на неё с лёгким раздражением.
— Мам, куда их тогда?
— Это не мой вопрос, Денис.
Он пожал плечами и вышел к лифту за следующей партией вещей. Татьяна постояла. Вытерла руки о фартук, хотя руки были чистые. Пошла на кухню.
Чайник уже закипел. Она налила кружку, поставила на стол. Посмотрела на полку над окном, где стояли чашки. Семь фарфоровых чашек с синим рисунком, доставшихся ей от матери. Мать собирала их всю жизнь, покупала по одной, иногда по две. Разных форм, но все в одном стиле: тонкий фарфор, синие цветы, золотой ободок. Татьяна никогда из них не пила. Просто держала на полке. Смотрела.
Из прихожей снова донёсся грохот. Татьяна вышла.
Денис ввозил что-то большое, завёрнутое в плёнку. Оно не пролезало в дверь нормально, и он пихал его боком, задевая косяк.
— Что это? — спросила Татьяна.
— Шкаф. Мой. С той квартиры.
— Куда ты его поставишь?
— В большую комнату.
Татьяна помолчала.
— В большой комнате я сплю, Денис.
— Ну, мам, мы же поговорим об этом. Я думал, ты переедешь в маленькую. Там же нормально. Комната отца, там тихо.
— Это не комната отца. Это была кладовка последние пять лет.
— Ну ты там всё уберёшь, поставишь кровать, будет хорошо. Я же в большой работать буду, у меня ноутбук, созвоны, всё такое.
Татьяна смотрела на завёрнутый в плёнку шкаф, упёртый в стену прихожей. На коробки. На своего сына, который разговаривал с ней так, как будто уже решил всё сам с собой, а она должна была только кивать.
— Денис, — сказала она. — Ты меня спросил, можно ли тебе переехать. Я не сказала «да». Я ничего не сказала.
— Мам, — он вздохнул терпеливо, как вздыхают с человеком, который не понимает очевидного. — Я в трудной ситуации. Ты же моя мать. Куда мне ещё.
— В гостиницу, — сказала Татьяна.
Он посмотрел на неё, как будто она сказала что-то неприличное.
— Хорошая шутка, мам.
Она не ответила. Пошла обратно на кухню. Села за стол. Взяла кружку двумя руками, согрела ладони.
За стеной шуршали, двигались, гремели. Денис разбирал коробки. Он делал это деловито, по-хозяйски, как будто уже давно тут жил. Татьяна слышала, как скрипит паркет в большой комнате. Её комнате.
Она встала. Пошла в большую.
Денис стоял посреди комнаты и смотрел на стену, где висел ковёр. Старый, бордовый, ещё из советского времени, купленный вместе с Виктором в очереди, которую занимали с пяти утра.
— Ковёр надо снять, — сказал он, не оборачиваясь. — Пыль собирает.
— Не надо, — ответила Татьяна.
— Мам, ну серьёзно. От ковров пыль, аллергия, всё такое.
— У тебя аллергия?
— Нет, но вообще.
— Тогда ковёр остаётся.
Он обернулся. Посмотрел на неё. В его взгляде было что-то такое, что Татьяна видела ещё в его подростковые годы: лёгкое пренебрежение, прикрытое показной терпеливостью.
— Мам, ты не понимаешь ситуацию. Мне сейчас очень плохо. У меня ипотека, алименты, кредит за машину. «Ливада Седан» в кредит, три года ещё платить. Я не могу снять жильё, это не вариант. Я прошу тебя немного подвинуться. Немного. Одна комната всего.
— Это моя квартира, Денис.
— Я знаю. Но ты же моя мать.
— Одно другому не противоречит, — сказала Татьяна тихо.
Он снова вздохнул. Взял с подоконника книгу, полистал без интереса, положил обратно. Прошёлся по комнате. Как будто уже примерял её на себя.
— Слушай, давай так, — сказал он. — Я здесь пересижу год, максимум полтора. Сдам квартиру, поднакоплю, съеду. Тебе же лучше будет. Буду помогать, лампочки вкручивать, продукты таскать.
— Ты последний раз был здесь на Новый год, — сказала Татьяна. — И то на два часа. Уехал раньше, потому что у Алисы были гости.
— Ну, мам, ребёнок же.
