— Кому принадлежит этот берет?
Вопрос остался в прихожей без ответа. Барсик устроился на обувном шкафчике, прикрыл глаза и всем своим видом давал понять: кот здесь ни при чём, ничего не видел и вообще живёт на птичьих правах.
С работы Наталья пришла чуть после двух. Утром в отделе начали мигать потолочные лампы. Потом внутри электрощита раздался сухой щелчок, и весь квартал остался без света. Мастера только пожали плечами и пообещали всё починить к следующему утру. Бухгалтеры, весь месяц корпевшие над квартальными бумагами и уже привыкшие общаться одними числами, обрадовались, будто ученицы, которых раньше отпустили с последнего занятия. Коллеги отправились в кофейню возле перекрёстка. Наталья поехала домой. Ей хотелось сбросить тесные туфли, заварить чай и хотя бы час провести в покое, никому ничего не доказывая.
На полке для головных уборов, поверх её перчаток, лежал чужой берет. Мягкий, вязаный, бледно сиреневый, с ромашкой из металла. Наталье он точно не принадлежал. У неё имелась серая шапка с помпоном. Она её терпеть не могла, но исправно надевала уже третью зиму. Алексею берет тоже не подходил. Вся мода мужа сводилась к кепке с карасём, вышитым над козырьком.
Прихожая была наполнена плотным пудровым ароматом, знакомым до тоскливой зевоты. Так пахнут одни и те же духи, которыми пользуются десятилетиями, не желая менять ни флакон, ни старую привычку.
Наталья поставила сумку возле стены, но туфли снимать не стала. С кухни тянулся монотонный гул. Так обычно надрывается мотор, если морозильник долго держат открытым. Сквозь гудение слышался шелест толстых пакетов. Там кто-то копошился, тяжело дышал и тихонько беседовал сам с собой.
До кухонного проёма Наталья добралась за три шага. Там и замерла.
У распахнутой морозильной камеры стояла Тамара Петровна. Она согнулась так низко, что Наталья видела только объёмную спину в тёплой кофте и серебристый затылок. На столе распласталась громадная клетчатая сумка. Когда-то с такими ездили на дачные участки, а осенью привозили клубни на всю зиму. Половина сумки уже была занята. Поверх кофты свекровь надела Натальин фартук с жёлтыми подсолнухами. Только вчера Наталья его выстирала и повесила на крючок. Сейчас фартук на чужой фигуре выглядел так же непривычно, как собственное зеркало в незнакомой квартире.
— Тамара Петровна, — произнесла Наталья.
Свекровь дёрнулась, но разгибаться не торопилась. Сначала она с особой осторожностью опустила в сумку то, что держала. Лишь после этого повернулась.
— Ой, Наташенька. Ты уже вернулась? Я считала, что ты до шести.
— Электричество пропало. Чем вы занимаетесь у меня на кухне?
— Навожу чистоту. У вас тут всего навалено, развернуться негде. Кто-то ведь должен привести хозяйство в порядок.
— С помощью клетчатой сумки?
— А куда складывать? На пол, что ли?
Наталья приблизилась к столу. В сумке обнаружились три упаковки пельменей. Надписи можно было не читать. Наталья сама приклеивала на каждый пакет малярную ленту и выводила фломастером: «Пельмени, пятьдесят штук, суббота». Ниже лежала порционно разделанная говяжья вырезка. По четыре ломтя в каждом кульке, с пометкой: «Отбивные, на неделю». Сверху Тамара Петровна уже пристроила плоский лоток голубцов. На нём тоже красовалась подпись. Наталья отмечала всё, что отправляла в морозильник. Бухгалтерская привычка требовала, чтобы у каждого числа имелось своё назначение.
— Это принадлежит мне, — сказала она.
— Да брось, дорогая. Тут совсем капля.
— Каким способом вы попали в квартиру?
— Через дверь. Ключом, как обычные люди.
Сам ключ лежал возле сахарницы. Запасной, с затёртой головкой и красным шнурком. Наталья когда-то собственноручно продела его в отверстие, чтобы ключ не затерялся. Этот шнурок она узнала бы среди тысячи других.
Полгода тому назад они с Алексеем на две недели отправились в санаторий. Тамара Петровна сама предложила присматривать за Барсиком. Ей вручили запасной ключ ровно на этот срок и только ради кота. После возвращения супруги увидели, что чашки расставлены по высоте, крупы пересыпаны в другие ёмкости, а под кухонным столом поселились свекровины тапочки.
Тамара Петровна тогда пояснила:
— Чтобы у вас стало уютнее.
Наталья попросила ключ обратно. Свекровь отмахнулась и сообщила, что, вероятно, куда-то его дела. Найдёт и обязательно принесёт. Перед праздниками она ответила:
— Потом, Наташенька, потом. Чего ты так за эту железку цепляешься?
Весной Наталья повторила просьбу уже твёрже. Тамара Петровна обиженно посмотрела на неё и сказала:
— Ты словно маленькая. Обычный ключ, ничего особенного.
В такие минуты Алексей непременно обнаруживал срочное занятие в другой комнате. Вечером он просил жену не горячиться, ведь речь шла о его матери. Наталья сдерживалась. Но только до этого дня.
— Вы трижды обещали отдать ключ, — напомнила она.
— Отдам, никуда не денется. Что ты в него вцепилась, словно репейник в собачью шерсть?
— Отдайте прямо сейчас.
— У меня руки заняты. Не видишь, я полезным делом занялась?
