— …и знаешь, сколько она стоит? Не знаешь. И не узнаешь, — Сергей похлопал ладонью по чехлу, будто по спине послушной собаки.
Николай присвистнул и покрутил в руках банку. Пётрович молчал, разглядывая потолок, где желтело старое пятно от протечки.
— Карбон, японская катушка, тест до трёх килограммов, — Сергей говорил с той особой интонацией, с какой обычно рассказывают про машину или про женщину. — Такую удочку ещё поискать.
В комнате пахло жареной рыбой и пивом. На столе стояли открытые банки, тарелка с недоеденной картошкой, хлеб без обёртки. Кухня выходила прямо в комнату, тесную, с диваном, который никогда не убирали в шкаф. На спинке стула висела рубашка Сергея, мятая, с несвежим воротником.
— А баба твоя знает, почём эта радость? — спросил Николай, ухмыляясь.
— Баба у меня знает своё место, — Сергей отхлебнул из банки. — Дома сидит, зарплату получает, а куда деньги идут, это не бабьего ума дело. Захотел, купил. Мужик в доме хозяин, и точка.
Пётрович хмыкнул, но ничего не сказал. Он был старше остальных лет на десять и в чужие семейные дела старался не лезть.
За окном темнело. Февраль в этом году выдался сырой, снег на карнизе таял и капал на подоконник, оставляя мутные разводы. В коридоре скрипнула входная дверь.
Валентина вошла тихо, как всегда после смены, стараясь не задеть тапками порог. Двенадцать часов на ногах. Отделение переполнено, две санитарки на больничном, а капельницы, перевязки, обходы никто за неё делать не станет. Она сняла куртку и повесила на крючок, привычно, не глядя.
В коридоре пахло рыбой и мужским потом. Голоса из комнаты доносились громкие, самодовольные. Валентина сняла сапоги, поставила у стены ровно, носками к двери. Руки у неё немного дрожали от усталости, но она этого почти не замечала, давно привыкла.
Она заглянула в комнату. Три мужика за столом, банки, объедки, дым коромыслом, хотя никто не курил, просто в комнате стоял тяжёлый, спёртый воздух.
— О, хозяйка пришла! — крикнул Николай.
Сергей повернулся к ней вполоборота, не вставая.
— Валь, ну ты чего стоишь. Накрывай на стол, у нас гости.
Валентина посмотрела на грязную посуду в раковине, на сковородку с застывшим жиром, на сумку из-под удочки, брошенную прямо на коврик у входа.
— Я только со смены, Серёж.
— И что? У меня тоже смена была. Давай, шевелись, люди голодные сидят.
Она молчала секунду. Голова гудела, ноги ныли так, что хотелось сесть прямо на пол. За окном опять закапало с карниза.
— Там на столе картошка есть, и хлеб.
— Я сказал, накрой на стол, — голос Сергея стал жёстче, он выпрямился, глянул на приятелей, будто ждал их одобрения. — Гости у меня, а жена дома весь день, не могла ничего приготовить?
— Я работала весь день, Сергей. С шести утра.
Николай отвёл взгляд, уткнулся в банку. Пётрович кашлянул и стал разглядывать этикетку.
— Ты мне тут не заводись, — Сергей стукнул ладонью по столу, банки звякнули. — Я мужик, я хозяин в доме. Сказал накрой, значит накрой. Что за характер.
Валентина стояла в дверях, не снимая рабочей формы, куртка ещё лежала на стуле в коридоре. Она смотрела на мужа спокойно, без выражения, как смотрят на что-то давно знакомое и уже неинтересное.
— Не буду.
Наступила пауза. Николай отставил банку. Пётрович перестал разглядывать этикетку и посмотрел прямо на Сергея, ожидая, что тот скажет.
— Что значит не буду, — Сергей встал, стул скрипнул по линолеуму. — Ты кто такая, чтобы мне перечить? Я тебя, если хочешь знать, кормлю.
— Кормишь ты меня на мою же зарплату, Серёж, — сказала Валентина ровно. — И на карту мою кормишь себя тоже. И удочку эту, кстати, тоже.
Лицо Сергея пошло пятнами. Он видел, как Николай отвернулся, пряча усмешку, а Пётрович опустил глаза в тарелку. Унижение перед гостями подкатило к горлу, и он сорвался на крик.
— Ты забываешься! Я тут хозяин! Ещё слово скажешь, вылетишь на улицу, поняла? На улицу, среди ночи, без разговоров!
