— Нина, откуда у тебя этот шарф? — спросила Вера, и голос её прозвучал ровно, как будто речь шла о погоде.
Нина чуть не поперхнулась чаем. Поставила кружку, потянула конец шарфа к подбородку, будто замёрзла. А в комнате было тепло, даже душновато: Вера с утра топила батарею на полную.
— Да купила где-то. Не помню уже. В том году, кажется.
— В том году, — повторила Вера.
Она смотрела на шарф. Серо-синий, крупная вязка, узор «кельтские косы» по всей длине. Вера вязала его в ноябре, по вечерам, когда Борис смотрел свой футбол и не мешал. Она тогда ещё распускала несколько рядов: не понравилось натяжение. И на изнанке, у правого края, осталась маленькая петля, чуть вытянутая, — торопилась, не заметила сразу. Потом рукой провела, решила: неважно, всё равно изнанка.
Тот самый огрех. Вот он.
Вера взяла в руки свою кружку. Чай был горячим, пальцам чуть жгло через фарфор. Она сидела и пила медленно.
— Красивый шарф, — сказала она наконец. — Добротная работа.
Нина смотрела в стол.
Они дружили двадцать три года. Познакомились на курсах повышения квалификации, ещё когда Вера работала в городской бухгалтерии, а Нина только перешла в библиотеку после декрета. Пили кофе в перерывах, смеялись над одним и тем же преподавателем с привычкой говорить «как бы». Потом стали встречаться просто так: то у Веры, то у Нины. Зимой пекли пироги. Летом ездили на дачу. Нина всегда жаловалась на жизнь: то муж не такой, то работа копеечная, то соседи шумят. Вера слушала, кивала, советовала осторожно, не обижая.
Двадцать три года.
— Ты надолго сегодня? — спросила Вера.
— Нет, я так. Мимо проходила, дай зайду. — Нина наконец подняла глаза. — Ты что, устала? Вид у тебя…
— Обычный вид.
— Ну, не знаю. Бледная какая-то.
— Осень, — сказала Вера. — Витаминов не хватает.
Нина кивнула охотно. Начала говорить про витамины, про аптеку, про цены. Вера слушала и смотрела на шарф. Серо-синий. Кельтские косы идут ровно, плотно. Только та петля на изнанке. Она сама завязала её, эту петлю, в ноябре прошлого года, в субботу вечером, когда за окном шёл снег и пахло от батареи пылью и теплом.
Борис тогда сказал: хороший шарф получается. Она обрадовалась.
Он не сказал: я его уже пообещал другой.
Нина ушла около четырёх. Обнялась на прощание, как всегда. От неё пахло духами. Вера не знала этот запах, никогда раньше не замечала. Что-то сладкое, с вишнёвой ноткой. «Вишнёвый сад», наверное, видела такой флакон в рекламе.
Вера закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
В квартире было тихо. Тикали часы на кухне. За окном шумела улица. Всё, как всегда.
Она прошла на кухню, вылила остатки чая из кружки Нины в раковину. Сполоснула. Поставила в сушку. Потом подошла к окну и смотрела вниз, где Нина шла к остановке, и серо-синий шарф был виден даже отсюда, с третьего этажа.
Вера не плакала. Не потому что была сильная. Просто что-то внутри ещё не решило, как на это реагировать. Как будто информация поступила, а мозг ещё листает её, ищет нужную страницу.
Она поставила чайник снова. Надо было чем-то занять руки.
Борис вернулся в половине седьмого. Вера слышала, как он возится в прихожей, долго снимает пальто, кашляет. Потом вошёл на кухню, где она стояла у плиты.
— Привет. Что на ужин?
— Гречка с котлетами. Скоро готово будет.
Он сел за стол, потёр лицо ладонями. Усталый, как всегда. Или изображает усталость, как всегда.
— Нина заходила сегодня, — сказала Вера, не оборачиваясь.
Пауза. Она почти слышала её: секунда, две.
— Нина? А чего она?
— Мимо шла. Зашла на чай. — Вера помешала в кастрюле. — В шарфе красивом пришла. Серо-синий, кельтские косы.
Снова пауза.
— Угу, — сказал Борис. Только это: угу. И потянулся к телефону.
Вера обернулась. Он смотрел в экран с видом человека, читающего что-то неважное. Но большой палец застыл.