Свекровь снова склонилась над морозильником. Наталья шагнула ближе и посмотрела через её плечо.
В выходные она собирала содержимое морозильной камеры, словно дорогой набор, где каждой части полагалось своё место. Теперь внутри всё напоминало книжный стеллаж, из которого унесли половину томов. Верхняя полка, прежде занятая пельменями, зияла пустотой. Формы с голубцами стояли криво. По дну перекатывался одинокий пакет зелёного горошка. Тамара Петровна распоряжалась среди этого беспорядка быстро и ловко. Так действует человек, который уверен в своей правоте и не намерен давать пояснения.
Хотя начиналась эта история совсем иначе.
Три недели тому назад одна сотрудница привела в отдел знакомого хозяина фермы. Мясо он предлагал натуральное, деревенское, без лишней воды и добавок. Цена оказалась такой приятной, что в обычной торговой точке о ней оставалось лишь мечтать. Восемь женщин сложились деньгами и разобрали заказ по долям. Наталье досталось почти пятнадцать килограммов свинины и говядины. Вечером она тащила тяжёлую сумку домой, прижав её к груди, словно ребёнка.
Оба выходных ушли на заготовки. С субботнего утра Наталья разрубала кости кухонным топориком, пока жильцы этажом ниже не застучали по трубе. К обеду она пропускала мясо через старую ручную мясорубку. Та подпрыгивала на столе и всё время пыталась уползти к краю. Вечером Наталья завела тесто и до самой полуночи лепила пельмени. Один за другим, одинаковые, аккуратные, с тремя защипами, как когда-то учила мама.
В воскресенье она шинковала капусту, сворачивала голубцы, обрабатывала вырезку кухонным молоточком, распределяла всё по пакетам, наклеивала ленту и проставляла числа. К вечеру поясница почти не разгибалась. Мясной дух держался на кухне до среды. Зато впереди был целый месяц свободных вечеров. Достаёшь лоток, ставишь кастрюлю и садишься читать. Для женщины, которая возвращается с работы к семи, это почти подарок судьбы.
Нижний ящик морозильника считался Алексеевым. Рыбаком он был любительским, но принадлежал к той особой породе увлечённых людей, которых уже ничем не исправишь. На следующее утро Алексей собирался с приятелями к дальнему озеру. Ехали с ночёвкой, и муж готовился так старательно, словно его ожидало главное торжество в жизни.
Свиную шею Алексей выдержал в луке и приправах, распределил по двум ёмкостям и бережно разместил внизу. Рядом уложил трёх крупных форелей во льду. Их купили на общую уху. На каждой крышке его рукой было крупно выведено: «ЛЁША. НЕ БРАТЬ». Пожалуй, больше Алексей в квартире ничего не подписывал.
Накануне вечером он перебрал на лоджии приманки, рассортировал их в коробке по размеру и глубине хода, а потом разместил возле походной горелки. Самая дорогая приманка стоила не меньше добротных зимних сапог. Муж предупредил, что к коробке нельзя прикасаться даже коту. Барсик, похоже, воспринял запрет всерьёз.
— Нижний отсек вы открывали? — спросила Наталья.
— Что ты, там Лёшино. Чужое я не трогаю.
Произнесла она это с такой неподдельной серьёзностью, что Наталья на мгновение лишилась слов.
— Вы сегодня впервые сюда пришли? — поинтересовалась она и сама удивилась спокойствию собственного голоса.
— Разумеется, впервые. Что ты такое говоришь, Наташенька?
— В среду исчезла колбаса. А неделю тому назад стало меньше малинового варенья.
Тамара Петровна принялась поправлять клетчатую сумку. Возилась она с ней так усердно, словно сумка была живой и нуждалась в немедленной заботе.
— Варенье всё равно скоро превратилось бы в сахар.
Обе сразу поняли, что это признание. Наталья вспомнила среду. Тогда она стояла перед холодильником и решила, что сама доела колбасу, а потом забыла. Даже посмеялась над своей рассеянностью. Теперь повод для улыбки пропал.
— Сложите всё обратно, Тамара Петровна.
— Ты разговариваешь как проверяющий из налоговой!
Свекровь распрямилась и прижала сумку к груди.
— Не для себя ведь стараюсь. Для Оленьки. У девочки поясница слабая, ты прекрасно знаешь. Работа беспокойная, целый день на ногах. Посетители привередливые, телефон не умолкает. Доберётся вечером до квартиры, а холодильник пустой. Даже к плите подойти сил нет.
— Плита у Ольги имеется.
— Плита имеется, а сил не имеется. Разницу понимаешь?
— А у меня силы откуда взялись? Я возле этого стола два дня провела.
— Ты ещё молодая. Тебе тридцать четыре. Ей двадцать девять, но здоровье у Оленьки слабее. Вам с Лёшей этих запасов на целый сезон хватит. Он на озере пропадает, ты обедаешь на работе. Зачем вам столько еды?
— Это заготовки на месяц. Я всё рассчитала.
— Слышали, она рассчитала! Родных людей по кускам пересчитывает!
Тамара Петровна вдохновилась молчанием и продолжила:
— В хорошей семье холодильник общий. А у вас каждый пакет подписан. Будто вещи в камере хранения.
— Это обычный порядок.
— Порядок у неё! Осталось штамп на каждый кулёк поставить.
— Штампа у меня нет. Есть лента и фломастер.