— Пойдёшь к мамочке своей ночевать, — добавил он, стараясь, чтобы это прозвучало обидно. — Пусть она тебя там жалеет, а мне тут истерички не нужны.
Валентина молчала. Она смотрела на него внимательно, будто изучала что-то, что видела впервые, хотя видела это сто раз до этого. Потом развернулась и ушла в спальню.
— Ты куда пошла? Я с тобой разговариваю! — крикнул он ей вслед.
Из спальни не доносилось ни звука.
— Во дают бабы, — сказал Николай неловко, чтобы как-то разрядить обстановку.
— Ничего, сейчас остынет, — буркнул Сергей и сел обратно, потянулся за банкой.
Но банка была пуста. Он смял её и бросил на пол.
В спальне Валентина достала с верхней полки шкафа старую спортивную сумку, ту, с которой ещё дочь когда-то ездила в лагерь. Сумка пахла пылью и залежавшейся тканью. Валентина открыла её, положила на кровать и стала складывать вещи. Смена белья, халат, тапочки, зубная щётка, крем для рук, который она держала на тумбочке. Руки двигались быстро и без суеты, будто она делала это уже много раз, хотя на самом деле никогда не делала.
Из комнаты доносился голос Сергея, он что-то объяснял гостям, повышал тон, потом опять понижал. Слов было не разобрать, только интонация, знакомая до тошноты.
Валентина застегнула сумку. Взяла со стола документы, паспорт, страховой полис, положила во внутренний карман куртки. Потом сняла рабочую форму, переоделась в домашнюю кофту и джинсы, аккуратно повесила форму на плечики.
Она вышла в коридор. Куртка, сапоги. Сумка на плечо.
Из комнаты выглянул Сергей, увидел сборы и опешил.
— Ты чего это удумала?
— К маме поеду, — сказала Валентина спокойно, застёгивая молнию на куртке. — Ты же сам сказал.
— Я не всерьёз! — он шагнул к ней, но остановился на полпути, будто наткнулся на невидимую стену. — Валь, ну хватит дурить, ночь на дворе, куда ты пойдёшь.
— Ты сказал, выгонишь на улицу, если слово скажу, — она поправила ремень сумки на плече. — Я сказала слово. Не одно даже.
— Да я же в сердцах! Мужики же кругом, ты пойми, неудобно как-то…
— Мне тоже неудобно, Серёж. Двенадцать часов на ногах и потом ещё готовить для трёх взрослых мужиков, которые сами себе даже посуду за собой не помоют.
Николай и Пётрович притихли в комнате, делая вид, что их это не касается. Пётрович тихо встал и начал собирать со стола пустые банки, будто это могло что-то исправить.
— Валентина, — Сергей понизил голос, попытался говорить примирительно. — Ну куда ты на ночь глядя. Останься, поговорим.
— Мы уже поговорили, — она открыла входную дверь. — Спокойной ночи.
Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка. Именно эта тишина, с которой она ушла, показалась Сергею страшнее любого крика.
На улице было сыро и холодно, снег превратился в грязную кашу под ногами. Валентина шла к остановке медленным, ровным шагом, не оглядываясь. Голова гудела от усталости, но внутри было странно спокойно, как будто она наконец сделала то, что откладывала годами, хотя ещё час назад и не думала об этом всерьёз.
Мать жила в соседнем районе, в старой пятиэтажке, где Валентина выросла. Дорога на автобусе занимала минут двадцать. Валентина села у окна, сумку поставила на колени, обхватила руками, и смотрела на мокрые огни фонарей, которые тянулись мимо стёкол размытыми полосами.
Тамара Ивановна открыла дверь не сразу, сначала долго возилась с цепочкой, потом с замком.
— Валюша? Ты чего в такой час, случилось что?
— Ничего не случилось, мам, — Валентина зашла в тесную прихожую, пахнущую валерьянкой и старыми обоями. — Переночую у тебя.
Мать всмотрелась в лицо дочери, привычно, оценивающе, как смотрят матери, даже когда дочери давно взрослые.
— С Серёжей поссорилась?
— Не поссорилась. Просто ушла.
Тамара Ивановна ничего не спросила больше, только кивнула и пошла ставить чайник. На кухне у неё всегда пахло сушёными травами, на подоконнике стояли банки с заваркой, аккуратно подписанные её мелким почерком.
— Есть будешь?
— Нет, мам, я только чаю.
