Бездомная собака 5 дней провожала Тамару до работы: сотрудники ахнули, узнав причину

– Уберите её! Слышите? Уберите немедленно! Она на меня смотрит так, будто сейчас кинется!

Тамара Николаевна Лобова, главный бухгалтер мебельной фабрики «Заречье», за тридцать лет работы ни разу не повысила голос. А тут стояла у проходной, прижимая к груди сумку, и голос у неё срывался на писк, как у девчонки.

Собака сидела в десяти шагах. Рыжая, тощая, с белой «манишкой» на груди. Сидела и смотрела.

Не лаяла. Не скалилась. Не просила. Смотрела жёлтыми глазами так, что у Тамары холодело под лопатками.

– Да она вас до самой работы довела, Тамара Николаевна, – хохотнул молодой охранник Артём, высунувшись из будки. – Я в окошко видел. Вы по тротуару, а она сзади, строго по пятам. Как конвой.

– Какой конвой! – всхлипнула Тамара. – Я от самого дома бегом бежала, а она за мной!

– А чего бояться-то? Она же не кусается.

– Ты почём знаешь?

– Ну… – Артём почесал затылок. – Не кусается же пока.

Тамара махнула рукой, протиснулась через вертушку и, не оглядываясь, пошла к конторе. Спиной чувствовала взгляд. Тяжёлый, ждущий, не отпускающий.

Так всё и началось.

Страх, которому пятьдесят лет

Собак Тамара боялась с шести лет.

Тогда, в деревне у бабушки, с цепи сорвался соседский кобель Полкан. Огромный, лохматый, с глазами навыкате. Он сбил девочку с ног, и она лежала в крапиве, а он стоял над ней, дышал горячо и смрадно, и капля слюны упала ей на щёку.

Не укусил. Бабушка прибежала с коромыслом, отогнала.

Но страх остался. Он вырос вместе с Тамарой, и сидел внутри как заноза. Она переходила на другую сторону улицы, если навстречу вели даже крохотную болонку. В гостях просила закрыть пса в другой комнате. На даче у сестры всё лето не выходила за калитку, пока там бегал сеттер Рэкс.

Муж Виктор вздыхал:

– Тома, ну что ты? Собака – она же как человек. Только честнее.

– Вот и ходи с ней, раз честнее, – отрезала Тамара. – А мне хватило.

Виктор больше не спорил. Только иногда, глядя в окно на чужих собачников, говорил тихо, будто сам с собой:

– Эх, завести бы щенка на старости лет…

– Ещё чего! – вскидывалась Тамара. – Кошки нам хватит. Мурка, иди сюда, моя хорошая.

Бездомная собака 5 дней провожала Тамару до работы: сотрудники ахнули, узнав причину

Мурка шла, мурлыкала и тёрлась о ноги. А Виктор вставал и уходил на балкон курить, хотя давно бросил.

Это Тамара вспомнила много позже. Тогда она ничего не замечала.

Шарф, который она боялась надеть

Виктор умер в октябре прошлого года. Сердце. Не успел даже «скорую» дождаться, присел на скамейку у подъезда, откинулся и затих. Соседка баба Клава подумала, что человек отдыхает.

Тамара тогда будто окаменела. Не плакала на похоронах, не плакала на девятый день, на сороковой. Ходила на работу, считала цифры, сводила баланс. Дома мыла полы, кормила Мурку и выключала свет.

Вещи мужа не трогала. Висела в прихожей его куртка. Стояли под вешалкой стоптанные ботинки. А на полке лежал серый шарф, связанный ещё его матерью, свекровью Анной Фёдоровной. Грубый, колючий, пахнущий табаком, машинным маслом и чем-то совсем родным.

Год она на этот шарф не смотрела.

А в то утро, в понедельник, ударил первый настоящий мороз. Тамара вышла к остановке в своём лёгком кашне, и ветер пробрал до костей. Вернулась в подъезд, постояла в прихожей и вдруг сняла с полки серый шарф.

Руки дрожали. Она поднесла его к лицу.

Пахло Виктором. Всё ещё пахло. Через год.

Тамара обмотала шею, закрыла глаза и простояла так, наверное, минут десять. Потом вытерла лицо ладонью, взяла сумку и пошла на работу.

И вот тут, у самого подъезда, из-за мусорных баков вышла рыжая собака.

Вышла, села и уставилась на неё.