Наталья ощутила внутри знакомый горячий комок. Это чувство появлялось всякий раз, когда её труд объявляли общим добром, вроде воздуха или солонки на столе. Раньше она старалась его погасить. Сегодня прислушалась, словно услышала давно забытый голос.
— Ольге вы уже сообщили?
— Само собой. Машину вызвала, она скоро будет. Не тащиться же ей с тяжёлой сумкой в подземке при больной пояснице.
Только теперь Наталья увидела возле холодильника тёмную сумку на колёсах. Она была раскрыта и уже наполовину заполнена. Внутри лежали лотки с Натальиными голубцами. Между ними Тамара Петровна проложила полотенце с петухами, чтобы продукты не успели размякнуть по дороге. Свекровь предусмотрела всё, даже полотенце. Именно эта продуманность задела Наталью сильнее самого визита к чужому морозильнику.
— Вы приготовили сумку, вызвали машину и решили увезти мои заготовки, пока меня не было дома.
— Не увезти, а передать дочери. Какие слова ты выбираешь! Я мать, а ты говоришь так, будто меня на чужом поймали.
Наталья потянулась к клетчатой сумке. Тамара Петровна крепче ухватилась за ручки. Несколько мгновений они держали её вдвоём, словно пассажиры, не поделившие последнее свободное место. Пакеты с пельменями негромко шелестели. Барсик пришёл на шум, уселся в дверном проёме и уставился на женщин с видом зрителя, заранее оплатившего весь сезон.
— Выпустите ручки, — сказала Наталья.
— Не выпущу. Я Оленьке пообещала.
— Ваши обещания меня не касаются.
Подбородок свекрови мелко задрожал.
— Значит, вот как. Семь лет я часть этой семьи, а теперь оказалась посторонней.
— Вы Тамара Петровна. Ключ вам дали для кормления кота, а пришли вы за едой.
В кармане Натальи звякнул телефон. Сотрудницы переписывались в общем чате и присылали фотографии домашних пельменей. Одна из них подписала снимок: «Муж проглотил тридцать штук. Придётся снова лепить».
Наталья погасила экран. Коллеги пока не знали, что у некоторых домашние запасы уезжают по вызову машины.
Домофон зазвонил так резко, что обе женщины дёрнулись. Тамара Петровна воспользовалась секундной растерянностью, выпустила сумку и поспешила в прихожую.
— Оленька, заходи! Четвёртый этаж!
Наталья осталась в центре кухни, сжимая ручки клетчатой сумки. На секунду она увидела себя словно со стороны. Стоит взрослая женщина и прижимает к себе чужую авоську, будто та является семейной драгоценностью.
Она поставила сумку на стул. Затем совершила то, чего сама от себя не ожидала. Подтянула к себе баул на колёсиках и встала перед ним, как голкипер перед сеткой.
Домовой лифт работал через раз. Ольга поднималась около трёх минут, но появилась с таким видом, будто проделала долгий путь через пески. На кухню она вошла как в гардеробную, где всё уже приготовили к её приходу. Сняла солнечные очки, хотя за окном серел октябрь, и осмотрела помещение.
Ольге было двадцать девять. Она была выше матери почти на голову и раза в два стройнее. Светлое пальто, идеальные ногти, тонкая фигура. Весь её облик сообщал, что дорога потребовала огромных усилий.
— Мам, я едва добралась. Шофёр то резко тормозил, то давил на педаль. Теперь поясницу свело.
Ольга опустилась на стул и обеими ладонями поддержала спину.
— Бедная моя девочка. Сейчас всё уложим, и поедешь отдыхать.
— Привет, Наташ.
Взгляд Ольги скользнул по невестке брата, словно по вешалке у стены. Затем она повернулась к матери.
— Мам, из какого мяса пельмени? Свинина там есть? Мне её нельзя. Врач велел убрать жирную пищу из-за спины.
— Говядина и свинина поровну, — ответила Наталья.
— Ну конечно. Мам, я почему-то так и думала. Придумай что-нибудь.
— На твоём дне рождения ты съела три шампура свинины. Я лично ставила тарелку.
— Это совсем другое. То мясо готовили на углях. На углях жир весь выходит, это любой знает.
Ольга говорила с такой уверенностью, что Наталья едва не поверила в теорию, сочинённую прямо сейчас.
Золовка заглянула внутрь клетчатой сумки и разочарованно покачала головой.
— Красной рыбы не взяли? Ещё сыр можно прихватить. У них в холодильнике лежит хороший, с крупными дырочками.
— Здесь не торговая лавка, Оля.
— Лавка или не лавка, какая разница? Мы ведь родня.
— Машину можешь отпустить.
Наталья произнесла это тихо и осталась стоять на месте.
— Никто ничего отсюда не заберёт.
— Как это не заберёт? Мам, что происходит?
— Пустяки, доченька. Сейчас она успокоится.
— Не успокоюсь. Голубцы, отбивные и пельмени останутся дома. Я купила продукты, я их готовила, значит, распоряжаюсь ими тоже я.
В сумочке Ольги заиграл телефон. Она взглянула на экран, недовольно подняла глаза к потолку и приняла звонок.
— Да, помню. Подождите ещё десять минут. Деньги будут.
Закончив разговор, она снова повернулась к матери.
— Мам, у водителя включён счётчик. Ты обещала оплатить дорогу.
— Оплачу, не беспокойся. Не мешай сейчас.
— Да что это за еда такая, из чистого золота?