— Красивый шарф, — сказала Вера.
— Что? Да, наверное.
— Ты котлеты с подливой любишь или без?
— Без, ты же знаешь.
— Знаю. Просто решила уточнить.
Ужинали молча. Борис жевал аккуратно, смотрел в тарелку. Потом сказал, что хочет пораньше лечь: завтра планёрка. Вера кивнула.
Она помыла посуду. Протёрла плиту. Застелила диван в гостиной: давно уже спали отдельно, с тех пор как Борис начал храпеть и жаловаться, что ему мешает свет от её ночника. Она не спорила. Сказала: ладно, как тебе удобнее.
Книжку открыла, но не читала. Слушала, как в спальне за стеной Борис укладывается, скрипит кроватью, затихает. Потом ровное, тихое дыхание.
Она ждала ещё час. Может, полтора. Посмотрела на часы: половина первого. Встала, прошла в спальню бесшумно. Борис лежал на боку, к стене. Дышал ровно. Телефон был на тумбочке, экраном вниз.
Она взяла его. Пин-код она знала: день его рождения, он никогда не менял, говорил незачем.
Сообщения нашла сразу. Там было коротко: «Н.». Одна буква в контактах.
Вера присела на край кровати и читала. Борис дышал рядом ровно и спокойно.
Там было много всего. С мая. Полгода. Они писали друг другу каждый день, иногда по несколько раз. Вера читала и не торопилась: ей было важно понять не то, что они делали, а то, о чём говорили.
Говорили о деньгах. Много. Нина писала: «Пора уже что-то решать». Борис отвечал: «Я работаю над этим, подожди». Потом: «Дача на Нелю переписана не будет, там проблемы». Потом: «Думаю переоформить на тебя напрямую». Потом длинный разговор про машину и про то, что у Веры «всё равно водительского нет, ей без надобности».
Про квартиру было отдельно. Борис писал: «Квартира оформлена до брака на неё, тут ничего не сделать. Пусть остаётся». Нина ответила: «Ну и ладно. Главное дача и счёт».
Счёт. Вера пролистала дальше. Там был разговор про накопления: Борис писал цифру. Вера посмотрела на неё спокойно, хотя цифра была немалая.
Они планировали. Аккуратно, методично. Нина предлагала «не тянуть», Борис говорил «дай срок». В последнем сообщении, вчерашнем, Нина написала: «Ты вообще когда с ней поговоришь?». Борис ответил: «Скоро. Сам выберу момент».
Вера положила телефон обратно на тумбочку, экраном вниз, точно как лежал.
Встала. Прошла на кухню. Налила воды из-под крана, выпила стоя, глядя в тёмное окно. На улице горел один фонарь, остальные не работали: давно просила управляющую компанию починить. Всё некогда.
Она думала спокойно. Это было немного странно, что так спокойно. Но было.
Итак, что есть. Есть шарф, который она вязала сама, на изнанке которого её собственный огрех, и этот шарф на шее у Нины. Есть полгода переписки. Есть план, по которому ей должны достаться четыре стены старой двушки в спальном районе, а всё остальное: дача за городом, машина, накопления, уйдут к ним двоим.
Есть двадцать три года дружбы.
Вера допила воду. Поставила стакан в раковину.
Она думала долго, стоя у окна. Думала не о том, как наказать. Думала о том, как не остаться ни с чем. Это разные вещи, и она понимала разницу чётко.
К двум ночи у неё был план.
Он был простой. Некрасивый. Вера не стала делать вид, что он красивый.
Следующие три дня она жила, как обычно. Готовила, ходила в магазин, смотрела по вечерам сериал. С Борисом говорила о бытовом: нужна ли новая сковорода, когда менять фильтр на воде. С Ниной переписывалась, как всегда: иногда голосовые, иногда короткие сообщения. «Как ты?» — «Нормально, а ты?» — «Тоже ничего».
На четвёртый день позвонила Нине сама. Голос сделала чуть взволнованным, не сильно.
— Нин, ты сейчас свободна? Можешь зайти? Или я к тебе. Дело есть. Не по телефону.
Нина пришла через час. Вера открыла дверь, впустила, предложила сесть. Чай не стала ставить.
— Нин, я тебе скажу, но ты никому. Ладно? Борису не говори пока, я сама с ним поговорю, он нервничает по этому поводу.