Тамара шарахнулась так, что чуть не упала. Собака не двинулась с места. Только ноздри её раздувались, ловили воздух.

Тогда Тамара ещё не знала, что это значит.

Вторник. Под окнами бухгалтерии

Назавтра собака ждала у подъезда снова.

Тамара вышла с твёрдым намерением не обращать внимания. Прошла мимо, глядя прямо перед собой, как ходят мимо хулиганов. Шаги за спиной она слышала всю дорогу. Мягкие, неторопливые. Не приближаются и не отстают.

У проходной собака села.

– Опять эта, – обрадовался Артём. – Тамара Николаевна, вы её, видать, чем-то приманили.

– Ничем я её не приманивала! Я даже не смотрю на неё.

– Так в том-то и дело. Собаки таких любят. Которые не смотрят.

– Артём, – Тамара остановилась и посмотрела на него поверх очков, – если ты ещё раз скажешь мне про «любят», я напишу докладную. Что у тебя в смену посторонние животные на территории.

– Она не на территории, она за забором.

– Тем более пусть там и остаётся.

Весь день рыжая просидела у ворот. Не ушла ни на минуту, не побежала искать еду, не погналась за голубем. Дворник Нина Семёновна вынесла ей пирожок с капустой, так собака понюхала, лизнула и отвернулась.

К обеду бухгалтерия высыпала к окну.

– Смотри, сидит, – вздохнула кассирша Галочка. – Прямо как та собака из кино. Которая хозяина на вокзале ждала.

– Это в Японии, – сказала Лариса Петровна, заместитель Тамары, женщина крупная, громкая и вечно знающая всё на свете. – Только там акита. А эта, дворняга обыкновенная. Хотя… – она прищурилась и понизила голос, – у нас в деревне была примета. Если собака чужая за человеком ходит, жди беды.

– Лариса, – тихо сказала Тамара.

– Что «Лариса»? Я говорю, что было. Бабка моя так говорила. К покойнику.

В комнате стало тихо. Галочка толкнула Ларису в бок, но поздно. Слово прозвучало.

Тамара медленно положила карандаш.

– У меня уже был покойник, – сказала она ровно. – Год назад. Больше не требуется.

И ушла к себе в кабинет, прикрыв дверь тихо и аккуратно. Это было хуже, чем если бы хлопнула.

Ночь, когда не спалось

Вечером собака проводила её до подъезда и села под фонарём.

Тамара поднялась на третий этаж, повесила пальто, поставила чайник. Мурка вскочила на подоконник, выгнула спину и зашипела на окно.

– Ты чего, глупая?

Тамара выглянула. Внизу, в круге жёлтого света, сидела рыжая и смотрела наверх.

Тамара отпрянула, задёрнула штору и села на кухне. Руки дрожали. Чай остыл нетронутым.

«Глупости, – думала она. – Дворняга. Голодная. Увидела, что человек идёт, и пошла. Они все так».

Но почему не взяла пирожок?

Голодная собака берёт пирожок. Это Тамара знала точно, хотя собак боялась всю жизнь. Голодная собака берёт всё, что дадут.

В девятом часу позвонил сын Денис, из Новосибирска. Он уехал туда пять лет назад, женился, растил маленькую Сонечку и звонил по воскресеньям. А тут, во вторник, и вдруг.

– Мам, ты чего? Голос какой-то.

– Нормальный голос. Мороз у нас, вот и простыла, наверное.

– Ты что, плачешь?

– Я не плачу.

– Плачешь.

– Не плачу, – сказала Тамара и всхлипнула. – Просто тут собака во дворе сидит. Привязалась. Не знаю, что делать.

– Какая собака?

– Рыжая. Ходит за мной, будто преследует.

В трубке стало тихо. Потом Денис сказал медленно:

– Мам, ты только не пугайся. Папа в последний год… он про какую-то собаку рассказывал. Мы с ним по телефону говорили, летом. Он смеялся, говорил: «Появилась у меня подруга на работе, только тебе не скажу, а то мать узнает». Я думал, шутит. Он вообще был шутник.

– Какая подруга? – похолодела Тамара.

– Ну вот так и сказал. Я не придал значения. Мам, ты только не нервничай. Я потом перезвоню, ладно? Сонька проснулась.

Он отключился. Тамара долго сидела с трубкой в руке.

Подруга на работе. Рыжая. Одноухая.

Нет. Не может быть. Совпадение.