Валентина села за стол, на тот же стул, на котором сидела ещё девочкой, когда делала уроки. Стол был застелен клеёнкой в цветочек, потёртой на углах.
— Что он опять учудил? — спросила мать, не оборачиваясь от плиты.
— Гостей привёл, удочку купил дорогую, с моей же карты. Потребовал, чтобы я после смены им ужин готовила.
— А ты?
— А я сказала нет.
Тамара Ивановна повернулась, посмотрела на дочь долгим взглядом.
— Первый раз слышу, чтобы ты ему нет сказала.
— Видимо, пора было, — Валентина обхватила ладонями горячую чашку. — Он мне сказал, выгонит на улицу. Сказал, пойдёшь к мамочке ночевать.
— Ну и правильно, что пошла, — мать села напротив, тоже взяла чашку. — Только у него другая мамочка есть, пусть у неё бы и ночевал.
Валентина слабо улыбнулась, впервые за вечер.
— Квартира ведь моя, мам. Ещё бабушкина, ты забыла? Мне досталась, я приватизировала. Он туда только прописан.
— Помню, конечно, — Тамара Ивановна отпила чай. — Я тебе тогда ещё говорила, не спеши его прописывать.
— Я и не спешила, — Валентина смотрела в окно, где за стеклом мокрая ветка билась о карниз. — Он всё уговаривал, мол, для банка нужно, для кредита. Прописала.
— И что теперь думаешь делать?
— Спать пойду, мам. Утром решу.
Кровать в комнате, где раньше жила Валентина, была узкой, с продавленным матрасом, но на ней спалось на удивление хорошо. Может, потому что не нужно было ничего решать прямо сейчас, а может, потому что решение уже созрело где-то внутри, само, без её усилий. Валентина уснула почти сразу, без тревожных мыслей, глубоко и ровно, как не спала уже давно.
Проснулась она рано, часов в семь, ещё до того, как мать встала. За окном было серо, но снег уже не капал, подмёрзло за ночь. Валентина лежала несколько минут, глядя в потолок с трещиной в форме реки, знакомой с детства, и чувствовала внутри спокойствие, ровное и твёрдое, как замёрзшая лужа во дворе.
Она встала, умылась, накинула кофту матери, висевшую на спинке стула. На кухне тихо шумел холодильник. Валентина села за стол и достала телефон.
В городе было полно объявлений про аварийное вскрытие и замену замков, срочный вызов, круглосуточно. Она набрала первый попавшийся номер.
— Алло, мне нужно заменить личинку в замке, входная дверь, сегодня, чем раньше, тем лучше.
— Адрес? — спросил мужской голос на том конце.
Валентина назвала адрес своей квартиры.
— Через час подъедем.
Она положила телефон на стол и на секунду замерла, глядя на свои руки. Пальцы не дрожали. Это её удивило больше, чем всё остальное.
Тамара Ивановна вышла на кухню в халате, растрёпанная спросонья.
— Куда ты в такую рань собралась?
— Мастера вызвала, замок менять.
Мать остановилась в дверях, посмотрела внимательно.
— Валюша, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, мам.
— А он что?
— А его дома нет, — Валентина застегнула куртку. — Он же вчера гостей позвал, наверняка сидели допоздна, спит ещё.
— Смотри, доченька, аккуратно там, — Тамара Ивановна поджала губы, но спорить не стала. — Ты не одна поезжай, я с тобой.
— Не надо, мам. Я сама.
— Валентина.
— Мам, я сама, — повторила она твёрдо, но без раздражения. — Мне нужно сделать это сама.
Мать вздохнула, но кивнула. Проводила дочь до двери, поправила на ней воротник кофты, будто перед школой.
— Позвони, как всё уладится.
На улице было морозно и ясно, солнце пробивалось сквозь тонкие облака, освещая обледеневшие лужи. Валентина шла к остановке ровным шагом, спину держала прямо, будто в ней распрямилась какая-то давно согнутая пружина.
Мастер приехал вовремя, невысокий мужчина в рабочей куртке, с сумкой инструментов через плечо.
— Вам замену личинки?
— Да, — Валентина показала на дверь. — Только я войти не могу пока, ключ не подходит, наверное, там кто-то дома, но не открывает.
Мастер понимающе кивнул, видно, не первый раз слышал такое объяснение.
— Не проблема, снаружи справимся.
