— Ты что, с ума сошла? Откуда у тебя почти миллион?
Надежда не сразу повернулась. Она домывала кружку, той самой щёткой на длинной ручке, которую купила в прошлом году на распродаже за девятнадцать рублей. Щётка уже лысела с одного бока, но выбросить было жалко.
— Кружку домою, — сказала она. Спокойно. Почти.
Константин стоял посреди кухни в своей новой куртке, кожаной, тёмно-коричневой, явно дорогой. Та куртка, которую он никогда не смог бы купить на свою прежнюю зарплату менеджера в «Автозапчастях». Алинины деньги. Алининого папы деньги, если быть совсем точной. Он держал в руках листок. Распечатку с брокерского счёта от «Капитал Плюс».
Надежда поставила кружку на сушилку. Вытерла руки о полотенце с уточками, потёртое до дыр на сгибах. Повернулась.
— Положи на стол.
— Надь, ты объяснишь мне или нет? Семьсот восемьдесят тысяч. Это откуда?
— Это мои деньги.
— Ты бухгалтер на удалёнке. Откуда у тебя такие деньги?
— Костя, — она произнесла его имя очень ровно, без интонации, как цифру в ведомости, — положи листок на стол и иди. Петя одетый, рюкзак у двери.
Но он не пошёл. Он положил листок. Потом снова взял. Надежда заметила, что руки у него немного дрожат, и поняла: он уже что-то придумал, пока она мыла кружку. Он три минуты стоял и думал. И придумал.
— Слушай, я понимаю, что это звучит некрасиво, — начал он тем голосом, который она когда-то считала задушевным. Голос у него был хороший, низкий. Петя унаследовал его тембр, но не манеру говорить. — Но мы же с тобой взрослые люди. У нас ребёнок. И если у тебя есть накопления, я имею право…
— Ты не имеешь права ни на что из моего кошелька, — сказала Надежда. — Мы развелись три года назад.
— Эти деньги могли быть нажиты в браке.
— Нет.
— Это ещё надо доказать.
Вот тут она почувствовала, как что-то холодное прошло по затылку. Не испуг, нет. Что-то похожее на узнавание. Как когда читаешь в книге сцену, которую уже видела во сне.
— Доказать что именно?
— Надь. — Он снова сменил тон. Теперь почти мягкий, почти человеческий. — Я просто говорю. Мы можем решить это по-хорошему. Ты отдаёшь мне половину. Триста девяносто. И всё. Никаких судов, никаких разбирательств.
— А если не отдам?
Он помолчал. Взял с подоконника пустую банку из-под кофе. Надежда в ней хранила карандаши и Петины фломастеры. Он повертел банку и поставил обратно.
— Тогда я вынужден буду проконсультироваться с юристами.
— С какими юристами?
— Есть хорошая фирма. «Статус-Консалт» называется. Они занимаются семейными делами. Серьёзные ребята.
Надежда кивнула. Как будто он говорил ей, что завтра ожидается дождь.
— И что они сделают?
— Ну. — Он поставил банку и засунул руки в карманы куртки. — Они изучат твои доходы. Официальные. Твоя удалённая бухгалтерия, я знаю, сколько ты там получаешь. И если твои официальные доходы не объясняют такие накопления, возникнут вопросы. К тому же у тебя первый этаж, однушка…
— Двушка.
— Двушка, да. Но маленькая. И Петя в одной комнате с тобой спит, я видел. Это не самые лучшие условия для ребёнка. Если поставить вопрос о месте жительства…
Надежда вдохнула. Не глубоко. Просто вдохнула и посмотрела на него.
Вот тут ей стало понятно, что именно он придумал за эти три минуты. Он придумал, как отобрать ребёнка у отца, точнее, как пригрозить этим матери. Это была простая схема. Почти элегантная. Он берёт её деньги или берёт Петю. Для него, судя по всему, оба варианта были примерно равнозначны по ценности, то есть никакой ценности. Ему нужны были триста девяносто тысяч. Петя был только рычагом.
Она знала, что у неё сейчас должно было бы сжаться что-то в груди. Что нормальная мать при таких словах должна была бы задрожать. Может, заплакать. Она три года назад заплакала бы. Три года назад она вообще много плакала, поздно ночью, когда Петя спал, в ванной с включённым краном, чтобы не было слышно.
