— Стас, ты плиточнику сегодня писал или опять забыл?
Виктория крикнула это из ванной, стараясь не двигаться лишний раз. Она стояла босиком на старом резиновом коврике и держала в руке душевую лейку, из которой снова капало, хотя кран был закрыт. Над стиральной машиной, между пожелтевшей трубой и облупившейся стеной, темнела мокрая трещина. Одна из плиток над ванной чуть отошла и торчала углом наружу, как больной зуб. Вика машинально посмотрела на неё и опять испытала знакомое раздражение, перемешанное с брезгливостью: в их квартире было место, куда она уже давно входила не как домой, а как в чужую, запущенную коммуналку.
Из гостиной донеслось:
— Писал. Он сказал, в начале месяца сможет подъехать посмотреть.
— В начале какого? Этого или следующего?
— Этого, наверное.
Слово «наверное» подействовало на неё хуже, чем если бы он прямо сказал «не знаю». Она выключила воду, вытерла руки о полотенце и вышла в коридор. Станислав сидел на полу у шкафа в гостиной и распаковывал какую-то коробку. Рядом лежали ножницы, смятая пузырчатая плёнка и картон с иностранными надписями. Он даже не сразу заметил, что она вошла: смотрел на свою покупку с почти нежным выражением, которое в последнее время Вика видела у него чаще обычной семейной заинтересованности.
— Что это? — спросила она.
Он поднял голову слишком быстро.
— Да так… приехало кое-что.
Вика подошла ближе.
На коленях у мужа стояла тяжёлая статуэтка: зелёный орк в доспехах, с топором, со злой оскаленной мордой и подставкой, изображающей камни и черепа. Сделано всё было, конечно, дорого и детально. Такой орк был бы уместен в витрине магазина или на выставке для фанатов, но никак не посреди их гостиной, где швы на ламинате давно разошлись у окна, а возле двери в ванную стояло ведро на случай, если сверху опять начнёт подкапывать.
Станислав неловко улыбнулся.
— Это лимитка. Я тебе рассказывал, помнишь? По «Осадам Севера». Всего двести экземпляров на мир.
Вика почувствовала, как у неё внутри что-то нехорошо стянулось.
— Стас. Подожди. Только не говори мне сейчас, что ты купил это.
Он медлил лишь секунду.
— Купил.
— За сколько?
Станислав отвёл взгляд.
— Ну… недёшево.
Она опустила глаза на коробку, потом на его лицо. И вдруг всё поняла раньше цифры.
— За сколько, Стас?
— Вика, только давай спокойно.
Эта фраза была обречённой. Вика коротко, беззвучно засмеялась.
— О нет. Если ты начинаешь с «давай спокойно», значит, мне сейчас станет очень неспокойно. За сколько?
Он провёл ладонью по коробке и почти шёпотом сказал:
— Сто.
— Сто чего?
— Сто тысяч.
Комната будто на секунду провалилась в вату. Вика смотрела на мужа и чувствовала, как до неё не доходит услышанное — не потому, что она плохо расслышала, а потому, что мозг отказывался принять саму возможность такого поступка.
— Сто тысяч рублей? — уточнила она медленно.
Станислав кивнул.
— Это были последние такие на складе. Потом уже перекупы втридорога бы продавали. Я давно за ней следил.
Вика молчала ещё мгновение. Потом перевела взгляд на шкаф за его спиной. На полках рядами стояли настольные игры, какие-то коробки с миниатюрами, драконы, маги, рыцари, шлемы, черепа, еще несколько орков поменьше. Этот шкаф давно уже стал для неё символом их бесконечной семейной трещины: не потому, что мужу что-то нравилось, а потому, что любое его увлечение почему-то неизбежно съедало реальные деньги, время и место, которое должно было принадлежать их жизни, а не вымышленным мирам.
И тогда всё в ней сорвалось.
— Зачем ты купил коллекционную фигурку орка за сто тысяч?! Это были деньги для ремонта ванной! У нас плитка отваливается на голову, а ты ставишь на полку пластмассового уродца?! Ты совсем тупой?! Неси его обратно в магазин, пока я не смыла его в унитаз!