Он присел на корточки, достал инструменты, начал работать быстро и умело. Валентина стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела, как из старого замка вынимается сердцевина, потёртая, послужившая много лет.
— Давно живёте здесь? — спросил мастер, не отрываясь от работы.
— Двадцать три года.
— Замок такой же старый, видно, — он усмехнулся. — Новый лучше будет, посекретнее.
Из-за двери донёсся какой-то шорох, потом кашель. Валентина не шелохнулась.
— Кто там? — раздался хриплый голос Сергея из-за двери.
Валентина молчала. Мастер продолжал работу, будто ничего не слышал.
Через несколько минут дверь дёрнулась изнутри, но не открылась, старый замок ещё держал, хотя личинка была уже наполовину извлечена.
— Валь, это ты там? — голос за дверью звучал растерянно. — Ты чего творишь?
— Замок меняю, Серёж, — сказала Валентина спокойно, будто говорила о погоде. — Подожди немного.
— Ты не имеешь права! Это моя квартира тоже!
— Это моя квартира, — поправила Валентина. — Ты в ней прописан, это другое.
За дверью повисла тишина, потом снова послышался кашель и шаркающие шаги, удаляющиеся вглубь квартиры.
Мастер закончил через минут двадцать, протянул Валентине два новых блестящих ключа.
— Вот, готово. Пробовать будете?
Валентина вставила ключ в замок, повернула. Механизм щёлкнул мягко и легко, без старого скрежета.
— Спасибо.
Она расплатилась, мастер собрал инструменты и ушёл, насвистывая что-то себе под нос. Валентина осталась одна перед дверью собственной квартиры, держа в руке новый ключ.
Она вставила ключ, отперла дверь, вошла.
В коридоре пахло пивом, застоявшимся дымом, хотя никто, кажется, не курил, просто так пахнет помещение, где всю ночь просидели трое немолодых мужчин. На полу валялись окурки от рыбных консервов, вернее, пустая банка, оставленная кем-то прямо у порога.
Сергей сидел на кухне за столом, в майке, взъерошенный, с мешками под глазами. Перед ним стояла кружка с чаем, к которому он, кажется, так и не притронулся.
— Валь, слава богу, ты пришла, — он попытался встать, но качнулся и снова сел. — Голова раскалывается, ребята допоздна засиделись.
Валентина сняла куртку, повесила на крючок. Прошла на кухню, встала у стола, скрестив руки.
— Я слышал, замок меняла, — Сергей потёр виски. — Ты чего, серьёзно решила?
— Серьёзнее некуда, — повторила она те же слова, что говорила матери утром. — Мне нужно с тобой поговорить, Сергей.
— Давай попозже, а? Мне бы полежать, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, жалкой.
— Нет, сейчас, — Валентина села напротив него, ровно, спину держала прямо. — Слушай меня внимательно, я повторять не буду.
Сергей нахмурился, но что-то в её голосе заставило его замолчать и слушать.
— Квартира эта моя, ещё от бабушки, я её приватизировала до нашей свадьбы, ты знаешь это прекрасно, — начала Валентина спокойно, без крика, как будто читала список покупок. — За коммунальные плачу я, посмотри квитанции за последние пять лет, там моё имя в графе плательщика. Ремонт на кухне, в ванной, три года назад, помнишь? Все чеки на мою карту оформлены, у меня папка дома хранится, вот тут, в тумбочке.
Она открыла ящик тумбочки, стоявшей у стены, достала папку с документами и положила на стол перед ним.
— Твоя удочка, за которую ты вчера так гордо хвастался перед гостями, куплена в кредит. Кредит оформлен на мою карту, потому что твою в банке не одобрили, помнишь, почему? Потому что у тебя уже два кредита висит, и оба ты забыл, что должен платить.
Сергей молчал, глядя на папку с документами, не решаясь её открыть.
— Я не жалуюсь, Серёж. Я просто говорю факты, — Валентина говорила ровно, без надрыва в голосе. — Двадцать три года я мыла эту посуду, стирала эту одежду, готовила эти ужины. Двадцать три года я слышала, что мужик в доме хозяин, а моё дело помалкивать и на стол накрывать.
— Валь, ну ты чего, — Сергей попытался взять её за руку, но она отодвинула ладонь. — Я же не со зла, я просто…
— Ты вчера при гостях сказал, что выгонишь меня на улицу, — перебила она. — Сказал, пойду к мамочке ночевать. Я пошла. Спала спокойно, между прочим, первый раз за долгое время так хорошо выспалась.