Нина смотрела внимательно. Сложила руки на коленях.
— Что случилось?
— Дядя мой, Степан Кириллович, ты его не знала. Умер три года назад. Так вот, оказывается, у него был долг. Кредит под залог, в какой-то конторе, не в банке. Он переоформил кое-что на маму ещё до этого, а мама потом мне передала. Не разобрались вовремя, и сейчас эта контора подала в суд. Сумма… — Вера сделала паузу, как будто трудно говорить. — Двадцать миллионов рублей. С процентами и неустойкой.
Нина открыла рот. Закрыла.
— Двадцать?
— Двадцать. Юрист говорит: если признают, что имущество было переоформлено фиктивно, могут наложить взыскание на всё. Квартира, дача, машина. Формально я в это всё вошла через маму. — Вера говорила ровно, без надрыва. — Пока не знаю, что будет. Юрист занимается. Но ты понимаешь, ситуация.
Нина молчала. Вера видела, как она думает. Очень быстро думает. Глаза немного сощурились.
— Это точно? Двадцать миллионов?
— Точно. Документы видела. Борис не знает ещё, я хочу сначала сама разобраться, чтоб не пугать раньше времени. Ты единственная, кому говорю.
— Понятно, — сказала Нина. И голос у неё стал немного другим. Не чужим. Просто другим. — Ну, будем надеяться, что обойдётся.
— Будем надеяться.
Нина ушла скоро. Даже чай не попросила.
Борису Вера сказала вечером того же дня, за ужином. Почти то же самое, те же слова. Смотрела в тарелку, говорила негромко, как человек, которому неловко от собственных проблем. Борис слушал. Жевал медленнее обычного. Потом спросил:
— Юрист надёжный?
— Знакомая посоветовала. Посмотрим.
— Сумма… серьёзная.
— Серьёзная.
Борис кивнул. Доел. Убрал тарелку. Сказал: надо разобраться, конечно.
Вера смотрела ему в спину. Он шёл мыть посуду, и плечи у него были немного подняты. Она умела читать его плечи за двадцать лет.
Он думал.
Нина исчезла быстро. Не резко, не демонстративно. Просто перестала отвечать подробно. «Как ты?» — «Нормально». «Зайдёшь?» — «Не знаю, занята». Через неделю голосовые прекратились совсем. Только редкие коротенькие сообщения, как квитанции: получила, прочла, дальнейших обязательств нет.
Вера не обижалась. Она ждала.
Борис заговорил на девятый день. За завтраком, когда Вера пила кофе и смотрела в окно. Осень уже взялась за деревья по-настоящему: листья с ясеня под окном шли быстро, за ночь почти облетел.
— Вер, я тут думал…
— Да?
— Про этот долг. Если они правда пойдут по имуществу… Квартира на тебе с до брака, это хорошо, её не тронут скорее всего. А дача и машина… Я думал: может, нам лучше временно… ну, оформить развод. Фиктивный. Чтобы имущество перешло на меня юридически. Я же не наследник, меня этот долг не касается.
Вера поставила кружку. Посмотрела на него.
— Развод?
— Фиктивный. На бумаге только. Потом, когда всё уляжется, снова поженимся. Или просто живём, как жили, без бумаг. Это же просто формальность.
— А квартира?
— Квартира на тебе останется. Я говорю про дачу и машину. Их на меня перепишем. Для безопасности.
Вера смотрела на него долго. Он смотрел ответно, прямо, почти убедительно. Только в углу рта чуть дёргало. Нервничал.
— Понятно, — сказала Вера. — Идея разумная в принципе.
— Ну вот. Я и думаю.
— Дай подумать и мне.
— Конечно. Только не тяни, если это всё серьёзно…
— Я быстро. Через пару дней скажу.
Она сказала через день. Согласилась. Сказала: да, ты прав, наверное, лучше подстраховаться. Борис заметно расслабился. Плечи опустились. Предложил сам найти юриста. Вера сказала: у меня уже есть, та же, что по долгу занимается. Удобнее через одного человека. Борис подумал и согласился.
Юриста звали Тамара Сергеевна. Вера знала её давно, ещё по работе: та вела несколько предприятий, с которыми сотрудничала городская бухгалтерия. Крепкая, немногословная женщина лет шестидесяти, из тех, кто успевает думать быстрее, чем говорит.