Она кричала так, что в висках застучало. Станислав вскочил, инстинктивно прижав орка к груди, будто защищал живое существо.
— Ты с ума сошла? Какой унитаз?!
— А ты, значит, в здравом уме?! Сто тысяч, Стас! Сто тысяч! На вот это! — она ткнула пальцем в орка. — На кусок раскрашенной смолы, пока у нас ванная разваливается!
— Не смолы, а полистоуна, — машинально брякнул он и тут же понял, что сказал не то.
Вика посмотрела на него с такой яростью, что он осёкся.
— Даже сейчас ты мне будешь объяснять, из чего сделан твой уродец?
Он поставил фигурку на полку, словно ребёнка в безопасное место, и попытался подойти ближе.
— Вика, послушай. Я всё объясню.
— Очень интересно послушать. Особенно ту часть, где ты объяснишь, куда делись наши деньги на плитку, гидроизоляцию и сантехника.
Он замялся.
— Я думал… я потом доберу. У меня премия должна быть.
— Должна быть? — повторила она. — То есть ты даже ещё не получил её, но уже потратил общий ремонтный фонд на игрушку?
— Это не игрушка.
— Конечно. Это, наверное, инвестиция века.
Он вспыхнул.
— Вообще-то да! Такие вещи потом только дорожают.
— О, великолепно! Значит, если мне на голову рухнет плитка, я смогу прикрыться мыслью, что наш орк вырос в цене.
Станислав сжал зубы. У него всегда были слабые нервы на насмешку. Не на прямой скандал даже, а именно на тон, в котором его увлечение делали смешным, детским, жалким.
— Ты специально унижаешь всё, что мне важно, — сказал он.
— А ты специально делаешь вид, что это «важно» стоит выше нормальной человеческой ванной.
Ссора только начиналась, но Вика уже понимала: сейчас дело не в одном орке. Орк просто встал на вершину всех накопленных за годы раздражений, как жирная, мерзкая точка в конце предложения.
Они были женаты шестой год. Познакомились на дне рождения общей подруги, ещё в то время, когда Станислав работал в хорошем салоне кухонь и умел производить впечатление спокойного, надёжного мужчины. Не красавец, не душа компании, но с внимательными глазами, ироничной улыбкой и тем уютным умением чинить всё руками, которое поначалу казалось Вике почти драгоценным качеством. Она тогда работала администратором в частной стоматологии, жила в съёмной студии и устала от мужчин, которые много обещают, но не в состоянии даже вкрутить лампочку. Стас был другим. Он собирал мебель, помогал переезжать, возил её мать на дачу, говорил негромко, не разбрасывался словами. Увлечение фэнтези и играми Вику тогда даже забавляло: ну, мало ли, взрослый человек любит книги, настолки, фигурки. По крайней мере, не пьёт и не шляется.
Потом они расписались, взяли ипотеку на двушку в старом, но приличном доме, сделали косметический ремонт в комнатах и решили, что ванную отложат на потом — там всё было старое, но ещё держалось. Тогда и деньги у них были чуть бодрее, и отношения легче. Стас обещал, что через год-полтора они спокойно накопят и переделают всё по уму.
Но «год-полтора» растянулись.
Сначала у него начались проблемы на работе. Салон кухонь, где он трудился, потерял крупный контракт, потом сменилось руководство, потом пошли задержки зарплаты. Стас ушёл, хлопнув дверью, уверенный, что быстро найдёт что-то лучше. Не нашёл. Несколько месяцев перебивался разовыми сборками мебели, нервничал, стеснялся собственной неопределённости и всё чаще уходил в интернет — в свои форумы, сообщества, стримы, где обсуждали стратегии, миниатюры, лимитки и покраску фигурок. Вика тогда старалась поддерживать, не пилила, даже сама говорила: «Ничего, переживём». Она брала дополнительные смены, вела учёт расходников на работе за отдельную плату, ужималась, как могла. Стас в итоге устроился менеджером на склад интернет-магазина настольных игр и хобби-товаров. Денег там было меньше, зато вокруг оказался именно тот мир, в котором ему было легче дышать.