Она встала, подошла к окну, чуть отодвинула штору. Собака всё так же сидела под фонарём. Тамара задёрнула штору и до утра не сомкнула глаз.

Среда. Дождь и рукав

В среду полил дождь. Холодный, колючий, со снегом пополам.

Тамара вышла с зонтом и увидела, что собака стоит на том же месте. Мокрая насквозь, шерсть слиплась сосульками, хвост поджат. Она дрожала.

Что-то в груди у Тамары дрогнуло, но страх был сильнее.

– Иди домой, – сказала она вполголоса, не глядя. – Иди. Нет у меня для тебя ничего.

Собака не ушла. Пошла следом, на привычной дистанции, шлёпая лапами по лужам.

На полпути, у поворота к фабрике, она вдруг обогнала Тамару. Быстро, одним скользящим движением. Встала поперёк тротуара и посмотрела в сторону, где за серым забором виднелась старая дорога к заднему двору. Туда, где стояли склады и ремонтный цех.

Тамара остановилась.

– Чего тебе?

Собака шагнула в ту сторону, оглянулась. Шагнула ещё раз. Оглянулась.

Зовёт туда, поняла Тамара.

– Нет, – сказала Тамара, пятясь. – Мне на работу. У меня отчёт. Мне туда не нужно.

Собака вернулась. Села. И опустила голову так низко, что нос коснулся мокрого асфальта.

Тамара пошла дальше, почти побежала. У проходной обернулась. Собака не пошла за ней. Стояла там, на повороте, под дождём, и смотрела вслед.

А в обед Тамара отпросилась у директора на пять минут, вышла за ворота с пакетом и положила на асфальт две сосиски. Положила и убежала, не оглядываясь.

Вернувшись, посмотрела в окно. Сосиски лежали нетронутые. Собака спала, свернувшись у забора.

Четверг. Машина с клеткой

В четверг утром у проходной стоял незнакомый фургон. Белый, с зарешечённым кузовом и синей надписью на борту: «Служба отлова».

Тамара остановилась как вкопанная.

– Это ещё что?

– А это я вызвал, – гордо сказал Артём. – Вы же сами жаловались. Что она вам нервы мотает.

– Я не жаловалась!

– Ну, говорили…

– Я говорила, что боюсь! Это не значит, что её надо в клетку!

Из фургона вышел мужчина в зелёной куртке с сеткой на длинной палке. Устало посмотрел на Тамару, потом на собаку, которая сидела у забора и спокойно наблюдала за происходящим, будто ей всё было ясно.

– Хозяйка, значит, вы? – спросил он.

– Я не хозяйка!

– А чья?

– Ничья она! – Тамара вдруг почувствовала, что говорит слишком громко. – Просто ходит. Пусть ходит. Что вам, места мало?

– Мне что? Мне заявка пришла. Бродячая, агрессивная…

– Агрессивная?! – Тамара задохнулась. – Она ни разу даже не гавкнула! Артём, ты что наплёл?

Артём покраснел.

– Ну, я сказал, что подозрительная.

– Подозрительная, – повторила Тамара. – Молодой человек, подозрительный здесь только ты.

Подошёл директор, Геннадий Павлович, человек грузный, добрый и вечно усталый. Послушал, потёр лоб.

– Так. Давайте без шума. Тамара Николаевна, вы же сами боитесь. Зачем вам это?

– Не знаю, – честно ответила Тамара. – Не знаю, Геннадий Павлович. Но я не хочу, чтобы её забирали. Пока не хочу.

Директор вздохнул.

– Ладно. Отложим до завтра. Пусть приедут в пятницу. Если к тому времени никто не заберёт, значит, пусть забирают.

– Но…

– Тамара Николаевна, у нас производство, а не приют. Завтра. Всё.

Она кивнула. Что тут скажешь? Он был прав. Только внутри всё сжалось.

День тянулся бесконечно. Цифры расплывались в глазах. Лариса Петровна несколько раз заглядывала в кабинет, хотела что-то сказать, но, видя лицо Тамары, молча закрывала дверь.

Вечер на лавочке

Домой Тамара шла медленно.

Собака шла рядом. Уже не позади, в десяти шагах, а рядом, в двух метрах. Тамара заметила это и не прогнала.

У подъезда стояла та самая скамейка. Та самая, на которой год назад присел и не поднялся Виктор. Тамара обходила её весь этот год, делала крюк через двор.

А сегодня ноги подкосились, и она села.