Но сейчас ей было не страшно. Было другое чувство. Похожее на то, которое бывает, когда долго ищешь ключи, а потом находишь их в кармане куртки, которую не надевала с зимы.
— Подожди, — сказала она. — Я сейчас.
Она вышла из кухни. В коридоре увидела Петю, он сидел на полу у своей комнаты в шапке и куртке, в ботинках, и смотрел мультик на её телефоне. Наушники в ушах. Он её не заметил.
Надежда прошла в свою комнату. Там у неё было то, что она мысленно называла «угол для работы»: стол, старый ноутбук с трещиной на крышке, заклеенной серым скотчем, стакан с ручками, стопка бумаги. На стуле лежала сумка. Она открыла нижний ящик стола.
Там, под папкой с налоговыми документами, лежал конверт.
Она взяла его, вернулась в кухню.
Константин всё ещё стоял там же. Он уже успел достать телефон и делал вид, что что-то читает.
— Костя, — сказала она. — Ты помнишь планшет?
Он поднял глаза.
— Какой планшет?
— Планшет. Когда ты уходил, ты забыл его. Он лежал за диваном, я нашла его потом. Экран треснутый.
Что-то в его лице чуть изменилось. Почти незаметно.
— Ну и что?
— Петя на нём играл. Он вообще-то не должен был, там пин-кода не было. Дети, сам знаешь, они такие. Находят всё подряд, — Надежда говорила ровно, без спешки. — Он нашёл планшет год назад, когда я работала. Поиграл. Потом показал мне. Там был открыт «Телеграф».
Она увидела, как он перестал дышать. Буквально на секунду. Потом выдохнул.
— Надь…
— Там была переписка. С Оксаной, если я правильно запомнила имя.
Тишина в кухне стала совсем другой. Не той неловкой тишиной, которая бывает между чужими людьми. Другой. Натянутой, как нитка, которую держат два человека с разных концов.
— Ты читала мою личную переписку, — сказал он. Голос стал тихим.
— Я не читала. Петя показал мне экран. Сказал: «Мама, тут какая-то тётя пишет папе». Он же восемь лет. Он не понимал, что показывает.
— Это незаконно.
— Что незаконно, Костя? Что ребёнок нашёл планшет отца?
Он молчал.
— Там много всего интересного, — продолжила она. Голос у неё не дрожал. Она сама немного удивлялась этому. — Про Оксану, конечно. Про то, что ты ей писал, пока жил с Алиной. Но там ещё и другое.
Она открыла конверт. Достала несколько листков. Но не дала ему. Просто держала.
— Например, там есть переписка про то, как ты думаешь переоформить кое-что из активов тестя. Виктор Петрович, если я правильно помню. Там ты его называешь не по имени-отчеству, конечно. Там ты его называешь… несколько иначе.
Константин сделал шаг к ней.
— Дай сюда.
— Стой.
В её голосе не было крика. Просто слово. Но он остановился.
— Ты сейчас слушаешь меня или нет?
Он стоял посреди кухни в своей дорогой куртке, и Надежда вдруг заметила, что он похудел. Виски чуть поседели. Выглядел он хуже, чем три года назад. Богатство Алининого папы явно не шло ему на пользу.
— Слушаю, — сказал он. Почти шёпотом.
— Ты трогаешь Петю, — сказала она медленно. Каждое слово отдельно. — Ты трогаешь мои деньги. Ты приходишь ко мне с юристами из «Статус-Консалт» или с любым другим «Статус» и «Консалт». Я делаю скрины. Всего. Отправляю Виктору Петровичу. Думаю, его заинтересует и Оксана, и особенно та часть, где ты обсуждаешь его активы. Ты понял меня?
Он смотрел на неё. Она смотрела на него.
За стеной Петя что-то сказал в телефон. Наверное, смеялся над мультиком.
— Планшет где? — спросил Константин.
— В безопасном месте.
— Надь, это мой планшет технически.
— Технически он три года лежит у меня. И переписка там тоже три года. Архивированная в нескольких местах. На всякий случай, — она убрала листки обратно в конверт. — Планшет тебе не нужен. Там уже всё снято.
Он стоял ещё с минуту. Потом повернулся к двери.
— Петя готов?
— Да. Только не задерживай его допоздна. У него завтра занятия.