С тех пор всё постепенно и поползло не туда.
С одной стороны, он вроде бы стабилизировался: работа постоянная, график понятный, люди «свои». С другой — его увлечение перестало быть просто увлечением. Оно стало убежищем. Вместо того чтобы думать о взрослой жизни, о росте зарплаты, о ремонте, о детях, которых Вика временами осторожно начинала упоминать, он всё чаще думал о новых тиражах, редких выпусках и о том, что ещё можно урвать «по хорошей цене». Сначала суммы были смешные: пара тысяч, пять, семь. Потом больше. Он продавал что-то старое, покупал новое, уверял, что почти всё компенсирует. Иногда и правда компенсировал. Но общий фон был один: дома течёт, ломается, облезает, а у Стаса на полке появляется очередной монстр.
Ванная meanwhile становилась всё хуже. Сначала отошла затирка в углу. Потом начал барахлить смеситель. Потом у соседей снизу однажды выступило мокрое пятно на потолке, и они пришли разбираться. Тогда выяснилось, что гидроизоляция под ванной уже старая, трубы изношены, а под плиткой грибок. Вика вышла от соседки почти больная от стыда, а Стас только мрачно сказал:
— Ну да, надо бы взяться.
Они позвали знакомого мастера, тот посмотрел и озвучил сумму. Не космос, но и не мелочь. Нужно было снять старую плитку, менять часть труб, сушить стену, делать заново гидроизоляцию, класть всё по новой. Материалы плюс работа — примерно сто двадцать–сто сорок тысяч, если без особых изысков. Тогда они и решили завести отдельную карту: Вика перевела туда часть отпускных, Стас тоже стал подкидывать понемногу, отказываясь, по собственным словам, от «всех лишних радостей». Несколько месяцев они копили. Вика даже поймала себя на осторожной надежде: ну наконец-то дошло.
А теперь на полке стоял орк за сто тысяч.
— Где карта? — спросила она.
Стас нахмурился.
— Какая ещё карта?
— Та, на которую мы откладывали ремонт.
— У меня.
— Давай сюда.
— Зачем?
— Я хочу сама посмотреть остаток. Прямо сейчас.
Он потянулся было в карман, потом словно одумался.
— Вика, не надо делать из меня вора.
— А кем ты предлагаешь тебя считать?
Он вздрогнул.
— Я не украл. Это наши деньги.
— Наши деньги на конкретную цель. И ты их потратил без моего ведома. Это называется иначе, но не лучше.
Он всё-таки достал карту и бросил на стол. Вика открыла банковское приложение и уже через минуту увидела историю операций. Списания были два дня назад: крупный перевод какому-то частному продавцу, ещё маленькая комиссия, а перед этим — пустота. Осталось семь тысяч с копейками.
Вика медленно подняла глаза.
— Ты даже не вчера это купил. Ты два дня молчал.
Станислав сел на край дивана.
— Я хотел сначала подумать, как тебе сказать.
— Как благородно.
— Я реально думал, что найду вариант. Может, взять халтуру по сборке, может, у друга перехватить до зарплаты…
— И поэтому притащил его домой? Чтобы он стоял на полке и мотивировал тебя быть взрослым человеком?
Он упрямо сжал губы.
— Я давно о нём мечтал.
— А я давно мечтаю мыться в ванной, где не отваливается плитка и не пахнет сыростью. Но почему-то мои мечты всё время оказываются менее значимыми.
Она сказала это и поняла, что голос дрожит уже не только от злости. За этой ссорой стояло что-то большее. Не орк. Не деньги. Чувство, что её жизнь рядом со Стасом как будто всё время откладывается в пользу его внутреннего подростка.
— Ты всегда так делаешь, — сказала Вика тише. — Не только сейчас. Всегда.