Сергей опустил глаза, уставился на кружку с остывшим чаем.
— А теперь я тебе то же самое предлагаю, — продолжила Валентина. — Собирай вещи. У тебя сорок минут.
— Что? — он поднял голову резко, будто его ударили. — Валентина, это не смешно, куда я пойду?
— К маме своей, — сказала она без выражения. — Ты сам предложил этот вариант вчера. Мне понравилось, решила воспользоваться твоей же идеей.
— Ты серьёзно меня выгоняешь? Из моего собственного дома?
— Это не твой дом, Сергей, — Валентина покачала головой. — Это мой дом. Ты в нём был прописан, но прописка не даёт права собственности, я узнавала у юриста ещё месяц назад.
При этих словах Сергей замер. Он явно не ожидал, что она уже успела всё продумать заранее.
— Ты что, готовилась к этому? — голос его дрогнул, в нём послышалась паника. — Ты специально всё это подстроила?
— Я не подстраивала, Сергей. Я устала, — сказала Валентина просто. — Устала настолько, что вчера у меня закончились силы притворяться, что всё нормально.
Он вскочил со стула, чуть не опрокинув кружку.
— Валентина, послушай, я исправлюсь, честное слово, — голос его стал заискивающим, почти умоляющим. — Я удочку эту верну в магазин, деньги отдам, обещаю. Только не выгоняй, пожалуйста, куда я пойду в моём возрасте?
— В моём возрасте я двенадцать часов стою на ногах в отделении, где людям хуже, чем тебе сейчас, — сказала Валентина, и впервые за весь разговор в её голосе появилась твёрдость, почти жёсткость. — И после этого прихожу домой готовить ужин трём взрослым мужикам, которые сами себе даже чай заварить не в состоянии.
— Валь, ну пожалуйста, — он опустился обратно на стул, обхватил голову руками. — Дай мне ещё шанс, я же не со зла, я привык просто, что ты всегда рядом, всегда всё сделаешь.
— Вот именно, привык, — она встала из-за стола, подошла к окну. — Тридцать девять минут осталось, Серёж.
— Ты издеваешься? — он вскинул голову, в глазах мелькнуло что-то похожее на озлобление, но тут же погасло, сменившись растерянностью. — Куда я денусь за сорок минут со всеми вещами?
— Возьми самое необходимое, остальное потом заберёшь, я тебе позволю прийти, когда меня дома не будет, только заранее предупреди, — Валентина говорила спокойно, будто обсуждала расписание доставки. — Если через сорок минут ты не уйдёшь сам, я вызову полицию.
— Полицию? За что? Это же мой дом тоже!
— За нарушение неприкосновенности жилища, — она произнесла эту фразу твёрдо, будто давно её отрепетировала, хотя на самом деле прочитала только вчера ночью, лёжа без сна в комнате матери и листая интернет на телефоне. — Дом мой, ты в нём не прописан больше, я сегодня утром подала документы на выписку через портал.
Это было неправдой, документы она ещё не подавала, только собиралась, но эффект слова произвели нужный. Сергей побледнел, посмотрел на неё как на незнакомого человека.
— Ты… ты уже и выписать меня успела?
— Успею, — коротко ответила Валентина. — Тридцать семь минут, Сергей.
Он поднялся медленно, будто у него разом заболели все суставы. Прошёл в спальню, начал доставать вещи из шкафа, беспорядочно, комкая рубашки, засовывая их в спортивную сумку, ту самую, которую Валентина вчера доставала для себя, а потом вернула на полку.
Валентина стояла в дверях спальни, наблюдая, как он собирается. Руки у него дрожали, движения были суетливые, лишённые всякой уверенности, той самой, с которой он ещё вчера хвастался перед гостями своей новой удочкой.
— Хотя бы скажи, это навсегда? — спросил он, не оборачиваясь, засовывая в сумку скомканные носки. — Или ты просто хочешь меня проучить?
— Не знаю, Сергей, — честно ответила Валентина. — Знаю только, что сегодня ты уходишь.
— А как же двадцать три года? Это ничего для тебя не значит?
Валентина немного помолчала, глядя на его сгорбленную спину.
— Значит. Именно поэтому я так долго терпела то, что терпеть не должна была.
Он замер на секунду, будто эти слова дошли до него глубже, чем всё остальное, сказанное до этого. Потом продолжил собирать вещи, уже молча, без вопросов.
