— Серёж, а это что за платёж?
Елена стояла у кухонного стола с телефоном в руке и смотрела на экран так, будто цифры могли измениться, если смотреть на них достаточно долго. Сумма была слишком крупной, чтобы оказаться случайностью. Она уже успела несколько раз открыть и закрыть банковское приложение, проверить дату, назначение перевода, остаток на счёте, даже подумать, не списали ли что-то по ипотеке раньше времени. Но нет. Платёж прошёл не банку по квартире и не в магазин строительных материалов, как бывало ещё в прошлом году, когда они дотягивали последние мелочи по ремонту. Деньги ушли в автосалон.
Сергей, который только что вошёл на кухню с пакетом продуктов, поставил его на стул и не сразу ответил. Он бросил короткий взгляд на экран, потом отвёл глаза и с явным усилием изобразил спокойствие.
— А, это, — сказал он. — Я как раз хотел с тобой поговорить.
— Про что именно? Про то, что у нас с общего счёта исчезла такая сумма? Или про автосалон?
Он выдохнул, снял куртку и повесил её на спинку стула. Эти его движения, нарочито неторопливые, всегда означали одно и то же: Сергей собирается неприятный разговор сначала растянуть, а потом перевести в удобное для себя русло.
— Лена, давай без наезда с порога. Я всё объясню.
— Я не с порога. Я уже дома. И очень хочу понять, почему вместо того, чтобы откладывать на декрет, как мы договаривались, ты внёс деньги в автосалон.
Сергей помолчал. Потом открыл холодильник, поставил внутрь пакет с молоком, достал бутылку воды и сделал несколько глотков. Елена знала эту его манеру уже слишком хорошо. Когда он тянул время, значит, внутри уже придумал объяснение, которое самому себе кажется разумным, а ей — должно показаться тоже.
— Я взял машину, — наконец сказал он.
— В каком смысле «взял машину»?
— В прямом. Сделал первый взнос. Остальное в кредит.
Несколько секунд она просто смотрела на него. Не потому, что не поняла слов. А потому, что они не укладывались у неё в голове рядом с тем разговором, который у них был совсем недавно. Тогда Сергей сидел вот на этой же кухне, пил чай и соглашался, что теперь, когда ипотечный платёж стал легче, а ремонт закончен, пора наконец подумать о будущем ребёнке всерьёз. Елена предлагала открыть отдельный счёт, начать откладывать на время её декрета, чтобы потом не метаться. Он кивал, говорил, что идея правильная, только надо всё посчитать аккуратно. И она тогда впервые за долгое время почувствовала, что они действительно двигаются туда, куда собирались столько лет.
— Какую машину? — спросила она тихо.
— Нормальную.
— Это не ответ.
— Спортивную. Ту, что я тебе показывал пару месяцев назад.
— Ты показывал мне её как картинку. Как вещь, на которую приятно посмотреть и забыть.
— Ну вот, не забыл.
Он даже попытался усмехнуться, будто эта фраза могла разрядить обстановку. Но у Елены внутри уже поднималось то злое, холодное чувство, которое бывает не от простого раздражения, а от внезапного понимания: тебя поставили перед фактом в вопросе, который меняет всю общую жизнь.
— Серёж, — сказала она, — у нас был совсем другой разговор.
— Разговоры разговорами.
— Нет. Не «разговоры разговорами». Мы обсуждали, что начнём готовиться к ребёнку.
— Обсуждали.
— И после этого ты идёшь и вносишь первоначальный взнос за дорогую машину?
— Лена, ну не надо сразу так, будто я что-то украл.
Она опустила телефон на стол, потому что пальцы уже начали дрожать.
— А как мне ещё на это реагировать?
Семь лет назад, когда они только поженились, Елена не думала, что однажды самый болезненный разговор в её жизни будет идти из-за того, что под одинаковыми словами они имели в виду совсем разное. Тогда всё казалось понятным. Сергей был энергичным, живым, много работал, любил обсуждать планы, легко рисовал будущее на несколько лет вперёд. Ей это в нём нравилось. Он не был мечтателем в пустом смысле слова. Наоборот, производил впечатление человека, который умеет шаг за шагом делать жизнь удобнее и лучше.