Ольга поднялась, скривилась и провела ладонью по пояснице.
— Начиталась про личные рубежи и теперь машешь ими, словно скалкой.
— Речь не о рубежах, Оля. Речь о пельменях, которые лепила я.
— Я ради вас с работы ушла раньше.
— Чтобы забрать пельмени?
— Чтобы помочь семье! У нас принято выручать близких. Для этого и существует родня.
Наталья долго смотрела на Ольгу. Для некоторых людей степень родства определяется глубиной чужой морозильной камеры. Чем ближе человек, тем реже у него возникает желание спросить разрешения.
В дверном замке повернулся ключ. Алексей вернулся раньше привычного часа. Пока ждала машину, мать успела позвонить сыну на работу и дрожащим голосом сообщить, что Наталья выставляет её из квартиры.
Алексею было тридцать семь. Крепкий, широкоплечий, добрый, с рыжеватой щетиной и постоянным выражением человека, который верит, что любая неприятность однажды рассосётся сама. В руке он держал пакет из магазина для рыболовов. Внутри что-то позвякивало.
— Что у вас происходит?
Он осмотрел кухню. Жена стоит перед баулом. Мать прижимает к глазам платочек. Сестра сидит, придерживая поясницу. Рядом на стуле притаилась клетчатая сумка.
— Лёшенька, она нас выставляет.
Тамара Петровна приложила платок к глазам. Ткань оставалась сухой, но движение было доведено до совершенства многолетней практикой.
— Мам, зачем ты вообще сюда пришла?
— Котика проведать. Захожу, а морозильная камера открыта и надрывается. Думаю, продукты испортятся. Начала перекладывать.
— Дверца морозильника была закрыта.
— Не до конца.
— Вы пришли с большим баулом.
— Я его всегда вожу с собой. Вдруг понадобится.
— Мам, ты говорила, будто Наталья сама всё предложила.
Тамара Петровна метнула в дочь взгляд, каким в торговом зале отгоняют чужую ладонь от последнего пакета молока.
— Я ничего не предлагала, — сказала Наталья.
Алексей переводил глаза с одной женщины на другую. Он напоминал человека, случайно попавшего на теннисный поединок и не знающего правил.
— Наташ, давай без горячки.
— Я совершенно спокойна.
— Я вижу. В сумке пельмени?
— Пельмени, отбивные и голубцы. Твоя мама приготовила их для Ольги.
Алексей поскрёб затылок и улыбнулся своей привычной примиряющей улыбкой.
— Ну взяла мама немного еды. Беднее мы от этого не станем. Все свои, зачем считать каждый кусок?
Тамара Петровна расправила плечи. В её глазах появился довольный блеск.
— Слышишь, Оля? Мой сын понимает, как нужно относиться к семье. Вот что значит правильное воспитание.
Для свекрови начался праздник щедрости. Угощение на нём, как обычно, предоставлял кто-то другой.
Наталья смотрела на мужа и понимала, что дело даже не в этом. Алексей не желал никому зла. Он не выбирал сторону матери. Всю жизнь он выбирал тишину. Только тишина почему-то неизменно находилась там, где разрешалось что-нибудь взять у Натальи.
Хотя бы огурцы. Прошлым летом она закрыла двенадцать банок, по одной на каждый месяц, как и планировала. К сентябрю уцелело пять. Остальные разошлись по знакомым и родственникам. На вопрос жены Алексей лишь развёл ладонями.
— Мама просила для Ольги. Коля заходил, ему тоже понравилось. Зачем ты всё считаешь, как бухгалтер?
— Потому что я бухгалтер.
Тогда они оба рассмеялись. Наталья тоже поддержала веселье, чтобы не портить вечер. Вечер сохранили, а огурцы нет. Всё это казалось мелочью, россыпью крупинок. Но если собрать их в один пакет, получится весьма тяжёлый семейный спор.
— Хорошо, — сказала Наталья.
— Что именно хорошо? — насторожилась Тамара Петровна.
— Ты верно сказал, Лёша. Все свои, не будем считать каждый кусок. Я как раз об этом подумала.
Наталья подошла к морозильнику, присела и вытянула нижний отсек. Внутри ровными рядами лежали припасы Алексея. Она взяла первую тяжёлую холодную ёмкость с надписью: «ЛЁША. НЕ БРАТЬ» и понесла к столу.
— Ты что задумала?
— Помогаю твоей маме. Ты ведь сказал, что мы не обеднеем.
— Я говорил про пельмени.
— Ты говорил про своих людей. Значит, про всё сразу. Не станем делить продукты на твои и мои.
Наталья сняла крышку. Мясо аппетитно блестело в маринаде. Она вздохнула и осторожно выложила его в клетчатую сумку, поверх пельменей. Следом туда отправилось содержимое второй ёмкости.
Потом Наталья достала форель. Все три крупные рыбины, покрытые льдом, тоже разместились в сумке. Она двигалась неторопливо, будто совершала доброе и полезное дело. Как ни странно, ей стало почти весело. Пальцы оставались твёрдыми, голос звучал ровно. Внутри спокойно трудился невидимый счётный прибор. Два дня тому назад он отсчитывал пельмени, а теперь сводил итог.
— Мам, похоже, до неё дошло, — прошептала Ольга так громко, что слова наверняка достигли лоджии.
— Я тебе сразу говорила. Наташа добрая, только характер упрямый.
— Лёшино лучше не бери, Наташенька. Он мужчина, ему с друзьями на природу ехать.