Константин вышел из кухни. Надежда услышала, как он сказал в коридоре: «Ну что, поехали?» Петин голос в ответ: «Пап, а мы в «Детский мир» заедем? Там есть конструктор один…» «Посмотрим», — сказал Константин.
Надежда осталась стоять у стола с конвертом в руках.
За окном был серый зареченский ноябрь. Первый этаж, улица Зелёная, дом пятнадцать, квартира тридцать два. В стекло с улицы смотрел кто-то чужой, проходил мимо и даже не смотрел. Просто ноги в сапогах, нижняя часть пальто, кусок тротуара. Надежда подождала, пока хлопнет входная дверь. Потом ещё немного подождала.
Потом опустилась на табуретку и положила руки на колени. Так и сидела. Минуту, наверное. Или две. Ни о чём не думала. Просто сидела.
В голове крутилось одно: кипяток. Она хотела кипятку.
Она встала, включила чайник.
***
История с планшетом была простой и некрасивой. Как, в общем-то, большинство историй, которые случаются в обычных двушках на первом этаже в небольших городах.
Это было в октябре, год назад. Надежда работала за ноутбуком. Было около трёх дня, Петя пришёл из школы и, не раздевшись, прошёл в комнату. Она слышала, как он там возится, открывает ящики. Потом притих. Она думала: лепит из пластилина или рисует. Через полчаса он пришёл к ней.
— Мама.
— М?.
— Тут тётя пишет.
Он держал планшет. Старый планшет с треснутым экраном, она видела его несколько раз после развода, Петя иногда просил отца поиграть, но Константин всегда забирал его с собой. Видимо, тогда не забрал. Петя нашёл его за диваном, в щели между диваном и стеной. Там много чего скапливалось. Носки, монетки, карандаши.
Экран светился. Петя нашёл его заряженным, что само по себе странно, и открытым на «Телеграфе».
Надежда сначала раздражённо сказала: «Петь, это папин планшет, не трогай». Потом увидела экран.
Имя над сообщением: Оксана. Маленькое фото с аватарки, молодая девушка с длинными волосами. И текст, который она прочитала не сразу, а потом прочитала и не могла не дочитать.
Она не была мстительной. Она вообще не была таким человеком, который собирает компромат. Слово «компромат» казалось ей книжным, из какого-то другого мира. Но она была бухгалтером. А бухгалтер устроен так: когда видишь документ, ты его читаешь. Это рефлекс.
Она прочитала.
Потом полистала выше. Потом ещё выше. Оксана, судя по переписке, была студенткой. Девятнадцать лет. Они с Константином встречались уже несколько месяцев, если судить по датам. Надежда не испытывала к этому никакого особенного чувства: он ушёл к Алине три года назад, с тех пор она не испытывала к нему ни обиды, ни ревности. Просто усталость, которую так и не получилось до конца вытряхнуть.
Но дальше она нашла другое.
В одном из разговоров, уже не с Оксаной, с каким-то «Серёгой», Константин обсуждал активы тестя. Конкретно: склады, которые числились на одной из дочерних компаний «СтройЛюкса». Константин предлагал какую-то схему переоформления. Серёга писал: «Ты уверен? Старик не почует?» Константин отвечал: «Старый хрен скоро ноги протянет, а Алинка тупая дура с деньгами, она не заметит».
Вот тут Надежда отложила планшет.
Петя стоял рядом.
— Мама, что там?
— Ничего, — сказала она. — Петь, иди разуйся. Ты в сапогах пришёл, так и ходишь.
— А планшет?
— Я его уберу.
Она убрала планшет. Сначала в ящик стола. Потом подумала и переложила на верхнюю полку шкафа, за стопку постельного белья.
На следующий день она купила в хозяйственном магазине на Советской флешку за сто двадцать рублей. Сфотографировала переписку на свой телефон. Скриншоты сделала с разных углов, чтобы были видны имена, даты, тексты. Потом скинула на флешку. Потом распечатала несколько ключевых страниц на рабочем принтере, когда Петя спал.
Зачем? Она не знала зачем. Она просто сделала это. Как раньше делала резервные копии всех рабочих файлов, потому что один раз в двадцать девять лет потеряла квартальный отчёт из-за того, что сломался жёсткий диск, и с тех пор не доверяла ничему, что существует только в одном экземпляре.
Конверт с распечатками она подписала «Всякая всячина». Положила в нижний ящик стола, под налоговые папки.
И забыла. Или сделала вид, что забыла.
***
Семьсот восемьдесят тысяч рублей.
Если сказать это вслух, звучит внушительно. Если подумать о том, как они накапливались, становится не так внушительно, а немного больно.
Три года назад, когда Константин ушёл, Надежда осталась с Петей, двушкой в ипотеке и зарплатой бухгалтера. Ипотека была оформлена на неё, Константин подписал отказ от доли, что было, пожалуй, единственным его человеческим поступком за время развода. Может, ему было неловко. Может, Алина поторопила. Неважно.
Алименты он платил две тысячи пятьсот рублей. Она каждый раз, видя эту сумму на карте, испытывала что-то среднее между смехом и оторопью. Две тысячи пятьсот рублей. Это десять пакетов молока. Это один поход в «Пятёрочку» без особых излишеств.
Она не ходила в суд за пересмотром алиментов. Не потому что не знала, как это делается. Она знала отлично. Знала, что можно подать заявление, что маленькие алименты, это проблема миллионов матерей-одиночек в этой стране, что есть механизмы. Но она посчитала. Если тратить время на суды, нервы, заседания, переносы дат, бумаги, юристов, на всё это уйдёт год, а может, два. За это время можно заработать больше. Самой.
И она зарабатывала.
Удалённая бухгалтерия приносила стабильные тридцать пять тысяч. Не потолок, но и не дно. Она вела несколько небольших ООО, в основном торговые точки и один маленький строительный подряд. К концу второго года после развода она нашла ещё одного клиента, добавилось восемь тысяч. Итого сорок три.
Из них ипотека забирала девятнадцать восемьсот. Оставалось двадцать три. Плюс алименты, то есть двадцать пять с половиной.
Она вела таблицу. Знала, что откладывает шесть тысяч в месяц, не меньше. Это было жёстко. Это означало: сладкое не покупаем, в кино не идём, телефон не меняем, одежду в основном с осенних распродаж и только нужное. Петины вещи покупала заранее, на вырост, когда видела скидки.
Про «Капитал Плюс» она узнала случайно. Открыла канал в том же «Телеграфе», просто нашла по рекомендации. Долго читала, задавала вопросы в чате. Там был живой консультант, Антон, терпеливый и, как ни странно, честный. Он сразу сказал: это не быстро, это не умножение на пять за год, это долго и по чуть-чуть. Для людей, которые не хотят рисковать, а хотят копить.
Она думала две недели. Потом начала с двух тысяч в месяц. Потом с трёх. Потом больше.
Параллельно она по ночам осваивала веб-дизайн. Смотрела уроки с наушниками, пока Петя спал. Голова иногда гудела от усталости, но она продолжала. Не потому что мечтала сменить профессию. Просто хотела иметь ещё один навык. Ещё один источник. Ещё одну точку опоры.
Не ешь сладкого, думала она иногда, разворачивая конфетку из петиного Нового года. Ему можно, ему восемь лет. Тебе нельзя, у тебя другие задачи.
Она не жаловалась на это никому. Маме, может быть, раз сказала что-то. Та ответила: «Надь, ну зачем ты так себя изводишь». Надежда улыбнулась и сменила тему. Не изводила. Просто жила.
***
Петин отец появлялся примерно раз в месяц.
Это тоже было похоже на профессиональный ритуал, но только с другим результатом. Константин приезжал в субботу, привозил сыну что-нибудь, конструктор или машинку, фотографировал его на телефон. Иногда выкладывал в соцсетях. «Мой сын», писал он в подписи. Иногда добавлял хэштеги. Надежда это видела однажды, случайно, и после этого зашла на его страницу только ещё один раз, когда Петя попросил найти папину фотографию для какого-то школьного проекта.
Петя скучал по отцу. Это было видно, хотя он почти не говорил об этом. Иногда, когда отец должен был приехать в субботу, Петя с утра надевал свою лучшую кофту, синюю с жирафом, и ждал. Если отец опаздывал, Петя начинал спрашивать: «Мам, а папа скоро?» Надежда отвечала: «Скоро». Потом снова: «Скоро». Потом звонила Константину.
Константин обычно брал трубку. Иногда говорил: «Пробки». Иногда говорил: «Задержался». Один раз сказал, что вообще не приедет, и тогда Петя плакал полчаса. Не навзрыд, не с криком. Просто сидел у окна и плакал тихо.
Надежда тогда не знала, что сказать. Она присела рядом, положила руку ему на плечо. Он не отвернулся, но и не прижался. Просто сидел.
— Петь, хочешь, я сделаю блины?
Он помолчал.
— Со сметаной?
— Со сметаной.
Они пошли на кухню. Она делала блины, он сидел на табуретке и смотрел, как она переворачивает их. Разговаривать не хотел. Потом блины были готовы, он съел три штуки, немного оживился, попросил включить мультик.
Она включила мультик.
Убрала сковороду. Вымыла. Поставила. Налила себе кипятку, потому что заварка закончилась, а за новой идти было лень. Просто кипяток в кружке. Горячо и пусто.
В такие вечера она думала: как объяснить ребёнку, что его отец не злой человек и не добрый, а просто чужой. Что он любит его так, как умеет. А умеет мало.
Но не объясняла. Потому что знала, что этого объяснять не надо. Дети сами всё понимают. Просто чуть позже.
***
Если бы её спросили, что она чувствовала в тот ноябрьский день, когда стояла перед Константином с конвертом в руках, она бы, наверное, долго думала над ответом. Не страх. Не злость. Что-то холодное и ясное.
Она потом поняла это ощущение. Оно было похоже на то, что бывает, когда закрываешь годовой отчёт. Последняя строка сошлась. Всё правильно. Можно поставить печать.
Ей не нужно было думать, что делать. Она как будто знала заранее. Или планшет сам всё время лежал там, за постельным бельём, и ждал этого момента.
Она не планировала шантаж. Это важно было для неё самой. Она не хотела никому делать больно. Она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Её и Петю.
Бывший муж угрожает судом, думала она. Хорошо. У меня тоже есть что сказать.
Это не была месть. Месть она вообще не очень понимала, зачем людям месть, что она даёт. Это было просто равновесие. Симметрия. Ты давишь на меня, я показываю тебе, что у меня тоже есть точка опоры.
***
Чайник вскипел. Она налила кипятку в кружку с уточками.
Посидела.
Встала. Прошла в комнату. Открыла нижний ящик стола. Конверт лежал там. «Всякая всячина», написала она год назад синей ручкой, и буквы вышли немного криво, она торопилась.
Она положила конверт обратно. Задвинула ящик.
Потом достала ноутбук. Скотч на крышке уже немного отошёл с угла, она машинально прижала его пальцем. Открыла рабочий файл. Цифры. Январские данные от одного из клиентов, надо было сверить.
Она сверяла. Руки делали своё, голова работала сама. Где-то внутри было ощущение, что сегодня что-то закончилось. Не всё, конечно. Но что-то.
Через две недели Константин прислал сообщение. Просто текст, без звонка: «В декабре не смогу приехать к Пете. Дела». Надежда прочитала. Написала: «Хорошо». Отложила телефон.
В конце ноября на карту пришли алименты. Не две тысячи пятьсот. Двенадцать тысяч. Она посмотрела на сумму два раза. Потом проверила отправителя. Константин Валерьевич Морозов.
Она закрыла приложение банка. Открыла «Капитал Плюс». Зашла в личный кабинет. Посмотрела на счёт.
Потом закрыла и его.
***
Петя вернулся от отца в воскресенье вечером. Такси привезло его к дому, Константин не вышел, просто отправил ребёнка одного. Петя позвонил в домофон, Надежда открыла дверь, встретила его в коридоре.
— Ну как?
— Нормально. — Он снимал ботинки. Один уже снял, второй никак не снимался. — Мам, помоги.
Она присела, расстегнула застёжку, стянула ботинок. Он был немного мокрый с носка, наверное, лужу задел.
— Папа тебе конструктор купил?
— Нет. Мы были в кино.
— Хорошо.
— Там был мультик про роботов. Прикольный. — Петя прошлёпал в комнату в одном носке. — Мам, а где второй носок?
— В ботинке.
— А, точно.
Она убрала ботинки. Повесила его куртку. Прошла на кухню разогревать суп.
Петя ел суп и рассказывал про роботов. Что там один робот был добрый, а другой злой, но в конце оказалось, что злой просто не умел говорить, что ему больно. Надежда слушала. Кивала.
— Мам, а у нас есть сыр?
— Есть немного.
— Можно мне на хлеб?
— Можно.
Она отрезала кусочек. Он съел с хлебом. Потом ещё ложку супа. Потом отодвинул тарелку.
— Наелся?
— Угу. Мам, папа сказал, что в декабре занят.
Она не ответила сразу. Потёрла пятно на столешнице, которого там не было.
— Я слышала.
— Он раньше, наверное, приедет? До декабря?
— Не знаю, Петь.
Он помолчал.
— А почему он всегда занят?
Вот это был вопрос, на который у неё не было ответа. Точнее, ответ был. Просто он не был таким, который говорят восьмилетним детям.
— Петь, хочешь, я тебе почитаю? Ты же «Незнайку» не дочитал.
— Дочитал уже.
— Давно?
— На прошлой неделе.
— И не сказал мне?
— Ты работала.
Она посмотрела на него. Он сидел с прямой спиной, немного похожий на неё, не на Константина, нос и форма подбородка её, только глаза отцовские, тёмно-карие.
— Ну тогда новую начнём.
— Мам, а можно мне собаку?
Она вздохнула.
— Петь.
— Не сейчас. Просто в принципе.
— В принципе, может быть. Когда переедем.
— А мы переедем?
— Когда-нибудь.
Он кивнул. Принял это как данность. Потом встал, отнёс тарелку в раковину, чего обычно не делал без напоминания, и ушёл в комнату.
Надежда помыла тарелку. Налила себе воды. Постояла у окна. В ноябрьской тьме за стеклом горели фонари на улице Зелёной. Кто-то проходил, мелькал силуэт.
Она думала о деньгах. Не о семистах восьмидесяти тысячах, а о том, что вот прибавились алименты. Двенадцать тысяч. Это почти в пять раз больше. Если это продолжится, если он не перестанет платить, через полгода можно будет, наверное, купить нормальный ноутбук. Петин скоро пойдёт в третий класс, там уже другие задания, нужно будет что-то нормальное.
Но эта мысль была не главной. Главной была другая.
Она всё время возвращалась к вопросу Пети: почему папа всегда занят.
***
В декабре Константин не приехал. В январе тоже. Алименты приходили исправно: двенадцать тысяч, день в день.
Петя сначала спрашивал. Потом перестал. Это было хуже, чем когда спрашивал.
Надежда записала его к школьному психологу, сама пришла на беседу. Психолог, Елена Игоревна, женщина лет пятидесяти с усталыми умными глазами, сказала, что Петя хороший мальчик, общительный, учится нормально, только иногда бывает чуть замкнут на переменах. Ничего критичного.
Надежда кивала. Говорила, что у них всё в порядке. Что папа просто занят. Что дети переживают по-разному.
Потом вышла, постояла у гардероба.
Ей тогда подумалось: сколько таких разговоров происходит каждый день в школах этой страны. Мама говорит, что всё в порядке. Психолог кивает. Ребёнок на перемене стоит у окна.
***
Январь был холодным. Надежда работала больше обычного, один из клиентов попросил срочный квартальный отчёт, пришлось сидеть до двух ночи несколько дней подряд. Петя в эти дни ужинал сам, она оставляла ему кашу в кастрюле и котлеты в холодильнике. Иногда заходила проверить, как он, и видела его в кровати со светящимся телефоном.
— Петь, спи уже.
— Сейчас, мам.
— Не сейчас, а прямо сейчас. Завтра в школу.
Он откладывал телефон. Она выключала свет. Иногда задерживалась у двери. Слышала, как он дышит.
Кашу она варила без масла, потому что масло она ему клала, а себе уже не оставалось. Но каша с молоком и без масла тоже нормально. Она привыкла.
В феврале купила себе новый шарф. Старый совсем истрепался. Шарф стоил четыреста пятьдесят рублей, серый, простой. Она долго стояла перед ним в магазине, потом взяла.
На веб-дизайне к февралю освоила уже вёрстку. Антон из «Капитал Плюс» написал как-то в чате, что ищет человека, кто мог бы помочь с сайтом. Она ответила. Они договорились. Это были небольшие деньги, но это было другое. Это был её сайт. Первый.
***
В начале февраля Петя простудился.
Ничего серьёзного, обычный насморк и температура тридцать восемь. Надежда взяла больничный. Три дня сидела дома. Варила ему бульон. Он лежал под одеялом, красный, с мокрым носом, смотрел мультики на её телефоне.
— Мам, мне скучно.
— Читать будешь?
— Нет. Там нарисуй мне что-нибудь.
Она рисовала. Плохо рисовала, всегда плохо умела. Но он не требовал качества. Он говорил: нарисуй дракона. Она рисовала нечто с зубами и крыльями. Он смеялся: «Ну мам, это вообще не дракон». «А что это?» «Не знаю. Смешная птица». «Ну и хорошо».
На второй день он попросил нарисовать семью.
Она взяла листок. Нарисовала себя, кружочек и палочки. Рядом нарисовала его, поменьше. Потом задумалась.
— А папу рисовать?
Петя помолчал.
— Нарисуй. Только он пусть вон там будет.
— Где?
— Там. У двери.
Она нарисовала дверь с краю листка. Рядом с дверью маленькую фигурку.
— Так?
— Угу.
Она смотрела на рисунок. Кружочки и палочки. Дверь. Папа у двери.
— Петь, а почему у двери?
— Ну он же не живёт с нами. Он за дверью.
В этом была такая простая, детская логика, что Надежда не нашлась, что ответить. Просто оставила рисунок на тумбочке.
На третий день у Пети спала температура. Он попросил суп с сухариками. Она купила в магазине батон, подсушила кубики на сковородке. Он съел суп с сухариками и сказал, что это вкусно.
— Мам, а можно я в школу отнесу наш рисунок?
— Зачем?
— Там Елена Игоревна, она просила нарисовать семью. Для занятия.
Надежда немного замешкалась.
— Ты уже рисовал?
— Нет ещё. Но она напоминала.
— Ну неси, если хочешь.
Он сложил рисунок пополам. Убрал в портфель.
***
Жизнь продолжалась. Это был факт, не вывод.
Надежда работала. Петя ходил в школу. Алименты приходили двенадцатого числа каждого месяца. Константин не звонил. Она тоже не звонила.
Иногда она думала: что сейчас происходит у него дома. Живёт ли он ещё с Алиной. Что стало с Оксаной. Что стало с планами насчёт складов.
Потом переставала думать. Это было несложно. Просто нужно было встать и что-нибудь сделать. Налить воды. Открыть ноутбук. Проверить Петины уроки.
В марте она закончила первый сайт для «Капитал Плюс». Антон заплатил вовремя. Она вложила эти деньги обратно в счёт. Восемьсот девяносто семь тысяч, написал личный кабинет.
Она закрыла вкладку.
Открыла таблицу с расходами. Вписала новые данные.
Всё сходилось.
***
Конверт лежал в нижнем ящике стола.
Иногда она думала о нём. Не часто. Как думают о страховом полисе: он есть, и хорошо, что есть, и очень хотелось бы, чтобы он никогда не понадобился.
Она не знала, что будет дальше. Продолжит ли Константин платить нормальные алименты или в какой-то момент снова перестанет. Придёт ли он за Петей. Захочет ли Петя с ним видеться, когда подрастёт. Это всё было неизвестно.
Известно было другое.
Семьсот восемьдесят тысяч, сейчас уже почти девятьсот. Это не просто деньги. Это три года без сладкого. Три года на скотче и кипятке. Три года ночных уроков по веб-дизайну. Три года ведомостей, отчётов, цифр, цифр, цифр. Три года без отпуска, без новой куртки, без кино по пятницам.
Это Петино обучение. Это его выбор, когда придёт время. Это чтобы он мог выбрать сам, а не потому что денег нет.
Она ни разу не пожалела об этом. Даже в самые тяжёлые дни, когда хотелось просто лечь и не вставать, она не жалела. Потому что это было её собственное. Никто не давал. Никто не помогал. Она сама.
***
Март в Зареченске был слякотным. Снег таял неохотно, по улице Зелёной текли ручьи, и Петя каждый день приходил с мокрыми ботинками. Надежда купила ему резиновые, синие с жёлтой полосой, он носил их неохотно, говорил, что они некрасивые. «Зато сухие», — говорила она.
В один из таких дней она достала конверт. Просто проверила, всё ли на месте. Распечатки, флешка отдельно. Всё на месте.
Написала на конверте новый адрес электронной почты, на всякий случай, и убрала обратно.
Потом вымыла руки. Пошла варить суп.
Петя пришёл из школы. Снял резиновые ботинки. Сказал: «Сегодня мы рисовали на уроке рисования море. У меня хорошо получилось». «Покажи», — сказала она. Он достал листок. Там было синее море и жёлтое солнце. Немного криво, но по-настоящему.
— Красивое, — сказала она.
— Елена Игоревна похвалила.
— Молодец.
Он убрал рисунок в папку. Пошёл мыть руки.
Суп был готов. Она налила ему тарелку. Положила себе. Они ели. Петя рассказывал про одноклассника Диму, который принёс в школу жука и все девчонки визжали. Она слушала.
Был обычный вторник.
***
Вечером, когда Петя уже спал, она открыла ноутбук. Проверила счёт в «Капитал Плюс». Потом закрыла.
Позвонила маме. Поговорили ни о чём, про погоду, про тётю Риту, которая поменяла обои на кухне. Мама спросила, как Петя. Надежда сказала: хорошо, растёт. Мама спросила, как она. Надежда сказала: тоже хорошо, работаю. «Ты уж не переутомляйся», — сказала мама. «Не переутомляюсь», — ответила она.
Повесила трубку. Посмотрела в окно.
Фонари на улице Зелёной. Кто-то вёл собаку. Большую, рыжую, на длинном поводке.
Надежда подумала про Петю и собаку. Может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Когда переедут на второй этаж хотя бы. Хотя на первом тоже можно держать собаку. Говорят, это даже удобнее.
Она выключила свет. Легла.
Потолок был немного неровным. Она знала каждое пятнышко на нём. Три года смотришь в один потолок, выучишь наизусть.
Засыпала она быстро.
***
Следующее утро было таким же, как все.
Будильник. Каша. Петины ботинки, второй опять потеряли. Нашли под диваном. Школьный рюкзак, проверить тетради. Завтрак. «Мам, я опоздаю». «Не опоздаешь». «Опоздаю». «Не опоздаешь, выходи».
Она проводила его до двери. Поправила воротник куртки, немного задранный с одного бока. Он поморщился: «Мам, ну что ты». «Всё, иди».
Он пошёл. У лестницы обернулся.
— Мам, а ты сегодня приготовишь блины?
— Посмотрим.
— Со сметаной?
— Иди уже.
Он пошёл вниз. Она послушала его шаги. Хлопнула входная дверь.
Она вернулась в квартиру. Посмотрела на кухню: тарелки в раковине, кружка с остатком кипятка, его стул немного отодвинут.
Поставила тарелки мыть. Взяла щётку, ту самую, с облезшим боком.
Потом положила. Достала новую, которую купила на прошлой неделе. Наконец.
Помыла тарелки.
Вытерла стол. Собрала крошки.
Поставила чайник.
***
Телефон зазвонил около двух дня. Незнакомый номер. Она взяла.
— Надежда Сергеевна?
— Да.
— Это Елена Игоревна, школьный психолог из Петиной школы.
— Да, слушаю. — Надежда чуть выпрямилась. — Что-то случилось?
— Нет-нет, ничего, всё в порядке. — Голос у психолога был ровный, с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, привыкших разговаривать с напуганными родителями. — Я просто хотела с вами побеседовать. Не срочно, но хотелось бы.
— Конечно. О чём?
Небольшая пауза.
— Видите ли, мы на прошлой неделе делали с детьми рисуночный тест. Рисунок семьи. Петя принёс рисунок, который они делали дома, когда болел, вы, наверное, помните. И там есть одна деталь, которая меня немного…
Надежда знала, что сейчас скажет Елена Игоревна.
— …Петя нарисовал папу за дверью. Отдельно от семьи. Это часто бывает у детей в ситуации развода, это само по себе не тревожно. Но мне хотелось бы поговорить с вами. Понять, что происходит. Как он вообще. Как давно папа…
— Папа не приезжает несколько месяцев, — сказала Надежда.
— Понятно. И Петя знает почему?
Надежда посмотрела в окно. Там было мартовское небо, светло-серое, почти белое.
— Нет, — сказала она. Помолчала. — Я сама не очень знаю, что ему сказать.
— Это очень часто встречается, — тихо сказала Елена Игоревна. — Вы не одна с этим. Давайте встретимся. Вы сможете в четверг?