Они встретились уже взрослыми, когда романтические фантазии о большой любви сами по себе мало кого спасают. Елене было тридцать, Сергею тридцать один. Она тогда работала в маркетинговом отделе крупной торговой компании, он занимался продажами оборудования и быстро рос внутри своей фирмы. Им обоим хотелось не авантюры, а понятной нормальной жизни: совместного дома, стабильности, тепла, семьи. О детях они говорили ещё до свадьбы, и Сергей никогда не говорил, что не хочет их. Напротив, он говорил уверенно и спокойно: конечно, хочет, просто сначала надо встать на ноги. Елена в этом не видела ничего плохого. Сама была не из тех, кто мечтает рожать на пустом месте и потом героически вытягивать всё на одном энтузиазме.
Первые годы их брака всё выглядело логично. Они снимали квартиру, откладывали, считали, думали об ипотеке. Потом купили своё жильё. Маленькая двухкомнатная квартира на окраине, зато новая и своя. Первый год ипотека висела очень тяжело. Платёж съедал почти всё лишнее, ремонт тянулся дольше, чем они рассчитывали, деньги уходили на кухню, технику, двери, плитку, бесконечные мелочи, о которых не думаешь заранее. Именно тогда Сергей впервые сказал:
— Давай не будем торопиться с ребёнком. Надо сначала спокойно обустроиться.
Елена согласилась. Это казалось разумным. Потом он сказал, что хорошо бы сначала добиться повышения. Потом — что неплохо бы подкопить финансовую подушку. Потом — что пока ипотека так давит, лучше не рисковать её уходом в декрет. И каждый раз он говорил это так убедительно, так уверенно и, главное, с одной и той же оговоркой: не навсегда, а пока. Елена соглашалась, потому что хотела верить не только себе, но и мужу. И потому, что почти в каждом его аргументе была своя правда.
Проблема оказалась не в отдельных отсрочках. А в том, что этих отсрочек набралось пять лет. За это время они успели закончить ремонт, сменить диван, купить новую технику, привыкнуть к ежемесячному платежу по ипотеке и даже начать выдыхать. Сергей действительно получил хорошую должность, стал больше зарабатывать, дома стало спокойнее в бытовом смысле. Елена всё чаще думала, что теперь-то уж точно пришло время вернуться к разговору, который когда-то отложили. Ей было уже тридцать семь, и собственное тело всё настойчивее напоминало, что время не стоит на месте. Она не впадала в истерику от возраста, но и не хотела делать вид, что впереди бесконечность.
Недели за три до этого вечера они сидели за столом после ужина. Елена сама начала разговор:
— Серёж, давай уже правда подумаем о ребёнке не как-нибудь потом, а нормально. Если я уйду в декрет в следующем году, нам лучше заранее подготовиться.
Он тогда не возразил. Даже наоборот — выглядел серьёзным и внимательным.
— Да, наверное, пора. Я тоже думаю, что тянуть бесконечно нельзя.
Эта фраза так сильно её обрадовала, что она потом ещё несколько дней ходила внутренне светлее обычного. Начала прикидывать, сколько им лучше откладывать, пересматривала расходы, думала, как перенести часть платежей на более удобный график. Не потому, что уже бежала за коляской, а потому, что наконец увидела с его стороны не очередное «потом», а согласие. Именно поэтому списание в автосалон оказалось не просто неприятной неожиданностью. Оно выглядело как грубая подмена реальности.
— Ты хотя бы собирался мне сказать? — спросила Елена.
— Собирался.
— Когда? После того, как пригнал бы машину во двор?
— Да не утрируй ты.
— А я не утрирую.
Сергей облокотился на столешницу и посмотрел на неё уже с раздражением.
— Слушай, я просто решил, что сейчас подходящий момент. Я давно хотел сменить машину. Я много работаю, могу себе это позволить.
— На общие деньги?
— На наши деньги. Мы семья.
— Отлично. Тогда почему решение было не наше, а только твоё?
Он дёрнул плечом.
— Потому что с тобой любой такой разговор превращается в допрос.
Елена даже не сразу нашлась, что ответить. Внутри у неё уже шевелилось нечто большее, чем злость на конкретную покупку. Пока ещё не оформленное, но всё настойчивее.
— Любой такой — это какой? — спросила она. — Когда речь о расходах, которые меняют наши планы?