Удочку он тоже хотел взять, потянулся к чехлу, стоявшему у стены, но остановился, посмотрел на Валентину, будто спрашивая разрешения.
— Бери, — сказала она устало. — Мне она не нужна.
Он взял чехол, закинул на плечо, подхватил сумку с вещами. У двери остановился, обернулся.
— Валь, а если я правда исправлюсь? Если пойму всё, что ты сейчас сказала?
— Тогда через какое-то время поговорим, — она не смотрела на него, смотрела в окно, за которым проезжали машины по мокрому асфальту. — Не сегодня.
Он кивнул, хотя было видно, что ответ его не устроил, потом взялся за ручку двери.
— Ключи оставь на тумбочке, — сказала Валентина. — Старые ключи, я имею в виду, они всё равно теперь не подходят.
Сергей достал из кармана связку, снял с неё старый ключ, положил на тумбочку в коридоре. Постоял ещё секунду у порога, будто хотел что-то сказать, но не находил слов, потом открыл дверь и вышел.
Дверь закрылась негромко. Не хлопнула, просто закрылась, как закрывается любая дверь, когда её закрывают в последний раз.
Валентина осталась одна в квартире. Постояла немного в коридоре, слушая тишину, непривычную, почти звенящую после стольких лет постоянного шума, голосов, чужого присутствия. Потом прошла на кухню.
Грязная посуда всё ещё стояла в раковине, банки из-под пива на столе, окурки в блюдце, которое использовалось как пепельница, хотя никто не курил, просто мужчины иногда жгли спички без причины, от скуки. Валентина посмотрела на весь этот беспорядок долгим взглядом, потом начала убирать.
Она делала это не торопясь, методично. Сложила посуду в раковину, включила воду, стала мыть тарелки одну за другой, ощущая привычную тяжесть в плечах, но впервые за долгое время эта тяжесть не раздражала её, а казалась просто работой, обычной домашней работой, которую она делает для себя, а не для кого-то другого.
Помыв посуду, она протёрла стол, выбросила банки в мусорное ведро, проветрила комнату, открыв окно настежь, несмотря на морозный воздух с улицы. Запах пива и рыбы постепенно выветривался, уступая место свежести.
Валентина сварила себе кофе, единственную чашку, крепкий, без сахара, как любила сама, а не как приходилось делать все эти годы, подстраиваясь под вкус мужа, который предпочитал сладкий и слабый. Взяла чашку, подошла к подоконнику на кухне, села, поджав под себя ноги, как делала когда-то в юности, ещё до замужества, до всей этой долгой семейной жизни.
За окном светило неяркое февральское солнце, снег на крышах домов напротив таял медленными каплями, стекал по водосточным трубам. Валентина смотрела на этот пейзаж, знакомый до последней детали, и чувствовала внутри странную смесь ощущений: облегчение, лёгкую пустоту, тишину, которая ещё вчера показалась бы ей пугающей, а сегодня казалась почти уютной.
Она не жалела о случившемся. Где-то в глубине была грусть, тихая, неспешная, как то, что уходит навсегда, но за этой грустью стояло чувство куда более сильное, ощущение освобождённого пространства внутри, которое давно нуждалось в воздухе.
Телефон завибрировал на подоконнике рядом с чашкой. Звонила мать.
Валентина взяла трубку.
— Валюша, ну как ты там? — голос Тамары Ивановны звучал взволнованно. — Всё нормально?
— Всё нормально, мам, — Валентина отпила кофе, посмотрела на капли, стекающие с крыши. — Он ушёл.
— Совсем ушёл?
— Совсем.
На том конце повисла пауза, потом мать вздохнула, но не тем вздохом, каким вздыхают от огорчения, а тем, каким вздыхают от облегчения, слишком долго сдерживаемого.
— Ты как сама, держишься?
— Держусь, мам, — Валентина посмотрела на пустую кухню, чистую, тихую, наполненную неярким солнечным светом. — Знаешь, что я вспомнила сейчас?
— Что, доченька?
— Ты мне говорила, когда я замуж выходила, помнишь? Ты сказала тогда, квартиру на себя оформляй, что бы ни случилось.
— Помню, — тихо сказала мать. — Я тогда ещё подумала, вдруг пригодится.
— Пригодилось, мам, — Валентина улыбнулась, глядя на своё отражение в стекле, усталое, но спокойное лицо, без следа вчерашнего надрыва. — Спасибо тебе.