Вера приехала к ней одна, без Бориса, за три недели до назначенной даты. Сидели у Тамары Сергеевны в кабинете: небольшой, но хорошо обставленный, с рядами папок и фикусом на подоконнике. Фикус был старый, в горшке с трещиной.
Вера рассказала всё. Без лишнего. Тамара Сергеевна слушала, иногда делала пометки в блокноте. Не переспрашивала.
Когда Вера закончила, юрист помолчала немного.
— Значит, долга нет на самом деле.
— Нет. Никакого долга нет. Дядя был человек аккуратный.
— Понятно. И вы хотите дать им возможность оформить переоформление на него, а потом аннулировать.
— Хочу оформить так, чтобы дача к тому моменту уже была надёжно записана на моих людей. Чтобы его сделка была ничтожной с самого начала.
— На кого записать?
— У меня есть двоюродная племянница. Светлана Карповна. Мы давно договорились, она понимает ситуацию. Доверяю полностью.
— Надо сделать до их сделки. С датой.
— Я понимаю.
— Машина?
— Машину пусть берёт. Там немного. Я уступаю машину.
Тамара Сергеевна посмотрела на неё поверх очков.
— Наследство из условия.
— Тётя Зина. Сестра мамы, умерла в сентябре. Квартира в хорошем районе, плюс кое-что на сберкнижке. По закону мне, я единственный наследник. По брачному договору у нас раздельное имущество с мужем… мы его не заключали официально, но при разводе совместно нажитое будет делиться. Если я вступлю в наследство уже после развода, оно будет моё и только моё.
— Когда умерла тётя?
— Двенадцатого сентября.
— Значит, срок вступления…
— Двенадцатого марта. Мы укладываемся.
Тамара Сергеевна кивнула медленно. Закрыла блокнот.
— Значит, задача такова. Дача переходит к племяннице заранее, до всякого его переоформления. Его попытка переписать её на себя будет юридически несостоятельной: предмета нет. Наследство Зинаиды Николаевны оформляете после развода, и оно вашим остаётся полностью. Ему ничего.
— Именно.
— Хотите, чтобы он пришёл на подписание и узнал там?
— Хочу, чтобы оба пришли.
Пауза.
— Вы предполагаете, что она тоже придёт?
— Я её приглашу. Скажу, что нужна подпись свидетеля. Она придёт. Она не удержится.
Тамара Сергеевна смотрела на неё. Потом сказала только:
— Хорошо. Назначим на утро, лучше в среду.
Вера вернулась домой, сварила кофе. Крепкого, без молока. Выпила стоя у окна. Ясень под окном был уже почти голый, несколько листьев держались на верхних ветках. Упрямые.
Следующие недели она жила ровно. Аккуратно. Готовила, убирала. Когда Борис спрашивал про подготовку к разводу, отвечала: всё идёт. Тамара Сергеевна занимается. Он кивал с видом человека, который доволен, но старается не показывать.
Нине написала сама, в начале ноября. Коротко: «Нин, будет подписание документов. Нужен свидетель с нейтральной стороны, так юрист говорит. Ты не придёшь? Ничего сложного, просто присутствие». Нина ответила не сразу. Думала, наверное, прикидывала. Потом написала: «Хорошо, когда?».
Вера написала дату.
По ночам она иногда лежала и думала не о Борисе и не о Нине. Думала о тёте Зине. Маленькая была, сухонькая, в вечных тёмных платьях и с запахом валерьяновых капель. Квартиру она берегла, мыла полы каждую субботу, даже когда уже плохо ходила. Никогда особо не была ласковой, тётя Зина. Говорила прямо, без украшений. Когда Вера выходила замуж за Бориса, сказала только: «Смотри сама. Тихие бывают разные».
Вера тогда отмахнулась.
В октябре она начала вязать снова. Не для кого-то, просто руки просили. Купила пряжу, которую давно присматривала в магазине на Садовой: тёмно-бордовую, плотную. Вязала по вечерам, когда Борис сидел в спальне. Делала простой узор, ровный, без затей. Не косы, не ромбы. Просто полотно.
Вязала и думала.
Думала не о том, правильно ли поступает. С этим она разобралась в первую же ночь. Думала о другом: что будет потом. Не с ними, а с ней самой. Куда она пойдёт из этой квартиры, которая всегда была немного его и немного её, хотя формально только её. Что будет делать по вечерам. С кем разговаривать.