— Мы ведь все близкие, Тамара Петровна. Не станем считать кусочки.
Свекровь сжала губы. Собственные слова, вернувшиеся к ней, оказались куда весомее, чем ожидалось.
Наталья распрямилась и направилась к лоджии.
— Сейчас принесу коробку с приманками и горелку. Подарите поклоннику Лидии с третьего этажа. От всей души.
— Какой ещё Лидии? Той самой, с третьего? Да она первая разнесёт любую новость по дому!
— Лидия хорошая женщина. И пироги печёт замечательные.
На третьем этаже жила шестидесятилетняя Лидия. Она рано осталась одна, мастерски пекла пироги и давно принимала ухаживания пенсионера Михалыча. Он был заядлым рыбаком, постоянно ходил в мокрых сапогах и обладал характером упрямого сома.
Михалыч считался главным соперником Алексея на озере. Уже третий год они без единого слова делили место на мостках. Алексей давно считал тот участок своим.
До этой секунды муж наблюдал за происходящим как за чужой неприятностью. Теперь его лицо заметно переменилось.
— Постой. Ты про какого Михалыча говоришь? Про того, который занимает мои мостки?
— Именно про него. Он давно заглядывается на твои приманки. Ему будет приятно, Лидия тоже обрадуется.
— Наталья, не надо.
— Почему? Беднее не станем.
— Потому что коробка обошлась в двенадцать тысяч!
— И что с того? Человек ведь свой.
— Он совсем не свой!
Наталья вышла на лоджию. Скрипнула дверь, звякнула коробка, с места сдвинулась походная горелка. Через полминуты она вернулась. Под одной рукой держала плоский синий футляр, в другой несла горелку. Всё это Наталья положила возле клетчатой сумки.
Крышка распахнулась. Приманки покоились на поролоне в отдельных ячейках, словно сладости в подарочном наборе. Красные, зелёные, полосатые, с блестящими глазками и острыми крючками.
— Красивые. Вот этот, с медным боком, самый дорогой?
— Это Лис. Для щуки. Я два месяца ждал посылку.
— Михалыч будет доволен.
Алексей сел на табурет и прикрыл коробку обеими ладонями, будто защищал уснувшего птенца.
— Шею и форель мы покупали на общие деньги!
Он уже почти кричал.
— Ребята складывались, а завтра мне перед ними отвечать. Что я скажу? Что отдал мясо сестре?
— Ты сам предложил не считать куски.
— Я имел в виду мамины хлопоты, а не поездку на озеро!
Пока взрослые обменивались взглядами, Барсик незаметно забрался на стол. Он осторожно зацепил лапой форель, торчавшую из клетчатой сумки. Рыбина с глухим стуком упала на пол, словно короткое полено.
Все дёрнулись. Кот моментально сделал вид, будто не имеет к случившемуся никакого отношения, и начал старательно умываться. Алексей поднял форель, зачем-то подул на неё и аккуратно положил на стол.
Ольга, несколько минут хранившая молчание, встала и обиженно вскинула подбородок.
— Лёш, а мне что останется? Мясо тебе жалко, приманки тоже жалко, пельменей я тоже не получу? Это, по-твоему, нормально?
— Оля, погоди.
— Мам, объясни ему!
— Лёшенька, до чего мы дошли?
Тамара Петровна всплеснула ладонями.
— Родная сестра сидит без еды, а у них морозильник битком.
Теперь она обращалась не к Наталье, а к потолку, словно тот обладал высшими полномочиями.
— Я его одна поднимала. Четыре зимы проходила в одном пальто, лишь бы ему новую одежду купить. Кусок с маслом отдавала сыну, сама обходилась пустым хлебом. И вот благодарность. Родной ребёнок попрекает мать едой.
— Мам, тебя никто не попрекает.
— Лёш, она нарочно нас дразнит. Разве ты не видишь?
— Наташ, это уже лишнее. Верни коробку на место.
— Лишнее бывает, когда берут без разрешения. А я разрешения спрашиваю. Можно отдать?
— Нельзя!
— По какой причине?
— Потому что это принадлежит мне!
— Вот именно.
Она произнесла это почти шёпотом. Сразу стало слышно, как надрывается открытый морозильник.
Наталья не повысила голоса. Она положила ладонь на пакет с пельменями, видневшийся из-под мяса. На наклейке значилось: «Пельмени, пятьдесят штук, суббота». Потом заговорила сухим служебным тоном, которым на совещаниях сообщала о незакрытых счетах.
— Предлагаю всё подсчитать.
— Лёш, мясо покупалось на общие деньги. Перед друзьями тебе нужно дать ответ. Верно?
— Верно.
— Теперь разберём пельмени. Мясо у хозяина фермы мы брали всем отделом. Сложились восемь женщин. Каждая внесла свою сумму и получила свою часть. Значит, мне тоже нужно отвечать перед сотрудницами. Они обязательно спросят, понравилось ли мясо. Что сказать? Что оно хорошее, но попробовать мне не удалось?
Она указала на пакеты.
— Вырезка куплена из той же партии. За неё тоже складывались.
Наталья посмотрела сначала на мужа, потом на его мать.
— И пельмени лепила не Ольга. Не Тамара Петровна. Их делала я. Два дня, почти до полуночи.
Она на секунду положила ладонь на поясницу.
— У меня тоже болит спина, Лёша. Только никто об этом не спрашивал. Машину для меня тоже не вызывали.