— Что именно?
— Выбираешь то, где тебе приятно, а не то, где надо быть взрослым.
— Да что ты несёшь? Я работаю вообще-то.
— Работаешь. И что? Ты же не бездельник, это правда. Но как только речь заходит не просто о «ходить на работу», а о реальной ответственности, о чём-то неприятном, тяжелом, скучном, ты сразу прячешься в свои игры, коробки, фигурки, форумы. Я устала жить с человеком, который при любой возможности сбегает в пластмассовый лес.
Его лицо изменилось. Впервые за весь скандал он по-настоящему обиделся.
— Ты всегда презирала всё, что мне нравится.
— Неправда.
— Правда. С самого начала. Ты только делала вид, что тебе окей. А теперь вытаскиваешь это как оружие.
Вика покачала головой.
— Я не презираю то, что тебе нравится. Я презираю то, что ты ставишь это выше нашей жизни.
Он вскочил.
— Не ставлю!
— Ставишь. Потому что если бы не ставил, этот орк не стоял бы здесь.
Они смотрели друг на друга через комнату, где между ними буквально возвышался шкаф с его маленькой армией вымышленных существ. И Вика вдруг подумала, что этот шкаф, наверное, давно уже был третьим в их браке.
В тот вечер они почти не разговаривали. Стас заперся в гостиной, потом на кухне, потом пошёл курить на лестницу, хотя год назад вроде бы бросил. Вика долго сидела в спальне, глядя в телефон, но не видя экрана. Ей хотелось позвонить кому-нибудь — подруге, матери, сестре — и вывалить всё это, как горячий мусор изнутри. Но было слишком стыдно. Как сформулировать? «Мой муж купил орка за деньги на ванную». Любая нормальная фраза превращала ситуацию в анекдот, а ей было не смешно.
Стыд сопровождал её в этом браке уже не первый год. Не за Стаса как человека — он не был подонком, не был пьяницей или дебоширом. А за то, какие смешные, мелкие, нелепые причины разрушали у них то, что должно было быть нормальной взрослой жизнью. Другие разводятся из-за измен, из-за насилия, из-за долгов, из-за лжи. А она, похоже, приближалась к точке невозврата из-за сырой ванной и орка.
Хотя, если быть честной, всё началось не вчера.
Года два назад Вика уже поднимала тему детей. Не настойчиво, не ультимативно. Просто осторожно говорила, что им по тридцать с лишним, что квартира есть, работа есть, пора бы подумать. Стас каждый раз отвечал примерно одинаково: «Давай сначала встанем на ноги», «Давай закончим ремонт», «Давай без спешки». Тогда ей даже казалось, что он разумный. А потом она увидела, что это не разумность, а вечное оттягивание любого шага, который требует окончательно перестать жить как мальчик с коллекцией. Ремонт не начинался, ноги никуда не вставали, деньги исчезали по мелочам и средностям, а сроки просто ползли вперёд. И вот теперь ей уже тридцать четыре, и впервые за долгое время врач сказала на осмотре:
— Если хотите ребёнка, не откладывайте бесконечно.
Вика никому этого не пересказала. Даже Стасу. Не потому, что скрывала, а потому, что не видела смысла обсуждать материнство с человеком, который пока не может выбрать плитку вместо орка.
К ночи он всё-таки зашёл в спальню.
— Ты спишь? — спросил тихо.
— Нет.
Он постоял в дверях, потом сел на край кровати.
— Я понимаю, что накосячил.
— Правда? — устало спросила она.
— Да. Но ты тоже переборщила.
Она даже не удивилась. У Стаса всегда было это странное свойство: признавая вину, тут же обязательно делить её пополам, чтобы не чувствовать себя совсем плохим.
— Чем именно я переборщила? Тем, что не зааплодировала твоему орку?
— Не начинай.
— Нет, ты скажи.
— Ну зачем было орать, что я тупой и смывать его в унитаз? Это вообще-то унизительно.
Вика медленно села на постели.