Двадцать три года дружбы с Ниной. Двадцать лет брака с Борисом.
Это много, если сложить. Почти вся взрослая жизнь.
Вера вязала и не позволяла себе об этом долго. Думала и переключалась. Завтра нужно купить гречку. Надо позвонить в управляющую компанию насчёт фонаря. Тамара Сергеевна просила прислать копию документов по наследству.
Жизнь состоит из таких вещей. Из гречки и фонарей. Всё остальное временно.
Числа двадцать третьего ноября Светлана Карповна, племянница, прислала уведомление о том, что оформление прошло. Дача теперь на ней. Всё чисто, всё правильно. Вера написала ей коротко: «Спасибо, Света. Я помню».
Борис об этом не знал. Думал, что дача ещё на Вере, ждёт переоформления на него. Он уже несколько раз спрашивал: когда всё будет готово? Вера говорила: скоро, Тамара Сергеевна назначила конкретную дату, в начале декабря, всё оформим разом.
Он торопился. Она видела это. Старался не показывать, но торопился.
Нина не писала сама. Только отвечала, когда Вера писала первой. Односложно. Вера не обижалась. Она вообще перестала обижаться, заметила это однажды утром. Просто перестала, и всё. Не потому что стало не больно. Просто боль сменилась чем-то другим, у чего не было точного названия. Что-то вроде усталости, но без желания лечь.
За два дня до назначенного срока она перечитала все бумаги. Потом убрала в папку. Папку положила в сумку, которую возьмёт с собой.
Вечером сварила суп. Борис ел молча, она ела молча. За окном шёл дождь. Мелкий, ноябрьский, неприятный.
— Послезавтра подписание, — сказал Борис.
— Да, в десять утра.
— Нина придёт?
— Придёт.
— Это… хорошо. Что свидетель.
— Да, — сказала Вера. — Хорошо.
Она убрала тарелки. Вымыла. Повесила полотенце ровно.
Офис Тамары Сергеевны находился в центре, на втором этаже старого дома с лепниной. Вера приехала без десяти десять. Поднялась, разделась в приёмной, попросила чаю у секретаря, молодой девочки с тихим голосом. Сидела, пила, смотрела на улицу через высокое окно. Брусчатка мокрая, прохожие с зонтами.
Борис пришёл ровно в десять. В пальто, серьёзный. Поздоровался с секретарём, сел рядом с Верой. Не спросил, как она. Спросил:
— Нина будет?
— Должна.
Нина опоздала на семь минут. Вошла быстро, немного раскрасневшаяся: видно, торопилась. Без шарфа сегодня. Другое пальто, коричневое. Оглядела обоих, улыбнулась Вере осторожно.
— Привет. Не опоздала?
— Нет, всё хорошо. Проходи.
Тамара Сергеевна вышла через минуту. Пригласила всех в кабинет, к длинному столу. Фикус на подоконнике стоял как всегда, горшок с трещиной.
Борис положил руки на стол. Нина устроилась чуть в стороне, на стуле у стены.
Тамара Сергеевна разложила папки. Сказала спокойно, деловым тоном:
— Прежде чем перейти к подписанию, я должна зачитать вам итоговую ситуацию по объектам. Это стандартная процедура.
Борис кивнул.
— По загородному дому, кадастровый номер… — она назвала номер, — объект был переоформлен на Светлану Карповну Вострикову двадцать третьего ноября текущего года. Сделка зарегистрирована. Таким образом, на сегодняшний день данный объект не является собственностью ни одной из сторон, присутствующих за этим столом.
Пауза была небольшая. Борис смотрел на юриста.
— Как… переоформлен?
— Двадцать третьего ноября. До даты нашей сегодняшней встречи.
— Но я… мы договаривались, что переоформление будет сегодня. На меня.
— Договорённость была между вами и вашей супругой. Юридически собственник вправе распоряжаться имуществом по своему усмотрению в любой момент. Ваша супруга своим правом воспользовалась.
Борис повернулся к Вере. Медленно. Вера смотрела на него спокойно.
— Вера. Что это значит?
— Это значит, что дача у Светы. Она давно просила помочь с жильём, вот я и помогла.
— Ты… — он остановился. Попробовал снова. — Мы договаривались.