Кухню накрыла тишина. В трубе что-то тихо шипело. Барсик сидел на столе и деликатно обнюхивал коробку с приманками.
Алексей убрал ладони с крышки. Посмотрел на жену. И словно впервые заметил её руки. Коротко подстриженные ногти. Пластырь на указательном пальце после кухонного ножа. Сухая кожа от капустного сока и холодной воды.
Он вспомнил воскресный вечер. Наталья тогда не сумела застегнуть молнию на кофте, потому что руки плохо поднимались. Алексей только сказал: «Ну ты даёшь, зачем приготовила столько?» Потом ушёл смотреть футбол.
— Ну знаешь, Наташенька! Мы не на работе, чтобы сидеть и складывать числа! — возмутилась Тамара Петровна.
— На моей кухне действуют мои правила. У вас дома свои. Я к вам с пустыми сумками за продуктами не прихожу.
— Мам, — произнёс Алексей.
— Что, Лёшенька?
— Похоже, мы зашли слишком далеко.
— Мы?
Глаза Тамары Петровны округлились.
— Ты вошла без предупреждения, взяла не своё и вызвала машину. А я поддержал тебя, не разобравшись. Значит, оба виноваты. Наталью никто не спросил.
Одними губами Тамара Петровна произнесла:
— Предатель.
— Мам, если Ольге нужна еда, завтра привезу ей хорошие дорогие пельмени из магазина.
— Покупные я и сама возьму. Мне домашние нужны.
— Именно, — тихо сказала Наталья.
Ольга подхватила сумочку и плотно сжала губы.
— Замечательная семейка. Пельмени по документам, мясо по ведомости.
— При документах хотя бы никто не берёт чужое без согласия.
— Близкие так не делают.
— Близкие сначала звонят в дверь, Оля. Они не заказывают машину для вывоза моих пельменей.
— Оля, у тебя в салоне доход выше моего. Ты сама рассказывала.
— Это совсем другое.
— У тебя всё другое, когда платить приходится самой.
Тамара Петровна спрятала платок в рукав. Её лицо сделалось плотным и непроницаемым. Так выглядит человек, который сейчас уйдёт, но потом непременно поведает о своём уходе всем знакомым.
— Оля, собирай вещи.
— Мам, а пельмени?
— Какие теперь пельмени, доченька? Нас здесь не ждут. Считают каждую крошку.
— Чужие крошки считают скупердяи. Я считаю собственные запасы.
— До чего находчивая. Ничего, жизнь ещё объяснит.
У кухонного порога Тамара Петровна остановилась. Она обернулась, и на её лице мелькнула последняя надежда.
— Может, хоть десять пельмешек дашь, Наташенька? Оле попробовать.
— Пробные порции ищут в магазине.
Наталья начала разгружать клетчатую сумку. Сначала вернула Алексеево, затем своё. Каждый пакет она укладывала надписью наружу, будто продавец расставлял товар на витрине. Из синего баула Наталья вынула голубцы и по одному лотку разместила на прежних местах.
Опустевшая сумка повисла на спинке стула, словно воздушный шар без воздуха.
Тамара Петровна взяла её за ручки и понесла перед собой с таким достоинством, будто внутри всё ещё находился праздничный обед.
— Ключ оставьте, пожалуйста.
— Ах да, эта драгоценность.
Двумя пальцами свекровь пододвинула ключ по столешнице, словно чужую расчёску. Наталья подняла его и зажала красный шнурок в ладони. Трижды она просила вернуть ключ. На четвёртый раз повторять просьбу не понадобилось.
— Теперь будет так.
Все посмотрели на неё.
— Без звонка и моего разрешения в эту квартиру больше никто не входит. Ни вы, Тамара Петровна, ни Ольга, ни любой другой человек.
— Наташ, — тихо позвал Алексей.
— Ни один человек, Лёша.
— Слышишь, сын? Родной матери закрыли вход.
— Мам, просто предупреждай о визите. Обычный звонок, больше ничего.
— Значит, матери теперь нужно записываться на приём.
Незваные гости покинули кухню с гордо поднятыми головами. Ольга на ходу застёгивала пальто и сообщала, что поясница теперь точно разболится. Тамара Петровна гремела пустой сумкой и вполголоса повторяла, что растила сына, а получила калькулятор.
Входная дверь закрылась. Английский замок не поддался даже сердитому хлопку. Он щёлкнул тихо и учтиво.
Когда шаги на площадке стихли, Наталья увидела сиреневый берет. Он по-прежнему лежал на полке. Хозяйка забыла его в спешке. А может, специально оставила себе повод прийти ещё раз.
Наталья вернулась на кухню. Морозильная камера оставалась открытой, гудела и выпускала холодный воздух. Она плотно закрыла дверцу. Мотор затих. Раздача закончилась.
Наталья пересчитала лотки, словно проверяла кассу после смены. Ёмкостей с тефтелями оказалось на две меньше, чем в воскресенье. Значит, их забрали раньше. Исчезнувшая колбаса и уменьшившееся варенье теперь превратились из догадок в точную строку учёта.
Кухня снова принадлежала хозяйке. Маленькая, тёплая, пропитанная запахом остывшего чая и мясных заготовок. Наталья оглядела её так, как осматривают комнату после ухода гостей. И вдруг поняла, что вымоталась сильнее, чем после двух дней лепки.
Отношения с роднёй раньше представлялись ей иначе. Без подписей, пакетов и подсчётов.