— Алисе хорошо. Я рада за Алису. Но ты говоришь «буду помогать», а я помню, что было, когда мне помощь нужна была по-настоящему.
— Это ты про что?
— Про больницу, — сказала она.
Он чуть замер. Потом снова взял с подоконника ту же книгу. Поставил. Не смотрел на неё.
— Ну, мам, я тогда был в командировке.
— Ты был в Самаре три дня. Я лежала две недели.
— Ты же мне сказала, что всё нормально.
— Я сказала «справляюсь», — произнесла Татьяна. — Это разные слова.
Он не ответил.
Татьяна вспомнила тот февраль. Правое бедро, лёд у подъезда, сильный ушиб и трещина в кости. Не перелом, но близко. Первые дни в больнице она лежала и смотрела в потолок. Думала: приедет. Не приехал. Позвонил два раза, спросил «как дела», выслушал «справляюсь» и сказал «ну держись». Вера приходила каждый день. Приносила бульон в термосе, покупала лекарства, сидела рядом. Один раз они говорили почти до ночи, пока санитарка не попросила гостей уходить. Вера тогда поправила ей одеяло, сказала «спи, я завтра приду» — и пришла. И послезавтра. И так все две недели.
— Мам, — сказал Денис. — Ты сейчас обижаешь меня.
— Я рассказываю, как было.
— Ты всегда так. Выберешь момент и давай. Я что, плохой сын?
— Я не говорила этого.
— Но думаешь.
— Денис, — Татьяна посмотрела на него. — Я ничего не думаю про тебя плохого. Ты мой сын. Но квартира моя. И я хочу, чтобы ты это понял.
— Да понял я, понял, — сказал он с раздражением. — Это твоя квартира. Но ты же не выгоняешь меня на улицу. Это же не по-человечески.
— Я тебя не выгоняю. Я говорю, что ты не спросил меня, а уже привёз вещи.
— Потому что ты бы начала вот это всё, — он махнул рукой. — Упрёки, больница, Новый год.
— Значит, легче было не спрашивать?
Он не ответил. Вышел в коридор.
Татьяна постояла в комнате. Посмотрела на ковёр, на окно, на тополь во дворе. На подоконнике стояла маленькая рамка с фотографией: они с Виктором в Крыму, ещё молодые, щурятся от солнца. Денис был тогда совсем маленький, на снимке его нет. Он остался с бабушкой на то лето. Татьяна взяла рамку в руки, потёрла стекло пальцем. Поставила обратно.
Из прихожей снова донёсся грохот.
Она вышла.
Денис катил к стене что-то тяжёлое, завёрнутое в чёрный мусорный пакет. Четыре колеса на дисках, одно за другим. Он ставил их у стены, там, где раньше стояла угловая полка.
Полки не было.
— Денис, — голос Татьяны стал тише. — Где полка?
— Я вынес, — сказал он, не оборачиваясь. — На лестничную площадку поставил. Потом спустим в мусор.
— Там были мои вещи.
— Ерунда какая-то была. Старые банки, коробочки. Я на полку положил всё в пакет, вон стоит.
Татьяна подошла к стене, где он указал. Там стоял пакет. Она заглянула. Внутри были баночки из-под крема, старые ключи, маленькая иконка в деревянной рамке — та самая, что Виктор привёз из Троице-Сергиевой лавры. Не новая, тёмная от времени.
— Денис, — сказала она.
— Мам, ну это же просто хлам.
— Это не хлам. Это икона. Её отец привёз.
— Ну возьми её, положи куда хочешь. Там же ещё много чего было. Я всё сложил.
Татьяна вытащила иконку из пакета. Вытерла её о фартук. Пошла на кухню, поставила на подоконник, рядом с кружкой.
Потом вернулась.
— Денис, убери колёса из прихожей.
— Мам.
— Убери колёса.
— Куда? — он уже злился. — Куда их убрать, если некуда? Балкон у тебя завален, кладовки нет, я что, в воздухе их держать буду?
— Увези обратно в свою квартиру.
— В своей квартире будут жить люди. Я же объяснял.
— Тогда это твоя проблема, Денис. А не моя.