Просто села, уронила сумку на колени, и из неё вырвалось само:

– Ох, Витя… Витенька… Ну что же ты наделал? Ушёл и оставил меня тут одну. Я ж ничего не умею без тебя. Я даже кран починить не могу, ты знаешь? Мурку кормить забываю. Вот и собака теперь какая-то прицепилась, а ты мне и не сказал, что делать…

Слёзы потекли сами. Первые за год. Тамара закрыла лицо руками, и плечи затряслись, как у ребёнка.

И тут что-то тёплое и тяжёлое легло ей на ноги.

Тамара замерла.

Собачья голова. Мокрая, жёсткая, пахнущая дождём и дымом. Рыжая подползла вплотную, положила морду ей на ботинок, закрыла глаза и тихо, протяжно вздохнула. Так вздыхают люди, которые наконец-то дошли до дома.

– Ты… что ты…

Страх, пятьдесят лет жившей в Тамаре, дёрнулся, как зверёк в клетке. Дёрнулся, поднял голову, посмотрел на тёплую рыжую морду на своих коленях и вдруг, неожиданно для самой Тамары, затих.

Она осторожно, двумя пальцами, коснулась собачьего лба.

Собака не шевельнулась. Только хвост дважды стукнул по земле.

– Ты ж его знала, да? – прошептала Тамара. – Ты Витю знала?

Ухо дёрнулось.

– Ох, горе ты моё, – выдохнула Тамара. – Горе луковое. Иди сюда.

Она не помнила, как вынесла из дома миску. Не помнила, как налила воды, как нарезала остатки куриной грудки. Собака ела медленно, аккуратно, не торопясь, как едят только очень воспитанные собаки, которых когда-то хорошо кормили.

– Вот как, – сказала Тамара. – Значит, не бродяжка. Значит, был у тебя хозяин.

Рыжая подняла голову, посмотрела на неё и снова опустила нос в миску.

А ночью Тамара лежала в темноте, слушала сопение Мурки в ногах и думала только об одном: «Завтра её заберут».

Пятница.

Утром у проходной стояли двое. Мужчина в зелёной куртке и рядом с ним молодая девушка в синем жилете, держащая наготове поводок-петлю.

Собака сидела на своём месте.

– Вот эта? – спросил мужчина. – Одноухая?

– Эта, – сказал Артём, и в голосе его уже не было вчерашней бодрости.

Тамара подошла. Шла быстро, зло, решительно, и сама удивлялась, откуда в ней столько силы.

– Подождите, – сказала она. – Нельзя её забирать.

– Гражданка, мы по заявке…

– Заявку отзываю.

– Заявку может отозвать только заявитель.

– А я кто, по-вашему? Я главный бухгалтер этого предприятия, и если вы сейчас…

Что «если», она не договорила.

Девушка в жилете опустила петлю.

– Дядь Саш, ну пусть.

После работы Тамара с собакой возвращались вместе. У поворота к фабрике собака снова повернула к ремонтному цеху. На этот раз Тамара последовала за ней – захотелось пройти дорогой, по которой Витя ходил много лет.

Вдоль забора, по раскисшей тропинке, мимо складов, мимо штабелей досок, туда, где стояло старое кирпичное здание ремонтного цеха с облупленными дверями. Рыжая бежала уже впереди, веселее, оглядываясь каждые пять шагов.

У дверей цеха на скамейке сидел, опершись на палку, седой сутулый человек в телогрейке. Семёныч, завхоз. Тридцать пять лет на этой фабрике. Он только что вернулся с больничного, где пролежал две недели со спиной, и пришёл просто посмотреть, как тут без него.

Он поднял голову, увидел собаку и ахнул.

– Рыжуха?!

Собака остановилась, повернула голову. Хвост её, поджатый и тусклый всю неделю, вдруг ожил и заходил из стороны в сторону, как маятник.

– Рыжуха! – Семёныч с трудом поднялся, опираясь на палку. – Живая! Ах ты, чертовка, а мы думали, ты пропала! Я ж тебя после Витиных похорон искал, весь двор обошёл!

Он осёкся и посмотрел на Тамару.

– Тамара Николаевна…

– Вы её знаете? – еле выговорила Тамара.

– Да как не знать! Это ж Витина собака!

Шкафчик номер четырнадцать

Казалось, даже ветер стих.

– Как… Витина? – спросила Тамара. Губы не слушались.