Алексей всё ещё стоял посреди кухни. Пакет из рыболовного магазина так и остался в его руке. Наконец он поставил покупку на стол, сел и провёл ладонями по лицу.
— Ты могла раньше рассказать мне про ключ.
— Я рассказывала. Три раза. Каждый раз ты уходил в другую комнату.
— Я не понимал, что для тебя это настолько серьёзно.
— Знаю. Ты вообще об этом не думал.
— Она всё же моя мать, Наташ.
— Конечно. Я не запрещаю ей приходить. Я прошу сначала предупредить.
— Можно было сказать мягче. Всё происходило при Ольге и маме.
— Они складывали мои пельмени у меня на глазах. Это выглядело мягко?
Алексей ничего не ответил. Спорить было не с чем. Согласиться вслух мешала семейная гордость, такая же наследственная, как веснушки.
— Она обидится.
— Обидится, Лёша. Скорее всего, надолго.
— Что теперь делать?
— Пока не знаю. Завтра ты едешь на озеро. Приманки лежат на лоджии. Собирайся.
Алексей кивнул. Обеими руками поднял синюю коробку и унёс на лоджию. Оттуда доносились шелест, перестук мелочей и тяжёлые вздохи.
Наталья подняла кошачью миску, налила свежей воды и вернула её к стене.
Сиреневый берет ждал на полке. Наталья взяла его в ладони. Лёгкий, мягкий, пропитанный знакомыми духами. Она положила его на прежнее место, ромашкой кверху.
К вечеру квартиру наполнила особая тишина, которая приходит после долгой уборки. Наталья сполоснула чашки, протёрла столешницу и включила чайник. Телефон на подоконнике коротко звякнул.
Тамара Петровна прислала голосовое сообщение продолжительностью четыре минуты. Наталья смотрела на экран и не решалась включить запись. Потом всё же коснулась значка.
Свекровь говорила спокойно, но обиженно. Вспоминала, как всю жизнь всем делилась. Жаловалась, что невестка считает пакеты и оценивает родство количеством пельменей. Говорила, что добрый мальчик Лёша оказался под чужим влиянием.
На третьей минуте тон изменился. Наталья услышала то, чего не ожидала. У Ольги неприятности на работе. Ей отказали в повышении. Девочке сейчас требуется домашнее тепло. А где его искать, если не рядом с матерью?
Запись закончилась. Некоторое время Наталья держала телефон в ладонях. Ответить было нечего. Стирать сообщение тоже не захотелось. Она перевернула телефон экраном к столу и налила чай.
В половине девятого раздался новый звонок. На экране появилось имя: «Лидия, третий этаж». Наталья облегчённо выдохнула.
— Наташ, это Лида. Я не вовремя? Можно зайти на несколько минут? Пирог принесла.
— Заходи, Лида.
Лидия появилась почти сразу. В руках она держала тарелку под чистым полотенцем. Выражение её лица говорило, что женщина изо всех сил старается ничего не знать и ничего не слышать.
— Пирог с яблоками. Ты сегодня, поди, набегалась.
— Спасибо. Проходи. Чаю налить?
— Наливай.
Лидия села, аккуратно сложила ладони на коленях, но долго не выдержала.
— Наташ, я совсем не любопытная. Только твоя свекровь на лестнице сообщила всему подъезду, что вы считаете каждую крошку.
— Очень громко сообщила?
— Будто объявление на вокзале делала. Михалыч у меня как раз кран ремонтировал. Даже ключ разводной отложил и слушал.
Наталья рассмеялась. Впервые за весь день. Тихо, коротко, но искренне. Лидия с облегчением поддержала её.
— Я сегодня собиралась подарить твоему Михалычу приманки. Алексеевы.
— Какой он мой?
Лидия махнула рукой, но щёки её порозовели.
— Кран чинит иногда. А про Лёшины приманки он и правда давно говорит.
— Вот и подтверждение.
— Моя свекровь тоже когда-то имела ключ. Три года я просила его вернуть. Потом просто поменяла замок.
— Как она отреагировала?
— Целый месяц со мной не беседовала. Затем пришла с тортом. И сначала нажала на звонок. Представляешь? Впервые за двадцать лет.
— А сейчас как общаетесь?
— Обычно. Пьём чай. Она предупреждает о визите, спрашивает. Иногда я отвечаю, что не получится, у меня стирка. Она дуется, но всё равно в следующий раз звонит.
Наталья молча разрезала пирог. Он оставался тёплым и пах яблоками с корицей. Совсем не так, как днём. Ни пудры, ни тяжёлых духов.
Утром Алексей собирался шумно и виновато. Трижды проверил рюкзак, осмотрел горелку, пересчитал приманки. Потом два раза переложил ёмкости с мясом из одной холодной сумки в другую.
Наталья пила кофе и наблюдала за суетой. Без ехидства, но и без привычной снисходительности.
— Мама звонила четыре раза.
— Я слышала.
— Не стал отвечать.
— Ответь. Она твоя мать.
— А ты как к этому относишься?
— Я не возражаю против разговоров. Я возражаю, когда она пользуется моим ключом.
Алексей кивнул, надел кепку с вышитым карасём и остановился у двери. Стоял слишком долго. Так стоят люди, которым хочется добавить что-то ещё, но слова никак не находятся.
— Она обязательно спросит про берет.
— Он лежит на полке. Пусть сначала позвонит.
— Хорошо.
— Если увижу Михалыча, передать ему привет?