Он посмотрел на неё долго. Потом прошёл мимо в сторону кухни. Татьяна слышала, как звякнула ложка о кружку — значит, нашёл чайник, налил себе. Как всегда, не спросил.
Она постояла у четырёх колёс, прислонённых к стене там, где раньше была угловая полка, простоявшая здесь двадцать лет. Потом пошла в кухню следом.
Денис сидел за столом с кружкой. Кружка была её любимая, синяя, с трещиной на ручке, склеенной в своё время суперклеем. Виктор разбил её однажды, потом сам же и склеил. Татьяна эту кружку никому не давала.
Она подошла, взяла кружку из его рук. Поставила на полку. Дала ему другую, белую.
Денис смотрел на неё с удивлением.
— Эта не для гостей, — сказала она.
— Я не гость, мам. Я сын.
— Пока ты не приносишь мою полку обратно, ты гость.
Он фыркнул. Отпил из белой кружки.
— Ладно, — сказал он. — Полку поставим. Но колёса никуда не поеду. Некуда.
— Это твоя проблема.
— Мам, ты специально? Я к тебе с бедой, а ты.
— Ты к себе с бедой, Денис. Ты приехал решить свою проблему за счёт моего пространства. Это не одно и то же.
Он помолчал. Потом сказал, помешивая чай:
— Слушай, а ты знаешь, что в нашем доме квартиры сейчас по сколько стоят? Трёшка на третьем этаже, хорошее состояние. Знаешь?
— Зачем мне это знать?
— Ну просто. Информация.
— Денис, — она посмотрела на него прямо. — Что ты хочешь сказать?
— Ничего. Просто говорю, что квартира дорогая. Хорошая. Я бы на твоём месте думал, что с ней делать.
— Я думаю, — сказала Татьяна. — Давно думаю.
Он кивнул. Отвёл глаза. За окном шумела улица, где-то далеко проехала машина с громкой музыкой. Татьяна смотрела на тополь. На нём уже давно не было листьев, ноябрь стоял серый и сырой.
— Мам, — сказал Денис другим голосом. Потише. — Я же не чужой человек. Я понимаю, что нагрянул. Но мне правда плохо сейчас. Понимаешь? Алименты, ипотека. Зарплата нестабильная. В продажах сейчас вообще всё плохо, план не выполняется, начальник давит. Я не жалуюсь, просто объясняю ситуацию.
Татьяна слушала. Она умела слушать. Это умение у неё было с молодости, ещё со времён, когда работала швеёй в ателье. Там всегда кто-нибудь рассказывал что-нибудь: у кого муж пьёт, у кого свекровь невыносимая, у кого ребёнок не учится. Она слушала, не перебивала, кивала. Потом шла домой и думала своё.
— Я слышу тебя, Денис, — сказала она. — У тебя трудно. Это правда.
— Ну вот.
— Но это не значит, что я должна отдать тебе большую комнату и жить в кладовке.
— Это не кладовка, это нормальная комната.
— Там четыре квадратных метра и стоят коробки с зимними вещами.
— Ну уберём коробки.
— Куда?
— Ну, мам, найдём. Выбросим лишнее.
— Выбросим, — повторила Татьяна. — Ты уже выбросил полку. Теперь коробки.
— Там небось пятидесятилетние вещи, которые уже не носит никто.
— Там вещи отца.
Денис замолчал. Татьяна видела, как он чуть напрягся. Про отца он говорил редко. Виктор умер шесть лет назад, быстро и неожиданно, сердце. Денис приехал на следующий день, пробыл три дня и уехал. На поминках сидел рядом, но смотрел в телефон. Это Татьяна тоже помнила.
— Мам, — сказал он. — Отца нет уже шесть лет. Нельзя же хранить всё.
— Я решу сама, что хранить.
— Ладно, — он встал. — Пойду разберу ещё коробки.
— В коридор, — сказала она. — Только в коридор. В комнаты не заходи.
Он остановился. Посмотрел на неё.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Мам, ну я же.
— В коридор, Денис.
Он пожал плечами и вышел.
Татьяна сидела на кухне и слушала, как за стеной он двигает вещи. Что-то упало. Потом ещё что-то. Потом раздался звук, который она сразу узнала. Тонкий, стеклянный, обрывистый. Потом ещё раз. И ещё.
Она встала. Пошла.