— Вот именно. Ты уже всё решила заранее. Что надо откладывать, готовиться, входить в какой-то режим. А я, может быть, не хочу прямо сейчас загонять себя в эту историю.
— В какую историю?
— В историю с детьми.
Он произнёс это и замолчал. Елена почувствовала, как внутри всё как будто остановилось. Не потому, что впервые услышала от него слово «не хочу прямо сейчас». Это она слышала много раз. А потому, что тон был другим. Без привычного обещания, что позже всё будет иначе.
— Подожди, — сказала она. — Что значит «не хочешь прямо сейчас»?
Сергей отвёл взгляд к окну. За стеклом уже темнело, на кухне горел только верхний свет и мягкая лампа над столешницей. Всё вокруг выглядело до смешного мирно: чистая кухня, кружки после чая, хлебница, ваза с яблоками. И именно на этом фоне разговор звучал почти нереально.
— Лена, я давно пытаюсь тебе это аккуратно донести.
— Что именно донести?
— Что я не уверен.
— В чём?
Он наконец посмотрел прямо.
— В том, что вообще хочу детей.
Эта фраза прозвучала просто. Почти буднично. Без трагедии, без крика. От этого стало только хуже. Потому что всё то, что Елена столько лет воспринимала как временную отсрочку, вдруг одним движением оказалось не отсрочкой, а ширмой. Не прямо ложью в одном конкретном эпизоде, а долгим, растянутым во времени обходом правды.
— То есть как это — не уверен? — спросила она. — Серёж, мы с тобой семь лет вместе. Пять лет ты говорил «не сейчас». А теперь выясняется, что ты вообще не уверен?
— Ну да.
— И ты говоришь это сейчас? После всего?
Он поморщился.
— Не начинай только истерику.
— Я ещё даже не начала.
Она сказала это тихо, но голос у неё уже стал другим. Сергей, видимо, почувствовал, что дальше отговорками не отмахнёшься, и вдруг сам заговорил быстрее, будто решил раз уж начал, то договорить до конца.
— Лена, я просто пытался понять, чего сам хочу. Мне казалось, что, может быть, со временем захочу. Но чем дальше, тем больше понимаю: я не вижу себя в роли отца вот в этом вашем стандартном смысле. Мне нравится наша жизнь. Мне нравится, что мы можем куда-то поехать, что можем позволить себе нормальные вещи, что не надо всё время крутиться вокруг ребёнка. Мне хочется путешествовать, менять машины, больше времени тратить на себя, жить свободнее.
Именно тогда Сергей впервые признался, что вообще не уверен, что когда-нибудь захочет детей. Ему хотелось путешествовать, менять машины, больше времени тратить на себя и не связывать жизнь родительскими обязанностями. Он говорил это не зло, даже не вызывающе. Скорее как человек, который наконец назвал вслух то, что давно носил внутри. Возможно, для него это и было честностью. Но для Елены эта честность прозвучала слишком поздно.
Она стояла у стола и вдруг очень ясно увидела всё сразу: каждый их разговор, каждый перенос на потом, каждое её согласие подождать ещё немного. Она вспомнила, как успокаивала саму себя после тридцати пяти: ничего страшного, ещё год. Потом после тридцати шести: ну вот Сергей получит повышение, и тогда. Вспомнила, как всерьёз считала, на сколько месяцев им хватит накоплений, если она уйдёт в декрет. Как отказывалась от одной командировки, потому что думала: может быть, в следующем году уже будет ребёнок, и тогда всё равно придётся менять график. И сейчас всё это вдруг встало на одно место: она жила в одном будущем, а он — в другом.
— Пять лет ты обещал, что вот-вот будем готовы к ребёнку, а теперь вместо ребёнка у нас твоя новая машина?! Серёж, ты мог сразу сказать, что вообще не хочешь детей! Я не собираюсь ещё пять лет ждать, пока ты «нагуляешься». У нас просто разные жизни впереди! И твои мне больше не нужны!
Она выкрикнула это резко, почти на одном дыхании, сама не ожидая, насколько давно эти слова уже были готовы сорваться. Сергей дёрнулся, будто его ударили не по лицу, а по самолюбию.
— Да что значит «не нужны»? — повысил он голос. — Ты что, сейчас из-за одного разговора собираешься всё перечеркнуть?
— Из-за одного разговора? — Елена рассмеялась, но смех получился злой. — Серёж, это не один разговор. Это пять лет моей жизни.