— Передай. Он давно ждёт.
Алексей коротко фыркнул, но уже без обиды.
— Привези рыбу, если повезёт.
— Привезу. Лис меня не подведёт.
Он вышел. Замок щёлкнул так же мягко и вежливо, как вечером.
— Скупая она, Зоя. Вот какая. Я ей одно слово, она мне сразу два. Пожалела несколько пельменей для родной свекрови. Представляешь?
— Не может быть, Тамара.
— Ещё как может. Я тридцать лет сыну рубашки гладила. А теперь, чтобы к нему войти, мне чуть ли не письменное разрешение требуется.
Тётя Зоя сочувственно цокнула языком и подлила себе чай. Прошло два месяца. Они уже третий час сидели на кухне Тамары Петровны. Историю та пересказывала как минимум в пятый раз.
С каждым новым рассказом появлялись свежие подробности. Теперь Наталья якобы держала скалку. Алексей стоял белый, как скатерть. Ольга то ли лишилась чувств, то ли едва удержалась на ногах. На деле Алексей покраснел, никакой скалки не было, а Ольга лишь потёрла поясницу и уехала на вызванной машине. Но новая версия звучала гораздо выразительнее.
— А Лёша? Не поддержал мать?
— Лёша теперь жене слова поперёк не говорит. Звонит и спрашивает, свободна ли кухня. Именно кухня, Зоя! Будто столик в ресторане бронирует.
Родственники понимающе кивали. Их у Тамары Петровны было много, и каждому доставалась отдельная порция рассказа.
Сестра горячо сочувствовала. Соседка осторожно замечала, что нынешние невестки умеют постоять за себя. А знакомая из санатория, женщина прямолинейная, однажды спросила, для какой цели Тамаре Петровне вообще дали тот ключ.
На кухне сразу стало тихо.
Хозяйка ответила, что вопрос не относится к делу, и снова наполнила чашки.
Ольга сделала собственные выводы. За два месяца её поясница крепче не стала. Холодильник в съёмной квартире пустел с прежней неизбежностью. Любые запасы заканчиваются, если их не пополнять.
В пятницу после работы Ольга решила заехать к брату. Разумеется, ей было по пути.
Кнопку домофона она нажала четыре раза. Последний раз держала особенно долго и выразительно. Наталья стояла в прихожей и наблюдала за мигающим огоньком. О визите никто не предупреждал. Новое правило действовало для всех, даже для тех, кто умел долго давить на кнопку.
Ольга дождалась соседку с детской коляской, прошла следом в подъезд и поднялась на четвёртый этаж. Сначала позвонила. Затем постучала. Потом снова нажала звонок.
Из квартиры не донеслось ни слова. Лишь за дверью кто-то мягко зашевелился. Видимо, Барсик уселся напротив и приготовился наблюдать.
— Наташ! Я знаю, что ты дома. В окнах свет!
Наталья сидела на кухне с чашкой чая. Тёмная поверхность напитка слегка дрожала от её дыхания.
— Мне только пельменей! Десять штучек! Просто попробовать!
Через некоторое время шаги стихли. Потом закрылась дверь лифта. Чай в чашке оставался тёплым, а квартира тихой.
На лестнице Ольга встретила Лидию с мусорным ведром.
— Не получилось застать хозяев?
Лидия спросила это так участливо, что Ольга не сразу придумала ответ.
— Они теперь принимают после звонка. Лучше заранее предупреждать.
— Я в курсе.
Ольга вышла из подъезда, постояла на улице, глядя на окна четвёртого этажа, и вызвала машину. На этот раз поездку она оплачивала сама. Говорили, цена ей не понравилась.
В морозильнике царил порядок, который Наталья называла бухгалтерским равновесием. Сколько лотков она поставила в воскресенье, столько же лежало и в пятницу. Ничего не прибавилось и не исчезло.
Формы с голубцами выстроились по высоте. Подписанные пакеты с пельменями лежали аккуратной стопкой. Нижний отсек, где теперь хранился Алексеев улов, украшала табличка: «ЛЁШИНО. ТОЛЬКО ЛЁШИНО». Муж нарисовал её сам и приклеил с важным видом человека, заверяющего серьёзный договор.
Теперь, прежде чем пригласить мать хотя бы на полчаса, Алексей звонил Наталье с работы. Голос у него при этом становился вежливым, словно у посетителя в приёмной.
— Наташ, это я. Послушай, мама хочет прийти в воскресенье. Совсем ненадолго. Кухня у тебя свободна?
— Она сама попросилась?
— Ну… Сказала, что соскучилась по Барсику.
— По Барсику, значит.
— Наташ.
— Почему она не может позвонить мне лично?
В трубке слышалось дыхание Алексея.
— Говорит, что неловко.
Наталья посмотрела на ключ с красным шнурком. Теперь он висел на гвоздике возле двери. Затем перевела взгляд на сиреневый берет.
Берет два месяца лежал на прежнем месте, металлической ромашкой кверху. На нём не было ни пылинки. Каждую субботу Наталья протирала полку и почему-то заодно аккуратно очищала мягкую сиреневую шерсть.
— Я подумаю.
— Это означает да или нет?
— Это означает, что я подумаю.
Наталья закончила разговор и ещё минуту простояла возле открытого морозильника. В одной руке она держала фломастер, в другой пустой пакет. Слово «Пельмени» уже было написано. Количество Наталья пока не указала.