— Унизительно — это жить в разваливающейся ванной и узнавать, что муж потратил общие деньги на фигурку. Всё остальное — следствие.
Он помолчал.
— Я могу попробовать вернуть.
— Попробуй.
— Но, Вика… такие вещи не возвращают как чайник в магазин. Это у человека с рук. Он из другого города. Пересылка, бронь, договорённости…
— Меня не интересуют логистические тонкости, Стас. Меня интересует, где наши деньги.
— Если не выйдет вернуть, я продам что-то ещё из коллекции.
— Что-то ещё? — переспросила она. — То есть орка не тронешь?
Он ничего не ответил.
И в этой тишине Вика услышала больше, чем за весь вечер. Ему, возможно, даже было стыдно. Но где-то глубоко внутри он всё равно продолжал считать, что фигурка того стоила. Просто неудачно совпало, что жена не оценила.
Наутро Вика ушла на работу раньше обычного. В стоматологии день был тяжёлый: переносы записей, истеричная пациентка, сбой в кассе. Но внутри у неё непрерывно шёл второй, настоящий день — вчерашний скандал, орк на полке, семь тысяч остатка на карте. Ближе к обеду она поймала себя на том, что открывает в заметках список материалов для ванной, который они составляли месяц назад. Клей, плитка, трубы, смеситель, экран, зеркало. Каждый пункт теперь выглядел почти как насмешка.
Стас в тот вечер написал, что задержится: поедет после работы к тому самому продавцу на переписку, будет пробовать договориться о возврате. Вика прочитала сообщение и ничего не ответила. Дома было тихо, непривычно просторно без его присутствия. Она прошла в ванную, посмотрела на вздувшуюся стену, на старый шов возле ванны, под которым чернел грибок, и вдруг отчётливо увидела свою жизнь как набор бесконечных отсрочек. Когда-нибудь сделаем. Когда-нибудь заведём. Когда-нибудь накопим. Когда-нибудь поедем отдыхать не на три дня к его тётке на дачу, а нормально. Когда-нибудь. И почти всегда этот мифический день проигрывал чему-то более приятному, более лёгкому, более детскому.
Стас вернулся поздно.
— Ну? — спросила она с порога кухни.
Он снял кроссовки, не глядя на неё.
— Ничего не получилось.
— Почему?
— Он сказал, что это предзаказ, редкость, он из-за меня другим отказал, и вообще сделка закрыта. Максимум — могу попробовать выставить сам.
— За сто?
— Вряд ли. Может, за восемьдесят пять. Ну, девяносто, если повезёт.
Вика усмехнулась, и он сразу вскинулся:
— Что?
— Ничего. Просто любую твою «инвестицию» почему-то в итоге приходится возвращать с убытком.
— А ты, конечно, только и ждала, чтобы это сказать.
— Я ждала не этого, Стас. Я ждала взрослого мужа.
Он замолчал, но вскоре опять заговорил, уже раздражённо:
— А что ты предлагаешь? Вот прямо сейчас? Продать его за бесценок только потому, что ты решила меня добить?
— «За бесценок» — это смешно слышать от человека, который выкинул сто тысяч на орка.
— Не выкинул!
— А что сделал? Обеспечил нам комфортную старость?
В тот вечер спор вышел ещё хуже, чем накануне. Уже без крика на старте, но с куда большей злобой. Стас начал перечислять всё, что он делает по дому, сколько раз чинил ей кран, как возил её мать в больницу, как не тратится на пиво с друзьями, как вообще имеет право на что-то своё. Вика в ответ говорила, что «своё» не покупают из общего фонда, что речь не о хобби, а о приоритетах, что ей надоело быть единственным человеком, который живёт в реальности. Они впервые за долгое время договорились до прямых, тяжёлых слов.
— Может, тебе просто хочется всё контролировать? — бросил он. — И чтобы я жил только по твоему списку: плитка, трубы, ребёнок, список покупок, график платежей.
— А тебе, значит, хочется жить вообще без списка — только по чувству прекрасного?