– Ну как, – растерянно развёл руками Семёныч. – Он её года три назад подобрал. Привезли щенков с лесопилки, а эту, самую рыжую, никто брать не хотел. Витя взял, выкормил. Здесь, во дворе. В раздевалке ей лежанку смастерил. Каждый день в обед, а то и утром, миску тащил. Борщ ей носил, представляете? В банке из дома.

– Борщ… – повторила Тамара. – Это я варила. Он говорил, для обеда…

– Для обеда, конечно. Для её обеда! – Семёныч вытер глаза рукавом. – Так мы все знали, Тамара Николаевна. Весь цех знал. Он только вам не говорил. Боялся.

Тамара стояла и не чувствовала ног.

– Пойдёмте, – сказал Семёныч. – Я покажу.

Он повёл их в раздевалку. Собака шла впереди, уверенно, как человек, который идёт в собственный дом. Прямо к ряду облупленных железных шкафчиков, тянувшихся вдоль стены, и села перед четырнадцатым.

Тихо заскулила. Царапнула дверцу.

– Это Витин, – сказал Семёныч.

– Откройте, – прошептала Тамара.

Внутри пахло старой клеёнкой, табаком и шерстью.

На верхней полке лежали рабочие рукавицы и очки. Внизу стояла эмалированная миска с облупившимся краем, а по ободку чёрной краской было выведено: «Рыжуха». Рядом лежал мешок с собачьим кормом, начатый. Мятая, любимая Витина кепка. Пластмассовая расчёска для шерсти.

А на крючке висел новенький кожаный ошейник. И к нему была прикреплена блестящая латунная бирка.

Тамара взяла ошейник дрожащими пальцами и повернула бирку к свету.

На ней было выгравировано:

«Рыжуха».

Тамара не заметила, как села на пол. Прямо на грязный бетон, в своём лучшем бежевом пальто.

Тамара сидела на полу, прижимая ошейник к груди, и плакала так, как не плакала никогда в жизни. Громко, некрасиво, навзрыд, всхлипывая, уткнувшись лицом в рыжую шерсть.

Потому что собака подошла и села рядом.

Когда она немного успокоилась, спросила:

– А как же она меня нашла? Столько времени прошло…

Семёныч задумчиво погладил собаку по голове.

– Так я смотрю, шарфик мужнин носите? Вот этот.

Он кивнул на серый шарф на её шее.

– Вот она и учуяла.

В раздевалке было так тихо, что слышно было, как гудит старый холодильник за стенкой.

Решение

Тамара встала. Медленно, с трудом, опираясь на шкафчик. Отряхнула пальто. Вытерла лицо ладонями. Подошла к собаке, которая смотрела на неё снизу вверх, и присела на корточки, хотя колени отозвались хрустом.

– Ну что, Рыжуха, – сказала она. – Пойдёшь со мной?

Собака подвинулась ближе и ткнулась лбом ей в плечо.

– У меня кошка, имей в виду. Мурка. Характер у неё не сахар. Придётся договариваться.

Хвост застучал по бетону.

– И я тебя, если честно, боюсь. Как-то пока не очень умею. Так что придётся и тебе потерпеть, ладно?

Тамара осторожно взяла ошейник, расстегнула пряжку и надела на рыжую шею. Бирка блеснула латунным боком.

– Вот. Теперь ты не потеряшка.

Рыжуха лизнула ей ладонь. Тёплым, влажным языком.

Она пошла к выходу, и собака шла рядом. У самого порога Тамара остановилась, обернулась и посмотрела на Семёныча.

– Спасибо вам, – сказала она. – Витя, наверное, был счастлив, что вы его понимали.

И вышла.

Дорога домой

Они шли по октябрьской улице. Женщина в сером шарфе и рыжая собака с новым ошейником.

Шли не торопясь. Мимо сквера, где опадали последние клёны. Мимо магазина, откуда пахло свежим хлебом. Мимо детской площадки, где какой-то карапуз показал на Рыжуху пальцем и закричал: «Собачка!»

В магазине у дома она купила палку колбасы, большую кость, пакет корма и мягкую подстилку с рисунком в виде косточек. Продавщица улыбнулась:

– Завели друга?

– Нет, – ответила Тамара. – Муж оставил.

Больше ничего не объясняла. А продавщица больше ничего не спрашивала.

У подъезда та самая скамейка. Тамара остановилась, посмотрела на неё. Потом села. Рыжуха улеглась у её ног, положив голову на ботинок.