Денис стоял у полки над окном в коридоре. Той самой, где стояли чашки. Одна коробка лежала на полу, а рядом, на линолеуме, лежали осколки. Три чашки. Три тонких фарфоровых чашки с синим рисунком и золотым ободком. Разбиты.
— Я случайно, — сказал он. — Коробку ставил, задел.
Татьяна смотрела на осколки. Не на сына. На осколки. Тонкие, как яичная скорлупа. Один кусочек с синим лепестком лежал отдельно, в стороне.
Она нагнулась, подняла этот кусочек. Подержала в руке.
— Это мамины чашки, — сказала она.
— Мам, прости. Правда случайно.
— Это мамины чашки, Денис. Я тебе рассказывала.
— Мам, ну фарфор, их не склеишь. Я куплю новые.
— Новые, — повторила она.
Она ещё немного подержала осколок. Потом положила на подоконник. Выпрямилась.
— Убери, — сказала она тихо.
— Что?
— Осколки убери. Совком и щёткой. В шкафу под раковиной.
Она пошла на кухню. Села. Взяла свою кружку, синюю, со склеенной ручкой. Смотрела на тополь.
Мать купила эти чашки в разное время. Одну — на день рождения себе, в пятидесятые годы, когда такие вещи появились в магазинах и стоили дорого. Другую — привёз отец из Ленинграда. Ещё одну — подарили на свадьбу. Каждая чашка была с историей, и Татьяна эти истории знала, помнила, передавала их себе в уме иногда, когда смотрела на полку. Три из них теперь лежали осколками в совке.
Из коридора слышался шорох. Денис убирал.
Потом он пришёл на кухню, поставил пакет с осколками у двери.
— Выброшу, — сказал он.
— Я сама.
Она встала, взяла пакет, отнесла в большую комнату, поставила в угол. Потом вернулась.
Денис смотрел на неё с каким-то недоумением.
— Ты зачем это сохраняешь?
— Потому что хочу, — сказала она.
Он помолчал. Потом сел напротив.
— Мам, давай нормально поговорим.
— Я нормально говорю.
— Нет, ты. — Он остановился. — Ты настроена против меня. Я чувствую. Это с самого начала.
— Я не против тебя. Я за свою квартиру.
— Да при чём тут квартира. — Он постучал пальцем по столу. — Ты хочешь меня наказать. За больницу, за Новый год, за что-то ещё. Я не знаю. У тебя список.
— Нет у меня списка.
— Мам, — голос у него стал жёстче. — Послушай. Я взрослый человек. У меня своя жизнь. Я не могу бросить всё и сидеть с тобой. Ты здоровая женщина, подвижная, сама всё делаешь. Ты не инвалид. Зачем мне было бросать командировку?
— Я и не просила бросать.
— Ну вот. А теперь упрекаешь.
— Я не упрекаю. Ты сам заговорил про больницу.
— Потому что ты намекнула.
— Я сказала, как было.
Он откинулся на спинку стула. Провёл рукой по волосам. Волосы у него были, как у Виктора в молодости, тёмные, чуть вьющиеся. Только Виктор так никогда не смотрел на неё. Виктор мог поспорить, мог обидеться, мог ляпнуть лишнего, но никогда вот так, с этим усталым пренебрежением.
— Мам, — сказал Денис. — Ты эгоист.
Татьяна посмотрела на него.
— Ты думаешь только о себе, — продолжил он. — Я прошу тебя помочь, одну маленькую вещь, пустить меня на год. А ты цепляешься за каждую деталь. Полка, чашки, колёса. Это вещи. Вещи не важнее живого человека.
— Ты говоришь правильно, — сказала Татьяна.
— Ну вот.
— Вещи не важнее живого человека. Поэтому, когда я лежала в больнице, мне было важно видеть живого человека. А не вещи. Не лампочки, которые ты вкрутишь, и не продукты, которые ты пообещаешь таскать.
— Мам.
— Вера приходила каждый день. Каждый, Денис. Она брала у меня деньги, покупала лекарства, готовила бульон. Приходила с термосом. Один раз принесла мои тапочки из квартиры, потому что в больничных было холодно. Она не моя дочь. Она соседка с этажа выше. Шестьдесят пять лет, одна, у неё у самой колено больное. Но пришла.