— Не преувеличивай. Никто у тебя эти пять лет не отнимал.
— Нет? А что ты делал всё это время? Ты же не сказал честно: «Лена, я не хочу детей». Ты каждый раз просил чуть-чуть подождать. Это не одно и то же.
— Потому что я сам не знал до конца!
— А я должна была знать за двоих?
Он тоже начал заводиться сильнее.
— Лена, ну а что ты хочешь от меня сейчас? Чтобы я взял и захотел ребёнка по команде?
— Я ничего не хочу от тебя силой. Я хочу понять, почему ты не мог сказать правду раньше.
— Потому что знал, как ты отреагируешь!
— То есть ты понимал, что для меня это важно, и всё равно тянул время?
— Я не тянул время. Я жил.
— А я, значит, нет?
На кухне стало так тесно от их голосов, что Елене захотелось просто выйти, чтобы не видеть его лица. Но она стояла на месте, опираясь рукой о спинку стула, потому что иначе, казалось, могла бы просто задохнуться от этого разговора.
Сергей прошёлся по кухне, потом остановился у окна.
— Слушай, ну давай без драм. Я же не говорю, что всё окончательно и навсегда. Может быть, через несколько лет я вообще иначе посмотрю на это.
Эти слова почему-то подействовали на неё сильнее всего. Не признание даже, а именно это спокойное «через несколько лет». Как будто речь шла не о её жизни, не о её возрасте, не о вопросе, который для неё давно уже был не абстрактной темой для будущих обсуждений, а реальным желанием.
— Через несколько лет? — переспросила она. — Ты серьёзно сейчас это говоришь?
— А что? Люди и в сорок рожают.
— Люди рожают. А мне ты что предлагаешь? Ещё подождать, пока тебе станет удобно?
— Я предлагаю не рубить с плеча.
— Нет, Серёж. С плеча ты рубанул тогда, когда молча заплатил за машину и только потом решил признаться, что вообще-то не уверен, нужен ли тебе ребёнок.
Он раздражённо махнул рукой.
— Машина здесь вообще ни при чём. Она просто стала триггером.
— Очень даже при чём. Потому что она показала твои настоящие приоритеты.
— Да какие ещё приоритеты? Я просто хочу жить не только обязанностями.
— А я хочу ребёнка. И это не каприз, не мимолётная идея и не что-то, о чём можно поговорить когда-нибудь потом. Я хочу этого сейчас, пока ещё у меня есть время жить так, как я сама считаю правильным.
Сергей посмотрел на неё почти устало.
— То есть ты ставишь мне ультиматум?
— Нет. Я наконец отказываюсь жить в чужом «потом».
Елена произнесла это и вдруг поняла, что внутри, под всей злостью и обидой, уже почти нет сомнений. Боль была — сильная, тяжёлая, почти физическая. Но сомнений не было. Она не собиралась заставлять его становиться отцом. И не собиралась убеждать себя, что можно ещё пару лет подождать, вдруг всё изменится. Потому что дело уже было не только в детях. А в том, что рядом с ней оказался человек, который столько лет позволял ей строить будущее на основании обещаний, в которых сам давно не был уверен.
Они ещё долго спорили в тот вечер. Сергей сначала пытался объяснять, что ничего страшного не произошло, что многие пары и без детей живут нормально, что нельзя разрушать семью из-за разного взгляда на жизнь. Потом начал злиться и говорить, что Елена всё драматизирует и делает из него чуть ли не обманщика. Она отвечала уже спокойнее, потому что внутри решение становилось всё твёрже.
— Я не считаю тебя чудовищем за то, что ты не хочешь детей, — сказала она в какой-то момент. — Но я считаю нечестным то, как ты со мной прожил эти пять лет.
— Да нечестным, честным… Я просто надеялся, что потом разберусь.
— А я не должна была быть полигоном для твоих разборов.
Он усмехнулся с досадой.
— Ну хорошо. И что дальше?
— Дальше я не буду больше ждать.
— То есть?
— То есть мы разъедемся.
Сергей несколько секунд молчал. Елена видела, что теперь до него по-настоящему дошло: это не скандал на один вечер и не громкие слова, которые завтра можно замять. Он сел за стол, сцепил руки и впервые за весь вечер выглядел не раздражённым, а растерянным.