— О чём мы договаривались, Борис? Ты говорил, что хочешь переписать дачу на себя. Для безопасности, ты сказал. Я не обещала этого ждать.
Тамара Сергеевна продолжила ровным голосом, как будто ничего не происходит:
— По наследственному делу Зинаиды Николаевны Камышовой. Вера Николаевна вступила в наследство в установленный срок. Согласно закону, имущество, полученное в порядке наследования, не является совместно нажитым в браке и разделу не подлежит. Кроме того, с учётом предстоящего развода, наследство было принято уже в период, когда брачные отношения были фактически прекращены, что дополнительно закрепляет статус имущества.
Борис молчал. Вера смотрела на его руки: они лежали на столе, пальцы чуть согнулись.
— По долгу, о котором Вера Николаевна сообщала ранее, — продолжала Тамара Сергеевна, — никакого долга не существует. Степан Кириллович Камышов, дядя Веры Николаевны, скончался, не оставив задолженностей. Все документы в порядке. Это было проверено мной лично.
— Что? — это была Нина. Тихо, но отчётливо. — Долга нет?
— Нет, — сказала Вера.
Нина смотрела на неё.
— Ты… ты это придумала?
— Да.
— Зачем?
Вера не ответила сразу. Посмотрела на руки Нины, лежащие на коленях: пальцы стиснуты. Потом сказала:
— Хотела проверить кое-что. Получила ответ.
— Это… — Нина подбирала слово. — Это же…
— Что?
— Это нечестно.
Вера слегка наклонила голову.
— Нечестно, — повторила она тихо. Не с сарказмом. Просто повторила. Как будто примеряла слово к ситуации, смотрела, подходит ли.
Борис встал. Резко, стул скрипнул.
— Значит, ты всё это… разыграла. Специально.
— Специально, — согласилась Вера.
— Из-за чего?
Она посмотрела на него. Прямо. Спокойно. Ничего лишнего в лице.
— Ты сам знаешь, из-за чего.
Он замолчал. Снова посмотрел на Нину. И вот тут что-то изменилось в комнате. Не резко, не громко. Просто стало другим воздухом. Нина отвела глаза. Борис смотрел на неё, и Вера видела, как он перекладывает что-то в голове, прикидывает, ищет, на кого сейчас злиться.
— Ты ей сказала, — произнёс он. Не вопрос. Утверждение.
— Нет, — сказала Нина. — Я ничего ей не говорила.
— Тогда откуда она знает?
— Я не знаю!
— Она про шарф говорила! Ты приходила в шарфе, который…
— Борис. — Голос Нины стал другим. Острым. — Не надо.
— Что не надо? Ты сама…
— Я сама? Это ты говорил: подожди, я всё сделаю, подожди. Я ждала полгода!
— Я работал над этим!
— Ты ничего не сделал! Дача ушла, счёт… — она резко остановилась. Посмотрела на Тамару Сергеевну. Та смотрела в свои бумаги с видом человека, который ничего не слышит.
— По счёту, — сказал Борис тихо, почти сквозь зубы.
— По счёту ничего нет, — сказала Вера.
Он повернулся к ней снова.
— Ты и его…
— Счёт был совместным. При разводе он делится поровну. Моя половина мне, твоя тебе. Это закон. Тут я ничего не делала.
Борис сел обратно. Потом снова встал. Пальто его лежало на спинке стула, неловко, свесилось.
— Вера. Послушай. Давай…
— Нет, — сказала Вера. Просто и без злобы.
— Ты не понимаешь…
— Понимаю. Всё понимаю.
— Мы можем…
— Нет.
Он замолчал. Нина смотрела в окно. Тамара Сергеевна собирала папки с видом человека, у которого ещё три встречи до обеда.
— Документы на развод здесь, — сказала юрист. — Вера Николаевна подписала свою часть заранее. Борис Витальевич, ваша подпись нужна вот здесь и здесь.
Он подписал. Медленно. Как человек, который подписывает, потому что уже нет смысла не подписывать.
Вера взяла свою папку. Встала. Надела пальто: серое, хорошее, она любила его. Взяла сумку.
— До свидания, Тамара Сергеевна. Спасибо за всё.
— Всего доброго, Вера Николаевна. Документы пришлю почтой.
Вера вышла из кабинета. Прошла приёмную. Молодая секретарша подняла голову от компьютера, улыбнулась. Вера кивнула ей.
Из-за закрытой двери было слышно, как Борис что-то говорит. Потом голос Нины, отрывистый. Потом Борис снова.
Вера застегнула пальто на все пуговицы и вышла на лестницу.
На улице было прохладно, но не холодно. Ноябрь почти кончился, скоро декабрь. Брусчатка успела подсохнуть после утреннего дождя. Народу немного: рабочее время, среда.
Она шла без спешки.
Тут же, через квартал, был магазин «Нити и узоры»: небольшой, Вера знала его давно. Заходила иногда за пряжей. Зашла и сейчас.
Внутри пахло шерстью и немного деревом. Стеллажи тянулись вдоль стен, мотки лежали аккуратно: по цветам, по составу. Продавщица, женщина лет сорока пяти в очках, что-то раскладывала у кассы.
Вера прошлась вдоль стеллажей. Остановилась у одного. Там лежала пряжа «Северное сияние», плотная, стопроцентная шерсть. Она смотрела на цвета. Был серый. Был бордовый, похожий на тот, что она вязала дома. Был тёмно-зелёный. И был один, в самом углу, цвет которого она не могла назвать точно: не синий, не фиолетовый, не чёрный. Что-то среднее. Как небо в три часа ночи, когда уже начинает светать, но ещё не начало.
На ценнике было написано: «Полночь».
Она взяла моток. Подержала в руках. Пряжа была приятная, тяжёлая, плотно намотанная.
— Хороший выбор, — сказала продавщица, которая, оказывается, стояла рядом. — Эта расцветка недавно пришла. Хорошо вяжется, не тянется.
— Мне нужно ещё два мотка, — сказала Вера. — Это для себя буду вязать. Хочу шаль.
— Три мотка хватит на шаль, да. Вот, смотрите, ещё два. — Продавщица достала с полки. — Что-нибудь ещё?
— Спасибо, пока нет.
Она заплатила. Продавщица упаковала три мотка в бумажный пакет с ручками, завязала ленточкой. Вера взяла пакет.
— Хорошей вам работы, — сказала продавщица.
— И вам хорошего дня.
Вера вышла на улицу. Пакет был тёплый от рук. Она шла и думала: шаль, наверное, простым полотном. Или можно попробовать перекрёстный узор, не слишком сложный.
Не косы.
Что-то другое. Своё.
Она шла, и город был вокруг неё, как всегда: троллейбус прошёл, две женщины разговаривали на автобусной остановке, мальчик вёл велосипед, слишком большой для него. Всё это было привычно и никак не связано с тем, что происходило полчаса назад в кабинете с фикусом в треснутом горшке.
Вера остановилась у перехода. Подождала зелёного сигнала. Справа стояла пожилая женщина с хозяйственной сумкой, смотрела куда-то вперёд и тихонько мурлыкала что-то себе под нос. Не слова, просто мелодия.
Светофор щёлкнул. Загорелся зелёный.
Вера пошла через улицу. Пакет с пряжей покачивался в руке.
Три мотка цвета «полночь». Тяжёлые, хорошие. На что-то, что ещё не придумано, но придумается.
Дома она поставит чайник. Достанет спицы: те, что давно не использовала, с деревянными концами. Сядет у окна. За ним уже темнеет рано, в пять почти ночь. Зажжёт лампу.
Начнёт.
Как пережить предательство мужа и подруги? Наверное, вот так: не громко, не красиво. Без финального монолога. Просто выйти на улицу с пакетом пряжи и подумать, какой узор вязать дальше. История о мужской и женской дружбе оказывается иногда историей о том, что ни то, ни другое не было тем, чем казалось. Но это не конец. Это просто конец этой части. Психологический рассказ для женщин о том, как достоинство выглядит не как победа, а как простое, тихое «нет» и деревянные спицы на коленях.
Развод с сохранением достоинства, наверное, так и выглядит: без крика, без слёз в кабинете, без последнего слова. Только папка документов и пакет с пряжей. Наследство и брак, правда о любовном треугольнике, все эти слова, которыми описывают чужие истории: они всегда кажутся больше, чем на самом деле. На самом деле это два человека, которые решили, что она не заметит. Заметила.
Ну, и что теперь.
Она купила пряжу цвета «полночь» и вышла на весеннюю, почти зимнюю, серую, обыкновенную улицу.
Шла и не оглядывалась.