— Мне хочется, чтобы дома не смотрели на меня как на дурака каждый раз, когда мне что-то нравится.
— А мне хочется не чувствовать себя мамой пятнадцатилетнего мальчика.
После этого он хлопнул дверью и ушёл ночевать к своему другу Артёму. Ушёл, как будто они поссорились не из-за его поступка, а потому что жена не оценила его тонкую душевную организацию.
На третий день после скандала Вика взяла отгул и встретилась с плиточником сама. Тот приехал, посмотрел, посчитал ещё раз и сказал то же самое: тянуть нельзя, осенью сырость пойдёт сильнее, а там и соседей можно затопить серьёзнее. Деньги нужны хотя бы на материалы и демонтаж в ближайшие недели.
Вика сидела за кухонным столом с его сметой и чувствовала холодную ясность. На своей карте у неё было около сорока тысяч, ещё десять могла одолжить сестра. Остальное — либо занимать, либо брать кредит, либо ждать, пока Стас, может быть, когда-нибудь продаст орка. Но больше всего её ударила не финансовая сторона, а то, что в списке вариантов мужчина, с которым она живёт, уже не воспринимался как опора. Скорее как дополнительное препятствие.
Стас вернулся вечером, будто ничего не случилось, с пакетом мандаринов и виноватым лицом.
— Привет, — сказал осторожно. — Поговорим?
— Поговорим.
Он сел напротив.
— Я подумал. Давай так: орка пока оставим. Я выставлю часть старой коллекции, плюс премия в конце квартала, плюс у меня есть вариант подработки по субботам. За месяц-два закроем дыру.
Вика посмотрела на него долго.
— А если за месяц-два в ванной что-то окончательно поедет?
— Ну не поедет же.
— Ты это как сантехник говоришь? Или как мечтатель?
Он поморщился.
— Опять ты.
— Нет, Стас. Опять ты. Потому что даже сейчас у тебя главный принцип — орка оставить.
— Да что ты к нему прицепилась? Он тут вообще символ, что ли?
— Именно. Символ того, что ты всё ещё выбираешь себя маленького, а не нас взрослых.
Он вдруг стукнул ладонью по столу.
— А может, никаких «нас взрослых» уже давно нет, потому что рядом с тобой невозможно дышать? Всё по плану, всё по смете, всё как правильно. Ты сама когда в последний раз чему-то радовалась?
Вика вздрогнула. Не от громкости — Стас редко повышал голос, и именно поэтому сейчас его злость резанула сильнее.
— Я бы с удовольствием радовалась, если бы не приходилось постоянно быть единственным взрослым в этой квартире.
Он встал и заходил по кухне.
— Вот оно. Вечно этот твой тон сверху вниз. Будто ты у нас одна нормальная, а я какой-то недоделанный.
— А ты хочешь, чтобы я относилась к тебе иначе после всего этого?
— Я хочу, чтобы ты перестала считать мои интересы мусором!
— Я считаю мусором то, что разрушает нашу жизнь.
И тогда Стас сказал фразу, после которой всё окончательно перевернулось.
— Может, мне и правда надо было сразу на тебе не жениться, а найти ту, которая умеет уважать человека таким, какой он есть.
Вика замолчала. Не от обиды даже — от внезапной пустоты.
— Понятно, — сказала она через секунду.
Он, кажется, и сам испугался того, что сказал, но уже не отступил.
— Я не это имел в виду…
— Нет. Именно это.
Она встала из-за стола и ушла в спальню. На этот раз не хлопая дверью, не плача. Просто ушла. И, закрывшись, впервые за весь брак достала из верхнего ящика папку с документами на квартиру, ипотеку и паспортами. Не потому, что уже всё решила. А потому, что решение внезапно стало возможным.
Следующая неделя была самой тяжёлой. Они жили рядом, но как чужие. На работу уходили отдельно. Ели порознь. Перебрасывались только бытовыми фразами. Орк, как назло, стоял на самой видной полке, и Вика каждый раз чувствовала, что смотрит не на фигурку, а на концентрат унижения. Через два дня Стас всё-таки выставил объявление о продаже. Но цену поставил девяносто восемь тысяч.