– Витя, – сказала Тамара вслух, глядя в небо над крышами. – Ты слышишь? Я нашла твою подружку. Или она меня нашла. Не знаю уж как. Но ты не волнуйся. Я о ней позабочусь.

Ветер качнул ветку клёна, и один жёлтый лист медленно опустился ей на колени.

Тамара улыбнулась сквозь слёзы.

Мурка против всех

Дома, конечно, было непросто.

Мурка, увидев чужую собаку в прихожей, взлетела на шкаф, распушила хвост втрое и шипела оттуда сорок минут. Рыжуха сидела внизу, задрав голову, и смотрела на неё с таким вежливым, смиренным недоумением, что Тамара не выдержала и засмеялась.

– Знакомьтесь, – сказала она. – Мурка, это Рыжуха. Рыжуха, это Мурка. Она здесь главная.

На третий день Мурка спустилась со шкафа. На четвёртый понюхала собачий нос. На пятый легла на подстилку с косточками, между Рыжухой и батареей, и демонстративно отвернулась от обеих. Рыжуха лежала не шевелясь, боялась спугнуть.

– Дипломат, – сказала Тамара, наблюдая эту картину с порога кухни. – Вся в Витю.

Соседи сначала косились. Баба Клава с первого этажа перекрестилась:

– Тамара, ты ж собак боялась!

– Боялась, – согласилась Тамара. – А теперь, Клавдия Ивановна, боюсь только одного. Что она замёрзнет. Вот и купила ей попону.

Попона была синяя, в клеточку, с плюшевой подкладкой. Рыжуха в ней выглядела так забавно, что даже суровые дворовые мальчишки начали здороваться.

День рождения

Двадцать девятого октября Тамаре исполнилось шестьдесят.

Она не собиралась ничего отмечать. Но утром в дверь позвонили, и на пороге стоял Денис, небритый, замёрзший, с чемоданом и огромным пакетом.

– Сюрприз! – выдохнул он. – Я на самолёт ночью успел. Мам, привет!

Следом, из-за его спины, показалась крохотная Сонечка в розовой куртке. Увидела Рыжуху, радостно взвизгнула и бросилась обниматься.

Тамара замерла. Сейчас, подумала она, сейчас собака испугается, дёрнется, ребёнок упадёт…

Но Рыжуха, огромная по сравнению с четырёхлетней девочкой, присела, подставила рыжий бок и закрыла глаза. Сонечка обхватила её за шею и прошептала в самое ухо, как самой лучшей подруге:

– Ты такая красивая. А я Соня.

– Это Рыжуха, – сказала Тамара, и голос её дрогнул. – Это… дедушкина собака.

– Дедушкина? – удивилась девочка. – А дедушка где?

– Дедушка далеко, – сказала Тамара. – Но он её нам оставил. На память.

Денис стоял в прихожей и молча смотрел на мать. На собаку. На серый шарф, висящий на крючке, на ошейник с латунной биркой, на миску с надписью, которую Тамара принесла из шкафчика и поставила на кухне.

– Мам, – сказал он хрипло. – Я не знал, что у тебя…

– У меня теперь есть, – ответила Тамара. – И знаешь, сынок, мне почему-то совсем не страшно.

Они сидели на кухне до позднего вечера. Пили чай с пирогом, который Тамара испекла накануне, сама не зная для кого, просто захотелось. Денис рассказывал про работу и про Сонькины проделки. Тамара слушала. Рыжуха лежала под столом, прижавшись к её ноге.

В полночь Тамара вышла на балкон. Холодный воздух пах снегом. Внизу, под фонарём, лежала пустая скамейка. Та самая.

Рыжуха вышла следом, села рядом.

– Знаешь, – сказала Тамара, глядя на тёмное небо с одинокой звездой. – А ведь он нас всё-таки познакомил. Только вот пришлось ему сначала… уйти.

Рыжая тихонько вздохнула.

Где-то далеко, в другой жизни, на скамейке у подъезда сидел человек с обветренным лицом и тёплой усмешкой. Он ничего не говорил. Просто смотрел на балкон на третьем этаже, второе окно слева, где стояли рядом две фигуры.

И, кажется, был спокоен.

Ведь любовь, которую человек не успел договорить словами, иногда находит дорогу сама. А вы верите, что наши близкие могут присылать нам знаки после ухода? Расскажите свои истории в комментариях.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий