— Ника, ты это серьёзно так оставишь?
Вероника обернулась от шкафа. Алексей стоял посреди спальни с серыми брюками в руках и смотрел на них так, будто она испортила дорогую вещь.
— Что опять не так?
— Стрелки. Посмотри сама.
— Я смотрю.
— Они кривые.
Вероника устало провела ладонью по волосам. Она вернулась с работы час назад, успела поставить в духовку курицу, развесить стирку и погладить две Лёшины рубашки. Брюки были последними. Завтра у него намечалась встреча в офисе, и он попросил привести одежду в порядок. Просил, правда, так, словно речь шла о её прямой обязанности.
— Нормальные стрелки, — сказала она. — Надевай.
— Нормальные? Мама бы такие сразу переделала.
Вероника закрыла дверцу шкафа чуть резче, чем собиралась.
— Тогда отвези их маме.
— Ну вот, сразу начинаешь.
— Я ничего не начинаю. Ты сравнил — я предложила решение.
— Ника, ну зачем ты цепляешься? Я просто сказал, что можно было аккуратнее.
— А я просто сказала, что второй раз гладить не буду.
Лёша посмотрел на неё недовольно, потом снова на брюки.
— Понятно.
Это его «понятно» Вероника знала хорошо. Оно означало, что он обиделся и ещё вернётся к разговору — через пять минут, за ужином или уже в постели. Раньше она пыталась сглаживать такие моменты. Сейчас всё чаще не хотелось.
Проблема с Галиной Михайловной началась не со свекрови как таковой. Вероника даже не могла сказать, что та годами лезла в их брак или ходила по квартире с проверками. Нет. Галина Михайловна была женщиной деятельной, аккуратной, привыкшей к определённому порядку. Она хорошо готовила, любила чистоту, складывала полотенца ровными стопками и всегда знала, чем вывести пятно с рубашки. Само по себе в этом ничего плохого не было.
Плохо было то, что Алексей сделал мать меркой для собственной жены.
В первые годы Вероника не обращала внимания. Если он говорил:
— Мама котлеты немного иначе делает,
она могла ответить:
— Ну и отлично, у каждого свой рецепт.
Если замечал, что у матери постельное бельё сложено аккуратнее, она смеялась:
— Значит, ей надо медаль дать.
Но повторялись эти сравнения слишком часто. Любое новое блюдо оказывалось не таким, как у мамы. Любая перестановка в квартире сопровождалась рассказом, как Галина Михайловна сделала бы удобнее. Если Ника покупала яркую кофту, Лёша мог бросить:
— Мама бы сказала, что цвет слишком кричащий.
Если надевала платье покороче:
— Мама в твоём возрасте уже так не одевалась.
— Мне тридцать пять, Лёш.
— Я не про возраст. Я про вкус.
Со временем Веронику стало раздражать уже одно слово «мама», когда оно звучало из его уст в бытовом споре.
Особенно запомнился ей случай с платьем. Вероника купила его сама, на свои деньги, к летнему корпоративу. Ничего вызывающего: тёмно-зелёное, по колено, с открытыми плечами. Дома примерила перед зеркалом, спросила Лёшу:
— Ну как?
Он посмотрел секунд пять.
— Тебе нормально. Только мама бы такое не выбрала.
— А причём тут твоя мама?
— Да ни при чём. Просто ей больше идут вещи поспокойнее.
— Ей шестьдесят два. Мне тридцать пять.
— Я не возраст сравниваю, а вкус.
Вероника тогда сняла платье, бросила его на кровать и минут десять не могла понять, почему ей стало так обидно. Алексей ещё ходил следом и объяснял, что она опять сама всё испортила, потому что он вообще-то сказал «нормально». В итоге платье она на корпоратив всё-таки надела, но весь вечер ловила себя на том, что одёргивает подол и думает, не слишком ли оно заметное. Позже Ника злилась не только на мужа, но и на себя за то, что дала одной глупой фразе столько власти.
С хозяйством было похоже. Лёша мог пройти мимо корзины с бельём три раза и не заметить, что она переполнена. Зато если Вероника складывала его футболки не той стороной, мог сказать:
— Мама сворачивает их компактнее, в шкафу места больше.
— Тогда сверни сам.
— Ну что ты сразу? Я просто подсказал.
Само слово «подсказал» постепенно стало для неё почти ругательным. Подсказки всегда касались того, как Нике лучше обслуживать его. Как резать овощи, как гладить воротник, как развешивать рубашки, сколько соли класть в суп. Но когда она подсказывала, что неплохо бы самому протереть ванную или купить продукты, Лёша почему-то воспринимал это как претензию.
Жили они в квартире родителей Вероники. Родители несколько лет назад перебрались за город и разрешили дочери с мужем пользоваться городской двушкой. Ника никогда не говорила Лёше: «Это не твоё жильё». Наоборот, ей хотелось, чтобы он чувствовал себя дома. Они вместе меняли шкаф в прихожей, покупали диван, выбирали технику. Родители не вмешивались в их повседневную жизнь, только иногда приезжали или звонили.
Именно поэтому Веронике особенно неприятно было, когда Лёша начинал вести себя в этой квартире как требовательный постоялец гостиницы. Он не был бездельником. Работал, приносил зарплату, оплачивал часть расходов. Но домашний быт почему-то считал в основном её территорией. Мог приготовить яичницу или загрузить посудомойку, если его попросить, но сам редко замечал, что дома кончились продукты, накопилась стирка или пора вымыть ванную.
На претензии он отвечал одинаково:
— Скажи, что сделать, я сделаю.
Веронику бесило именно это. Почему она должна ещё и распределять задания взрослому человеку?
Однажды она попыталась объяснить.
— Лёш, я тоже работаю полный день. Я не хочу приходить домой и автоматически становиться домработницей.
— Кто тебя домработницей делает?
— Ты. Когда сидишь перед телевизором и спрашиваешь, скоро ли ужин, хотя видишь, что я только что вошла.
— Так я могу сам себе что-нибудь сделать.
— Так делай.
— Ну ты же всё равно готовишь.
Вот в этом «всё равно» и была вся их семейная система. Ника всё равно готовит. Всё равно поставит стирку. Всё равно заметит, что надо купить порошок. Всё равно погладит рубашки, потому что потом Лёша будет собираться утром и искать, что надеть.
А потом ещё услышит, что мама гладит лучше.
В какой-то момент Вероника даже предложила расписать домашние дела. Не потому, что любила таблицы в быту, а потому что устала каждую неделю заново выяснять, кто что «не заметил». Села вечером с листком и сказала:
— Давай без споров. Я готовлю через день, ты в другие дни. Я беру ванную, ты — полы и пылесос. Стирку запускает тот, кто первый видит полную корзину.
Алексей посмотрел на листок и засмеялся.
— Мы что, в общежитии?
— Нет. Мы два работающих взрослых человека.
— Ника, ну зачем из семьи делать бухгалтерию?
— Чтобы я не делала всё одна.
— Ты не делаешь всё одна. Я мусор выношу.
— Когда я попрошу.
— Потому что мне нормально и так. Тебе надо — ты и говоришь.
Вот тогда она впервые поняла, что они даже видят дом по-разному. Для неё порядок, продукты, чистая одежда и ужин были общими делами, которые сами собой не возникают. Для Лёши всё это существовало как фон. Если фон вдруг ломался, он замечал. Но кто его поддерживает каждый день — будто не имело значения.
Листок тогда так и остался на холодильнике на пару недель. Вероника несколько раз специально не напоминала ему про его часть. Полы стояли грязными до выходных, корзина с бельём переполнялась, а Алексей искренне спрашивал:
— У меня чистых носков нет?
— Нет.
— А стирка когда будет?
— Когда ты её поставишь.
Он всё-таки поставил, но потом позвонил матери уточнить, на каком режиме стирать тёмные вещи. Вероника в тот момент сидела на кухне и смеялась уже почти без веселья. Даже стиральная машина умудрялась возвращать Галину Михайловну в их квартиру.
С Вадимом Вероника познакомилась на работе чуть больше года назад. Он пришёл в их отдел после перевода из другого подразделения. Крепкий мужчина, ровесник Лёши, шумноватый в компании, но без привычки лезть к людям в душу. Первые месяцы они общались только по работе. Потом выяснилось, что оба любят печь. Ника иногда приносила в офис пирог или домашнее печенье, и Вадим ел с таким удовольствием, что ей сперва даже было неловко.
— Ты правда сама это сделала? — спросил он однажды, доедая кусок яблочного пирога.
— Нет, конечно. Ночью тайно пришла кондитерская бригада.
— Я просто уточняю. Очень вкусно.
— Спасибо.
— Серьёзно. Рецепт дашь?
Лёша на похожий пирог неделей раньше сказал:
— Корицы многовато. Мама кладёт меньше.
Вероника тогда ничего не ответила, но на работе вспомнила эту фразу и неожиданно рассмеялась сама себе. Вадим спросил, что смешного, она отмахнулась.
Потом разговоров стало больше. Он мог заметить новую блузку и сказать:
— Тебе идёт.
Без продолжения. Без «но». Без совета надеть другое. Без ссылки на мнение чьей-нибудь мамы.
Сначала Ника даже не придавала этому значения. Ей просто было приятно. Потом заметила, что в дни, когда они вместе обедают или задерживаются после работы, домой идти особенно не хочется.
Вадим ничего не знал о её браке, пока однажды она сама не проговорилась. Они сидели в пустой переговорной, ждали файл от подрядчика. Веронике пришло сообщение от Лёши: «Не забудь купить нормальный творог. Тот, что брала в прошлый раз, мама сказала водянистый».
Ника прочитала и вслух сказала:
— Господи, она даже творог у нас выбирает, сама того не зная.
— Кто? — спросил Вадим.
— Свекровь. Точнее, муж её именем выбирает всё на свете.
Она думала, что на этом и закончится. Но через пару минут рассказала про котлеты, платья, порядок в шкафах и вечные сравнения. Вадим сперва улыбался, потом перестал.
— А тебе самой это нормально?
— Уже нет.
— А раньше?
— Раньше думала, мелочь.
— Мелочь раз в полгода. А каждый день — уже не мелочь.
Эта простая фраза осталась в голове. Не потому, что Вадим сказал что-то невероятное. Просто дома Вероника годами слышала обратное: «Ты опять придираешься», «Я просто сказал», «Мама тут вообще ни при чём».
Постепенно отношения с Вадимом стали ближе. Они переписывались по вечерам, иногда пили кофе после работы. Вероника несколько раз сама ставила дистанцию, потому что прекрасно понимала, куда всё идёт. Потом снова тянулась к нему. Рядом с Вадимом ей не нужно было объяснять, почему она выглядит так, а не иначе, почему приготовила именно это и почему не собирается весь вечер гладить чьи-то вещи.
Однажды он сказал ей:
— Мне вообще нравится, как ты одеваешься.
— Осторожно. Это спорная тема.
— Почему?
— Долго рассказывать.
— Ну не рассказывай. Я просто сказал.
И опять это «просто сказал» звучало совсем не так, как у Лёши. Без скрытого требования исправиться.
Между ними возникли чувства, хотя Вероника долго избегала даже мысленно называть это романом. Она понимала, что брак трещит не из-за Вадима. Вадим просто оказался рядом, когда она уже устала. Но именно это и пугало. Если бы дома всё было хорошо, никакой коллега не стал бы настолько важным.
За месяц до решающего скандала случился ужин у Галины Михайловны. Вероника не хотела ехать, но Лёша настоял. За столом свекровь была как обычно приветлива, спрашивала про работу, предлагала добавку. Когда разговор зашёл о ремонте, Алексей вдруг сказал:
— Ника решила шторы поменять. Я говорю, мама бы выбрала что-то спокойнее.
Галина Михайловна посмотрела на невестку.
— А какие ты хочешь?
Вероника объяснила.
— Нормальные, — сказала свекровь. — Если тебе нравятся, бери.
Лёша даже растерялся.
— Мам, ну ты же сама всегда говорила, что слишком яркие вещи быстро надоедают.
— Я про свои вещи говорила. У Ники глаза есть.
Вероника тогда впервые задумалась: а Галина Михайловна вообще просила сына использовать её как домашний стандарт? Или он сам так удобно устроился?
По дороге домой Ника сказала:
— Видел? Твоя мама не против штор.
— Да при чём тут шторы?
— При том, что ты постоянно прикрываешься её мнением.
— Я не прикрываюсь. Она просто разбирается в быту лучше.
— Лучше кого?
— Ну… многих.
— Скажи уже: лучше меня.
— Ника, опять ты начинаешь.
— Конечно.
После этого разговора она почти неделю не готовила сложных ужинов. Делала что-то простое или предлагала Лёше приготовить самому. Он сначала терпел, потом начал ворчать.
— Мы теперь всегда будем есть макароны и салат?
— Можешь приготовить другое.
— Я после работы устал.
— Я тоже.
— У тебя работа не такая нервная.
— А у меня ещё после неё вторая смена дома.
Он обиделся. Вечером позвонил матери. Вероника слышала из другой комнаты только отдельные фразы: «Да нет, всё нормально», «Ника устала», «Да сам разберусь». Она не знала, жаловался ли он. И уже не хотела знать.
С Вадимом в это время они перешли ту границу, после которой делать вид, что это просто дружба, стало смешно. Поцелуй после работы был коротким и неловким. Вероника сразу отстранилась.
— Не надо, — сказала она.
— Хорошо.
— Я сначала должна разобраться дома.
— Разбирайся.
Он не тянул её к себе и не требовал решения. И это только сильнее показывало разницу.
Вечером Ника долго сидела на кухне. Алексей смотрел телевизор в гостиной и попросил чай. Она машинально встала, налила ему кружку, донесла до дивана — и только потом сама разозлилась. Даже сейчас она обслуживает его на автомате.
— Лёш, а ты сам не мог налить?
— Ты всё равно на кухне была.
Снова это слово.
Она вернулась на кухню и поняла, что разговор о разводе уже не вопрос «если». Только «когда».
Тот самый вечер начался с брюк.
Алексей собирался на следующий день в офис раньше обычного. Он заранее достал одежду и попросил Нику погладить. Она отказалась.
— Утюг там. Погладь сам.
— Ника, я не умею нормально делать стрелки.
— Научишься.
— Тебе трудно, что ли?
— Мне не трудно. Я не хочу.
— Что за детский сад?
— Никакого детского сада. Я устала после работы.
Он походил с брюками по комнате, потом всё-таки начал гладить. Минут через десять позвал её:
— Посмотри, так нормально?
Вероника подошла. Стрелки и правда были неровные, но ей было всё равно.
— Нормально.
— Не нормально.
— Тогда переделай.
— Покажи как.
Она молча взяла утюг, быстро поправила одну штанину и отдала ему.
— Всё.
— А вторую?
— Сам.
— Ну что ты из принципа, а?
В итоге она всё-таки погладила обе штанины — просто чтобы закончить эту историю. Отдала брюки и пошла на кухню. Через две минуты Лёша пришёл следом.
— Тут опять плохо.
— Что плохо?
— Вот здесь. Видишь залом?
— Я ничего переделывать не буду.
— Ника, ну зачем делать через одно место?
Она медленно повернулась к нему.
— Что ты сказал?
— Я сказал: если берёшься, можно сделать нормально.
— Я вообще не хотела браться. Ты меня уговорил.
— Ну мама бы за две минуты сделала и всё.
Вероника поставила чашку на стол.
— Всё. Хватит.
— Что хватит?
— Я не буду больше жить в соревновании с твоей мамой.
— Да какое соревнование? Ты сама себе придумала.
— Нет, Лёш. Это ты мне его устроил. Я готовлю — мама лучше. Я складываю вещи — мама аккуратнее. Я покупаю платье — мама такое не надела бы. Я глажу твои брюки — опять мама.
— Потому что мама умеет нормально вести дом!
— А я, значит, нет?
— Я не сказал этого.
— Ты это говоришь уже несколько лет, только другими словами.
Алексей раздражённо бросил брюки на спинку стула.
— Господи, Ника, ну нельзя же быть такой обидчивой. Я сравниваю какие-то вещи, а ты из этого трагедию делаешь.
— Мне надоело.
— Что тебе надоело? Жить в чистой квартире? Есть нормальную еду?
— Обслуживать тебя и ещё слушать оценки.
— Опять «обслуживать»! Можно подумать, я лежу и вообще ничего не делаю.
— Ты делаешь, когда тебе скажут. А если не сказать, тебя всё устраивает.
— Ну и что теперь? Развод из-за глажки?
Вероника смотрела на него и понимала: вот сейчас. Если отступить, ещё год пройдёт так же.
— Да, Лёш. Я хочу развода.
Он сперва усмехнулся, как будто не поверил.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
— Из-за брюк?
— Из-за нашей жизни.
— А конкретнее?
— Я устала быть женой, которую всё время учат быть похожей на твою мать. И устала от того, что весь быт ты воспринимаешь как мою обязанность.
— То есть я плохой муж, потому что прошу погладить брюки?
— Нет. Потому что ты считаешь, что я должна это делать. И должна делать по стандарту твоей мамы.
— Не переворачивай.
— Я не переворачиваю.
Он замолчал, а потом вдруг спросил:
— У тебя кто-то появился?
Вероника не ожидала, что он так быстро дойдёт до этого. Может, давно замечал. Может, просто искал объяснение, в котором дело не в нём.
— Да, — ответила она после короткой паузы.
Алексей побледнел.
— Что «да»?
— Есть человек, к которому у меня чувства.
— Кто?
— Вадим.
— С работы?
— Да.
— Ты с ним спишь?
— Не начинай.
— Я спрашиваю: ты мне изменяешь?
— Я собираюсь разводиться. Вот что сейчас важно.
— Нет, важно другое! Ты всё это время меня поливала, а сама уже мужика нашла!
— Я никого не искала специально.
— Конечно! Он сам случайно завёлся у тебя рядом!
— Лёш, хватит.
— Ты меня ещё затыкать будешь в моей же семье?
— Эта квартира вообще-то моих родителей.
Слова вырвались сами. Вероника тут же пожалела не о смысле, а о том, что сказала именно сейчас. Но Алексей услышал только это.
— А! Вот оно что! Значит, ещё и квартира теперь пошла в ход!
— Я сказала факт.
— Факт? Я тут сколько лет живу? Я на ремонт деньги тратил, мебель покупал!
— И никто этого не отрицает. Но ты сейчас ведёшь себя так, будто я обязана тебя обслуживать только потому, что мы женаты.
— Я требую элементарного уважения!
— Уважение — это не поглаженные брюки.
— А любовник на работе — это уважение?
— Нет. И я не собираюсь делать вид, что всё правильно. Но я хотя бы честно говорю: наш брак закончился.
— Ты его закончила!
— Мы оба к этому пришли.
— Не надо меня сюда приплетать. Я никого на стороне не заводил.
Вероника чувствовала, что разговор уже идёт по кругу. Она хотела уйти в спальню, взять телефон и позвонить отцу, но Лёша снова схватил брюки и почти сунул их ей под лицо.
— Посмотри на это! Мы скандалим из-за того, что ты не можешь нормально погладить одну вещь!
— Нет. Мы скандалим из-за того, что ты даже сейчас не понимаешь, о чём я говорю.
— Потому что ты несёшь ерунду!
— Отдай брюки и успокойся.
— Сделай нормально!
— Нет.
— Ника!
— Нет, Лёш. Я больше ничего тебе переделывать не буду.
Он швырнул брюки на диван и схватил утюг, который стоял на гладильной доске рядом. Вероника сначала даже не поняла, что он собирается сделать. Алексей резко махнул рукой и бросил утюг в её сторону. Не точно в неё, скорее со злости, но тяжёлый прибор пролетел совсем рядом. Вероника успела шагнуть в сторону. Утюг ударился о пол возле шкафа, провод дёрнулся за ним.
На этом всё для неё закончилось.
Она посмотрела сначала на утюг, потом на мужа. Алексей стоял тяжело дыша и уже сам, кажется, понял, насколько далеко зашёл.
— Ника, я не в тебя…
— Опять я готовлю не так, одеваюсь не так и брюки тебе глажу не как твоя мама?! Лёш, может, тебе тогда жена вообще не нужна?! А после того, как ты ещё и утюг в меня швырнул, всё окончательно ясно. Я ухожу!
— Я не швырял в тебя! — сразу крикнул Алексей. — Я рядом бросил!
— Какая разница?!
— Огромная! Ты сейчас всё выставишь так, будто я тебя ударить хотел!
— Я ничего выставлять не буду. Я просто больше с тобой не живу.
Вероника достала телефон.
— Кому ты звонишь?
— Папе.
— Зачем ещё отца сюда тащить?
— Потому что я не хочу оставаться с тобой одна после этого.
— Ника, ну ты совсем уже…
Она подняла руку, останавливая его.
— Не подходи.
Отец ответил сразу. Вероника сказала только, что дома серьёзная ссора и нужно приехать. Подробностей по телефону не объясняла. Алексей всё это время ходил по комнате, пытался что-то говорить, потом начал оправдываться:
— Я вспылил. Да, дурацко сделал. Но ты тоже наговорила.
— Я сказала, что ухожу.
— И всё? Вот так?
— Да.
— И квартиру мне тоже освободить, я так понимаю?
— Это квартира моих родителей, Лёш. Папа приедет, сами поговорите.
— Прекрасно. Уже и папочка решать будет.
Вероника не ответила. Она собрала в одну сумку свои документы, лекарства и вещи на пару дней. Не потому что собиралась уходить из собственной родительской квартиры. Просто не знала, чем закончится вечер, и хотела иметь возможность уехать, если понадобится.
Отец приехал меньше чем через час. Вошёл, посмотрел на дочь, потом на утюг, который так и лежал у шкафа. Вероника коротко рассказала, что произошло. Алексей перебивал:
— Я не целился в неё.
— Лёша, — спокойно сказал отец Вероники, — сейчас неважно, куда ты целился. Собери то, что нужно на первое время, и сегодня уезжай.
— А с чего это вы решаете?
— Потому что квартира наша. И потому что моя дочь не хочет сегодня оставаться с тобой.
— Я тут не первый день живу.
— Никто не спорит. Остальные вещи заберёшь позже. Сейчас просто уйди без нового скандала.
Алексей посмотрел на Веронику.
— Ты реально этого хочешь?
— Да.
— И всё из-за него?
— Нет. Из-за нас. Вадим только помог мне понять, что я давно несчастна.
Отец не стал спрашивать, кто такой Вадим. И Вероника была ему за это благодарна.
Алексей собирался молча и зло. Взял бельё, пару рубашек, джинсы, зарядку, документы. Перед выходом ещё раз посмотрел на жену.
— Ты пожалеешь, когда твой Вадим тоже начнёт рассказывать тебе, что ему не нравится.
— Может быть. Но если начнёт швырять в меня утюги, я и от него уйду.
Лёша ничего не ответил.
В ту ночь Вероника почти не спала. Отец остался до позднего вечера, потом уехал за город. Она долго ходила по квартире и собирала мелкие вещи Лёши в одну сторону: книги, зарядки, коробки, одежду. Не из мести. Просто не хотела каждый раз натыкаться на его присутствие.
Утром позвонила Галина Михайловна.
Вероника долго смотрела на экран, но всё-таки ответила.
— Ника, Лёша приехал ко мне ночью. Что случилось?
— Он вам не рассказал?
— Рассказал кусками. Что вы поссорились, что у тебя другой мужчина, что твой отец его выставил.
— Утюг он упомянул?
На том конце стало тихо.
— Какой утюг?
Вероника рассказала. Без подробного монолога, просто по фактам.
Галина Михайловна тяжело выдохнула.
— Я с ним поговорю.
— Поговорите.
— Но Ника… Вадим этот…
— Галина Михайловна, я не собираюсь сейчас оправдываться. Я подаю на развод.
— Понимаю.
Вероника даже удивилась.
— Понимаете?
— Я не говорю, что мне всё нравится. Но швыряться утюгами — это уже за гранью. И вообще… он слишком часто прикрывался мной в ваших ссорах. Я ему это говорила.
Вот этого Вероника не ожидала совсем. Она вспомнила разговор про шторы и почувствовала странную усталую иронию. Все эти годы она воевала не столько со свекровью, сколько с образом свекрови, который Лёша притащил в брак и поставил над женой как линейку.
— Спасибо, что сказали, — ответила она.
После разговора ей стало чуть легче. Не потому, что Галина Михайловна оправдала её. Просто одна старая картина наконец сложилась правильно.
На развод Вероника подала позже, когда первые эмоции улеглись. Алексей ещё несколько раз пытался разговаривать. Сначала сердито, потом мягче. Обещал, что перестанет сравнивать её с матерью. Говорил, что готов сам гладить свои вещи и даже готовить пару раз в неделю.
— Лёш, дело уже не в графике уборки, — сказала Вероника во время одного из разговоров.
— Я понял. Я всё понял.
— Нет. Если бы понял раньше, до утюга, может быть, мы бы ещё что-то обсуждали.
— Я же не попал в тебя.
— Вот видишь. Ты всё ещё считаешь это аргументом.
После этой фразы разговор закончился.
С Вадимом она продолжила отношения, но съезжаться с ним сразу не стала. Он однажды осторожно предложил:
— Если тебе тяжело одной, можешь пожить у меня какое-то время.
Вероника покачала головой.
— Нет. Я хочу сначала пожить у себя. Без мужа, без сравнений и без ощущения, что я кому-то должна быть удобной.
— Хорошо.
Он не обиделся и не стал убеждать. Именно такого ответа она и ждала.
Алексей тем временем вернулся к матери. Галина Михайловна приняла сына, конечно. Куда ей было его девать. Только бытовая ирония оказалась довольно простой. Теперь рубашки действительно можно было гладить так, как ему нравилось. Еда была приготовлена по знакомым рецептам. Полотенца лежали ровными стопками.
Через пару недель он позвонил Веронике по поводу оставшихся вещей и между делом пожаловался:
— Мама уже достала. Всё время говорит, чтобы я за собой убирал.
Вероника не удержалась.
— Странно. Ты же столько лет рассказывал, как у неё всё идеально.
— Очень смешно.
— Я не смеюсь. Просто теперь можешь сравнивать быт сколько угодно. Только уже без меня.
Он бросил трубку.
Вероника положила телефон на стол и вернулась к своим делам. На кухне стояла форма с пирогом, который она испекла вечером. Такой же яблочный, с корицей. Когда-то Лёша обязательно сказал бы, что мама кладёт корицы меньше.
Теперь никто ничего не сказал…