— Ты издеваешься? — спросила Вика, случайно увидев его экран.
— Почему? Это редкость.
— Потому что ты не продаёшь, а имитируешь продажу. Ты надеешься, что никто не купит, и вопрос как-нибудь рассосётся.
Он ничего не ответил.
Вика тогда позвонила сестре и попросила пожить у неё пару дней. Сестра, Женя, всё поняла по одному голосу и даже не задавала лишних вопросов.
— Приезжай, — сказала она. — И не тащи в себе это одна.
У Жени была тесная двушка, муж-вахтовик и двое детей, но именно там, в шуме, в тесноте, среди школьных рюкзаков и запаха каши, Вика почему-то впервые за долгое время выдохнула. Никто не спорил про орка. Никто не говорил, что она перегнула. Женя только однажды спросила:
— Ты вообще ещё хочешь с ним жить?
Вика тогда не ответила сразу. Она сидела на балконе с кружкой чая и смотрела во двор, где соседский мальчишка гонял мяч. И вдруг поняла, что вопрос не в том, любит ли она Стаса. Любовь ещё не умерла окончательно, иначе ей не было бы так больно. Вопрос в другом: можно ли строить будущее с человеком, который снова и снова выбирает путь помягче, поприятнее, поинтереснее — только не тот, где нужно взрослеть.
На выходных Стас приехал к Жене сам. Попросил выйти поговорить во двор. Был помятый, небритый, с усталыми глазами.
— Я орка продал, — сказал сразу.
— За сколько?
— За восемьдесят три.
Вика кивнула. Ей даже не стало легче.
— Молодец.
— Не издевайся.
— Я не издеваюсь. Я констатирую.
Он помолчал.
— Я понимаю, что облажался.
— Это уже было.
— Нет, сейчас по-настоящему. Мне Артём мозги вправил. Сказал, что я веду себя как идиот, который решил поиграть в подростка за счёт семьи. И… наверное, он прав.
Вика смотрела на него и видела: да, ему стыдно. Да, он наконец услышал ситуацию со стороны. Но ещё она видела другое — как поздно всё это пришло.
— И что ты хочешь от меня? — спросила она.
— Чтобы ты вернулась домой. Мы сделаем ремонт. Я всё исправлю.
— А потом?
— Что потом?
— Потом будет следующая «редкость», следующая «последняя возможность», следующая причина, почему надо чуть-чуть подождать с нормальной жизнью. Стас, я не про орка сейчас.
Он потерянно развёл руками.
— А про что тогда? Что мне сделать?
— Я не знаю, — честно сказала она. — И, кажется, в этом проблема. Я больше не знаю, как тебе верить.
Он хотел взять её за руку, но она не дала.
Домой Вика всё-таки вернулась — не мириться, а потому что это был её дом тоже. К тому времени он и правда перечислил деньги на ремонтный счёт обратно: восемьдесят три с продажи орка, часть из своей зарплаты, плюс занял у друга недостающую сумму. Ремонт начали через две недели. В квартире был ад: пыль, мешки, перфоратор, перекрытая вода. Стас носился, таскал плитку, ругался с доставкой, старался быть полезным до изнеможения. Со стороны можно было сказать: вот же, взялся, исправляется, делает. Но именно в эти дни Вика окончательно убедилась, что дело уже не починить так же легко, как стены в ванной.
Потому что теперь любой его жест выглядел не опорой, а запоздалым доказательством, что он всё-таки может, когда уже прижало. А ей хотелось мужа, который не ждёт, когда прижмёт.
Однажды вечером, когда мастера ушли, а в прихожей ещё стояли коробки с плиткой, Стас осторожно спросил:
— Ты совсем меня разлюбила?
Вика долго молчала.
— Не знаю, — сказала наконец. — Но уважать стало очень трудно.