— Значит, ей делать было нечего.
Татьяна посмотрела на сына долго, без злости и без обиды. Просто смотрела.
— Да, — сказала она. — Ей было нечего делать. Поэтому она делала.
Он не ответил.
Татьяна встала. Подошла к тумбе у стены. Тумба была старая, Виктор сделал её сам, из остатков ДСП, она простояла здесь двадцать лет. Татьяна открыла нижний ящик. Там лежали старые квитанции, письма, какие-то бумаги в папках. Она немного порылась. Нашла то, что искала. Пластиковый файл, прозрачный, с листами внутри.
Взяла. Вернулась к столу. Положила перед Денисом.
— Что это? — спросил он.
— Посмотри.
Он взял файл. Раскрыл. Полистал. Лицо у него изменилось постепенно, как меняется цвет неба на закате, не сразу, а по чуть-чуть. Сначала просто читал. Потом остановился. Перечитал. Поднял взгляд на мать.
— Дарственная, — сказал он.
— Да.
— На Веру.
— Да.
Он положил бумаги на стол. Смотрел на них, не на мать.
— Ты отдала квартиру соседке.
— Я оформила дарственную шесть месяцев назад. С правом моего пожизненного проживания. Здесь моя квартира, здесь я и живу. И буду жить.
— Когда?
— В марте.
— В марте, — повторил он. — Ты в марте это сделала. И молчала.
— Да.
— Почему?
Татьяна немного подумала. Потом сказала:
— Потому что надо было.
Денис встал резко, стул скрипнул. Прошёлся по кухне. Остановился у окна, смотрел во двор.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил он.
— Понимаю.
— Ты отдала квартиру чужому человеку.
— Вера не чужой человек.
— Она не семья.
— Семья — это не только кровь, Денис.
— Ты. — Он повернулся. — Ты лишила меня наследства. Ты понимаешь? Это единственное, что у нас было. Что у меня было бы после. У меня долги, у меня ипотека, у меня дочь, которой надо будет помогать. А ты взяла и отдала квартиру чужой тётке, которая варит тебе бульоны.
— Да, — сказала Татьяна.
— Это нормально, по-твоему?
— Для меня да.
— А для меня?
— Ты про это меня не спрашивал. Ты вообще про меня не спрашивал, Денис. Ты звонил и спрашивал «как дела», а потом говорил «ну держись» и вешал трубку. Ты продал дачу отца.
Он замер.
— Что?
— Дачу отца. Шесть соток в Заречном. Она была оформлена на тебя, отец сам написал, ты же помнишь. Он хотел, чтобы мы с тобой туда ездили. Ты продал её через два года после его смерти. Деньги не показал, не спросил. Просто продал.
— Это был мой участок.
— Юридически да.
— Ну вот.
— Но отец думал по-другому, когда записывал.
Денис помолчал.
— Мне нужны были деньги, — сказал он. — Тогда с Катей разводились, судились. Мне нужны были деньги на адвоката.
— Я знаю. Ты мне не сказал тогда. Я узнала от Михалыча, его соседа. Он мне позвонил.
— Это давняя история.
— Я ничего не сказала тогда. Проглотила. — Татьяна посмотрела на сына. — Я много чего проглатывала, Денис. Ты не знаешь, сколько. Потому что я тихая, потому что привыкла. Но когда я лежала в больнице и смотрела в потолок и ждала, что ты приедешь, я кое-что поняла.
— Что ты поняла?
— Что не приедешь.
Голос у неё был ровный. Не злой, не горький. Просто ровный.
Денис смотрел на неё. Потом снова подошёл к столу, взял бумаги. Смотрел на них.
— Это можно оспорить, — сказал он. — Ты знаешь? У тебя возраст, это могут признать недееспособностью. Адвокат мне объяснит.
— Ищи адвоката, — сказала Татьяна.
— Мам.
— Ищи. Я дееспособна, это подтверждено документально. Там и справка приложена. Нотариус настоял. Он знал, что может понадобиться.
Денис положил бумаги. Прошёлся снова. Остановился у стены, прислонился спиной, посмотрел в потолок.
— Ты с Верой давно договорилась, — сказал он. — Да? Это был план.
— Это было моё решение.