— Лена, ты сейчас слишком на эмоциях.
— Может быть. Но это не меняет сути.
— Мы семь лет вместе.
— Именно поэтому я не хочу тянуть ещё дольше.
— И что, из-за того, что у нас разный взгляд на детей, всё? Конец?
Она посмотрела на него и честно ответила:
— Да. Потому что это не мелочь и не предмет компромисса. Я не могу заставить тебя хотеть ребёнка. Ты не можешь заставить меня перестать этого хотеть. А жить дальше так, будто всё как-нибудь само рассосётся, я больше не буду.
Ночь они провели в одной квартире, но уже как чужие люди. Сергей ушёл спать в спальню, Елена осталась на диване в гостиной и почти не сомкнула глаз. В голове всё снова и снова прокручивались отдельные фразы, интонации, цифра в банковском приложении, его спокойное «я не уверен», его ещё более спокойное «через несколько лет». К утру она чувствовала себя так, будто за одну ночь постарела ещё на несколько лет.
Следующие дни были тяжёлыми, но одновременно очень ясными. Скандала в привычном смысле уже не было. Осталась сухая необходимость разговаривать о вещах, которые раньше казались общими и прочными. Сергей то пытался смягчить разговоры, то снова возвращался к прежнему: мол, не надо ничего решать сгоряча. Предлагал пожить как есть, отложить обсуждение на несколько месяцев, не делать резких шагов. Елена отвечала одно и то же: смысл не в резкости, а в том, что она не собирается ещё раз откладывать свою жизнь на потом.
Через неделю она собрала часть вещей и уехала к себе на съёмную квартиру, которую нашла довольно быстро. Не потому, что мечтала срочно начать новую жизнь среди пустых стен. Просто ей было физически трудно оставаться в квартире, где каждый угол напоминал о том, как долго она верила в одну версию будущего. Сергей остался в их общем жилье. Они договорились общаться только по практическим вопросам.
Именно в эти дни Елена впервые почувствовала не только боль, но и странное облегчение. Оно было негромким и почти стыдным на фоне развала семьи, но всё же существовало. Ей больше не нужно было угадывать, когда он «созреет». Не нужно было строить планы, опираясь на чьё-то бесконечное потом. Не нужно было убеждать себя, что отсрочка — это почти согласие.
Первые дни на съёмной квартире дались Елене трудно не только потому, что вокруг были чужие стены. Самым тяжёлым оказалось отсутствие привычного ритма, который ещё вчера казался общим. Она автоматически варила по утрам больше кофе, чем нужно одному человеку. По вечерам ловила себя на том, что прислушивается к звуку ключа в двери, хотя никто уже не должен был входить. Несколько раз открывала заметки в телефоне, где когда-то записывала примерные расчёты на декрет, и долго смотрела на эти цифры, как на остатки какой-то несостоявшейся жизни. Её особенно мучило не то, что план рухнул. А то, что она так долго считала этот план общим.
Сергей писал редко, но каждый раз так, словно хотел вернуть разговор из области принципов в область бытовой улаженности. То спрашивал, когда она сможет заехать подписать очередную бумагу по квартире. То вдруг между делом бросал: «Может, всё-таки не будем торопиться с разводом?» То предлагал встретиться и спокойно поговорить уже без эмоций. Елена отвечала ровно и коротко. Её уже не цепляло желание всё ещё раз обсудить, потому что обсуждать было нечего. Внутри не осталось той иллюзии, без которой примирение превратилось бы просто в отсрочку следующего такого же разговора.
Один раз они всё-таки встретились в квартире вдвоём, когда нужно было разобрать оставшиеся вещи и решить, что выставлять на продажу вместе с жильём, а что убрать заранее. Эта встреча неожиданно оказалась тише, чем все предыдущие разговоры. Сергей ходил по комнатам, открывал шкафы, снимал со стен то, что они когда-то выбирали вместе, и выглядел уставшим. В какой-то момент он сказал:
— Я ведь не специально тебя обманывал.
Елена тогда стояла у комода и складывала в коробку документы. Она не ответила сразу. Потому что понимала: если начнёт объяснять всё заново, разговор снова уйдёт в ту точку, где он будет говорить о своих сомнениях, а она — о своих потерянных годах.
— Может быть, и не специально, — сказала она наконец. — Только легче от этого не стало.
Он кивнул, но спорить не стал. В этой короткой фразе, наверное, и поместилось всё, что ещё оставалось между ними как итог семи лет. Ни ненависти, ни желания уничтожить друг друга. Только тяжёлое понимание того, что урон может быть настоящим и без злого умысла.
Позже, когда покупатель на квартиру уже нашёлся и всё стало двигаться к окончательному завершению, Елена поймала себя на странной мысли: если бы Сергей тогда, пять лет назад, честно сказал, что не уверен в детях, она бы, возможно, тоже переживала тяжело, но хотя бы принимала решения на основе правды. Боль от правды и боль от затянутой неопределённости оказались для неё двумя разными вещами. Первая ранит сразу. Вторая медленно съедает время, которого потом уже никто не вернёт.
Развод они оформили не в ту же неделю, но и тянуть не стали. Сергей ещё пару раз пытался вернуться к разговору в надежде, что Елена остынет. Говорил, что расставаться из-за несовпадения взглядов глупо, что у них была хорошая жизнь, что можно найти другие смыслы, кроме ребёнка. Елена не спорила с тем, что хорошее тоже было. Но знала: если она сейчас уступит, через пару лет проснётся в ещё большей внутренней пустоте и с тем же самым мужчиной, который всё так же не хочет того будущего, которое ей важно.
С квартирой вопрос решили так, как и должны были решить люди, у которых уже не осталось общих иллюзий, но ещё сохранилась способность договориться по существу. Они выставили жильё на продажу, дождались покупателя, закрыли остаток ипотеки и разделили оставшиеся деньги. Никакой красивой лёгкости в этом не было. Каждая встреча, каждый документ, каждый разговор о цене отзывались внутри тяжело. Но при этом они не пытались мстить друг другу и не устраивали театра из дележа вещей. Елена забрала то, что считала своим и нужным. Сергей оставил себе машину вместе с кредитом на неё. Это казалось почти символичным: автомобиль, который и стал для неё первым явным знаком его настоящего выбора, остался при нём вместе со всеми обязательствами.
Они расстались тяжело. Не было такого, что наутро после решения всё стало понятно и просто. Были бессонные ночи, чувство потери, неловкость от общения, пустые выходные, в которые раньше они могли вместе ехать за продуктами или смотреть фильм, не думая о смыслах. Было и раздражение, и горечь, и обида. Но не было попыток переделать друг друга. В этом, наверное, и заключалась самая взрослая часть их разрыва. Елена не уговаривала Сергея срочно захотеть ребёнка. Сергей, после нескольких попыток уговорить её подождать ещё, тоже перестал делать вид, что её желание можно как-то временно нейтрализовать.
Со временем Елена всё яснее понимала одну неприятную, но важную вещь: её задело не само нежелание Сергея становиться отцом. Люди вправе хотеть разного. Её разрушило то, что это разное выяснилось так поздно и так криво. Под одинаковыми словами о совместном будущем они всё это время представляли совершенно разные жизни. Она слышала в его «потом» обещание. Он вкладывал в это слово отсрочку собственной честности.
Иногда Елена возвращалась мыслями к тому вечеру на кухне, к экрану телефона, к цифрам списания и к его спокойному признанию. Если бы он сказал правду раньше, им обоим было бы больно всё равно. Но, возможно, меньше было бы чувства, что несколько лет ушли не туда. С другой стороны, задним числом легко рассуждать о правильных развилках. В жизни люди чаще всего тянут не потому, что хотят сделать больнее, а потому, что боятся назвать вслух то, после чего уже ничего нельзя будет не замечать.
Сергей остался жить так, как ему было ближе: со своей новой машиной, с поездками, со свободой распоряжаться собой без учёта ребёнка в ближайших планах. Елена осталась с другой свободой — неприятной, выстраданной, не похожей на красивую победу, но всё же своей. Свободой больше не жить в чужом «когда-нибудь».
И, наверное, именно это стало для неё главным итогом всей истории. Не развод сам по себе. Не проданная квартира. Не разделённые деньги. А очень простое и болезненное знание: иногда люди действительно любят друг друга и всё равно расходятся не потому, что кто-то плохой, а потому, что слишком поздно понимают, насколько разное будущее пытались строить под одним и тем же названием семьи…