Он сел на табурет у голой стены, где уже сняли старое зеркало, и закрыл лицо руками. В тот момент ей было его почти невыносимо жалко. Но жалость уже не могла заменить то, что рухнуло.
Через месяц ванная была почти готова. Новая светлая плитка, нормальный смеситель, сухие стены, запах свежей затирки вместо плесени. Любая нормальная пара отпраздновала бы это как маленькую победу. Вика стояла в чистой ванной и чувствовала не радость, а странную печаль. Да, она получила то, чего ждала годами. Но цена оказалась другой: теперь каждый ровный шов напоминал, что до этого мужу понадобилось пройти через унижение, продажу и почти распад семьи, чтобы сделать очевидное.
Решение она приняла в начале ноября. Без новой ссоры, без крика. Просто вечером села напротив Стаса в гостиной — той самой, где всё случилось, — и сказала:
— Нам надо разводиться.
Он побледнел так, будто его ударили.
— Из-за орка?
— Нет. Из-за того, что орк показал.
Он начал говорить быстро, сбивчиво: что всё уже исправлено, что он понял, что готов меняться, что нельзя перечеркнуть шесть лет из-за одной чудовищной ошибки. Всё это звучало логично. И всё мимо.
— Стас, — сказала Вика спокойно, — мне страшно жить дальше и всё время ждать, когда ты опять что-то «очень захочешь» и решишь, что с остальным можно подождать. Я не хочу так строить семью. Не хочу рожать в такую семью ребёнка. Не хочу ещё пять лет надеяться, что ты наконец вырастешь.
Он долго молчал, потом тихо спросил:
— То есть всё?
— Всё.
Развод был тихим. Квартира оставалась ей — первый взнос в основном дали её родители, да и ипотеку большую часть тянула она в период его провалов. Стас спорить не стал. Снял студию недалеко от склада, забрал часть вещей, игры и свои фигурки — те, что ещё остались. Шкаф в гостиной опустел наполовину и выглядел почему-то даже печальнее, чем когда был забит монстрами.
Стас ещё писал. Сначала часто — про документы, про платежи, потом реже. Несколько раз пытался завести разговор «может, не окончательно». Вика отвечала честно и коротко. Нет. Окончательно.
Весной, когда уже всё было оформлено, она случайно встретила его у торгового центра. Он нёс длинную коробку и пакет из строительного магазина.
— Ремонт делаешь? — спросила она почти автоматически.
Он смутился.
— Да. Снимаю теперь квартиру, там в ванной полка рухнула, решил сам повесить новую.
Они оба на секунду замолчали, понимая нелепость совпадения.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально.
— Ванна как?
— Отлично. Не течёт.
Он кивнул. Взгляд у него был усталый, взрослый и какой-то наконец-то трезвый. Может быть, он и правда менялся. Может, впервые в жизни начал жить без права на бесконечное «потом».
— Я всё равно жалею, — сказал он тихо.
— Я тоже, — ответила Вика. И это была правда.
Не о разводе она жалела. Жалела о том, что до него дошло. О том, что взрослеть Стас начал только тогда, когда лишился семьи. О том, что орк, пластиковый, расписной, бессмысленно дорогой, оказался сильнее всех её просьб, уговоров и надежд ровно в тот момент, когда выбор ещё можно было сделать иначе.
Летом Вика позвала мастера поставить в ванной новое зеркало с подсветкой. Мелочь, которую раньше всё время откладывала — сначала ремонт, потом развод, потом деньги. Когда зеркало повесили, она долго стояла перед ним в тёплом белом свете и смотрела на себя. На женщину, которая осталась одна не потому, что её разлюбили, а потому, что слишком долго жила рядом с человеком, вечно обещавшим стать взрослым чуть позже.
И это была самая тяжёлая правда из всех.
Не то, что он купил орка.
А то, что даже после распада брака Вика понимала: если бы тогда в магазине перед ним стояли выбор и вся их жизнь, он, возможно, ещё раз потянулся бы сначала к красиво раскрашенному чудовищу…