— Вместе с ней.
— Вера знала. Она не хотела. Отказывалась несколько раз. Говорила, не надо, что скажут люди, что скажет Денис. Я убедила её.
— Значит, ты сама.
— Сама.
Он помолчал. Потом что-то изменилось в нём. Татьяна заметила это, как замечала всё в нём с его рождения. Ушла жёсткость, пришло что-то другое. Растерянность, может. Или что-то поглубже, чему у него, наверное, не было слова.
— Мам, — сказал он, и голос стал другим. — Я не знал, что ты так. Что тебе так плохо было. В больнице. Ты же сказала «справляюсь».
— Я справлялась.
— Но тебе было плохо.
— Да.
— И ты хотела, чтобы я приехал.
— Да.
Он прикрыл глаза. Подержал их закрытыми секунды три. Татьяна смотрела на него. Сорок два года. Её сын. Она помнила его маленьким, помнила, как он болел корью и она не спала трое суток. Помнила, как он первый раз пришёл домой с синяком под глазом и не сказал, от кого, только стоял в прихожей и смотрел в пол. Помнила, как он привёл Катю и они все вместе сидели на кухне, и она пекла пирог с капустой, потому что пироги — это праздник.
Она всё помнила. Это не значило, что нужно было переписывать то, что уже переписано.
— Мам, — сказал Денис. — Позвони в нотариальную контору. Попроси отменить. Я тебе обещаю. Я. — Он остановился. — Я буду приезжать. Каждые выходные. Алису привезу. Ты её давно не видела, она выросла. Десять лет, умная девочка. Ты ей нравишься, она спрашивает про тебя.
— Алиса меня помнит?
— Помнит. Говорит «бабушка Таня».
Татьяна улыбнулась. Не сыну, просто так, чуть-чуть, краями губ.
— Рада за неё, — сказала она.
— Мам. Позвони в контору.
— Нет.
— Мам.
— Нет, Денис.
— Ты же понимаешь, что это. — Он не договорил. Потом сказал: — Это несправедливо.
— Возможно.
— Возможно? Это всё, что ты скажешь?
— Я скажу ещё вот что. — Татьяна сложила руки на столе. — Ты мой сын, и я тебя люблю. Это не изменится. Но квартира оформлена, и обратно я это не переделаю. Не потому что хочу тебя наказать. А потому что я уже решила. Когда я принимаю решение, я его держу. Ты должен был знать это. Ты же меня знаешь.
Он молчал.
— Ты можешь приезжать. Как сын. В гости. Привозить Алису. Пить чай. Я рада буду. — Она помолчала. — Но жить здесь ты не будешь. И колёса убери из прихожей сегодня же.
Долгое молчание. Татьяна слышала, как за окном ворона кричала на тополе. Один раз, потом другой.
Денис взял со стола пластиковый файл с бумагами. Смотрел на него. Потом положил обратно.
— Ты когда-нибудь пожалеешь, — сказал он тихо. Не угрожая. Просто говоря.
— Может быть, — ответила она.
— Я уеду.
— Я знаю.
— И не приеду долго.
— Я понимаю.
Он постоял. Потом пошёл в прихожую. Татьяна слышала, как он собирает коробки. Не все, только несколько. Потом грохот, снова скрип пола. Потом звук колёс, которые он катил к лифту. Лифт приехал не сразу, пришлось ждать. Татьяна сидела на кухне и слышала всё это.
Потом хлопнула дверь.
Не громко, не со злостью. Просто закрылась.
Татьяна посидела ещё немного. Потом встала, пошла в прихожую. Три коробки Денис оставил у стены. Наверное, заберёт потом, или забыл, или передумал. Угловая полка стояла на лестничной площадке. Татьяна открыла дверь, посмотрела. Полка была целая. Просто стояла у стены напротив.
Она взяла полку и занесла обратно.
Поставила её на место.
На полке ничего не было, пусто. Пакет с банками и ключами и иконкой стоял в коридоре. Татьяна взяла иконку, протёрла её чистой тряпкой, которую принесла из кухни, и поставила в угол на полку. Потом поставила рядом маленькую баночку из-под монпансье, в которой хранились иголки и нитки.
На полке стало что-то.
Она стояла и смотрела. Потом развернулась и пошла в коридор к той полке, где стояли чашки. Четыре уцелели. Она взяла их по одной, протёрла каждую, расставила ровно. Четыре чашки стояли там, где раньше стояло семь. Промежутки были заметны. Татьяна смотрела на эти промежутки. Промолчала.
Пакет с осколками она не выбросила. Забрала его, поставила в большую комнату, в угол. Не знала, зачем. Просто не смогла вынести в мусор. Потом, может.
Пошла на кухню.
Налила чайник. Пока закипал, достала из нижнего ящика тумбы старые квитанции. Их было много, за много лет. Она иногда перебирала их просто так, не по делу. Там были квитанции за свет, за воду, за телефон. Были бумажки из ателье, старые наряд-заказы. Была открытка от Виктора, вложенная в конверт, написанная карандашом. «Таня, я в командировке, всё хорошо, целую». Она хранила это уже много лет, хотя открытка пожелтела и карандаш почти стёрся.
Чайник закипел. Она налила кружку. Синюю, со склеенной ручкой.
Взяла телефон. «Радуга Лайт», подарок Веры на прошлый день рождения. Нашла контакт. Нажала.
Гудки. Раз, два.
— Тань? — Вера взяла трубку быстро. — Всё случилось?
— Да.
— Он уехал?
— Уехал.
Пауза.
— Как ты?
Татьяна подумала. Смотрела на квитанции, разложенные на столе. На открытку Виктора. На тополь за окном, тёмный в ноябрьских сумерках.
— Нормально, — сказала она. — Вера, ты сегодня придёшь?
— Могу прийти. Через час?
— Через час хорошо. Я чай поставила.
— Я пирог принесу. Вчера пекла, с яблоками.
— Приноси.
Она положила трубок. Не трубку, у «Радуги Лайт» не было трубки, только экран, но она всё равно думала «трубка», привычка осталась с тех давних лет.
Квитанции лежали на столе. Она начала их перебирать. Вот за март девяносто третьего. Вот за коммуналку две тысячи шестого. Тогда Денис ещё был женат на Кате, они ждали Алису, Денис позвонил и сказал «мам, ты будешь бабушкой» и она сидела вот тут же, за этим столом, и плакала от радости. Это тоже было.
Потом всё случилось так, как случилось.
Татьяна перебирала квитанции и думала о разном. О Вере, которая придёт через час с яблочным пирогом. О четырёх чашках на полке, между которыми теперь промежутки. О коробках Дениса у стены в прихожей.
О том, что надо будет позвонить управдому насчёт той полки, поставить как следует, она слегка кривовато стоит.
О том, что в ноябре рано темнеет и надо включить свет.
Она встала, включила лампу над столом. Желтоватый свет лёг на квитанции, на кружку, на открытку Виктора.
Татьяна снова села.
Взяла кружку в ладони.
На улице ворона снова крикнула. Один раз, и замолчала.
В квартире было тихо, только часы тикали в большой комнате. Те самые, настенные, в деревянном корпусе, которые Виктор купил на сберкнижку в восемьдесят четвёртом году. Ход у них был немного неровный, правая стрелка иногда подёргивалась. Виктор говорил, что надо сдать в ремонт. Так и не сдали. Они шли, пусть и неровно, шли исправно все эти годы.
Татьяна сидела и слушала, как они тикают.
Одна рука лежала на квитанциях, другая держала кружку.
Она не думала ни о Денисе, ни о том, что будет дальше, ни о том, приедет ли он снова и когда. Она думала о том, что через час Вера позвонит в дверь, и она встанет и откроет, и они сядут вот здесь, за этим столом, и будут пить чай с яблочным пирогом. Вера будет рассказывать что-то про своего племянника или про соседей снизу, или про новости, которые смотрит каждый вечер. Татьяна будет слушать.
Это было просто. Никаких больших слов.
Просто чай. Просто Вера. Просто час.
Она поставила кружку на стол. Взяла открытку Виктора. Прочитала снова, хотя давно знала наизусть: «Таня, я в командировке, всё хорошо, целую».
Положила обратно.
Взяла следующую квитанцию.
За свет. Март двухтысячного.
— Как летит, — сказала она тихо, сама себе. — Как летит.
И перебирала дальше.
