Кастрюля была та самая. Эмалированная, белая, с синей каёмкой и выщербленной крышкой, которую когда-то, ещё при Андрее, я сама и уронила. Тамара Петровна держала её обеими руками, прижимая к груди, и смотрела мне в лицо так, как смотрят люди, которые уже всё для себя решили и теперь просто пришли сказать.
– Здравствуй, Вера. Сегодня нужна только ты.
Я стояла в дверном проёме своей двухкомнатной квартиры на пятом этаже и не могла понять, правда ли всё это.
Пять лет. Ровно пять лет она не подходила к этой двери ближе чем на три квартала. Я знала это точно, потому что считала. Так считают зарубки на косяке.
А за три часа до этого я даже не думала, что сегодняшний вечер будет чем-то отличаться от других.
День был самый обыкновенный. Серый, октябрьский, с мелким косым дождём, который цеплялся за воротник, пока я шла от остановки. Я работала в налоговой инспекции, ведущим специалистом, и в октябре у нас всегда аврал. Голова гудела от цифр, глаза слезились от монитора, и единственное, чего мне хотелось, это поставить чайник и сесть на кухне с дочерью.
Лиза ждала меня дома. Одиннадцать лет, косички набок, на шее маленький серебряный кулон в форме совы, который я подарила ей на день рождения. Она открыла дверь ещё до того, как я повернула ключ.
– Мам, у нас молоко кончилось. Я хотела блинчики.
Я сняла плащ и посмотрела на неё. В последнее время Лиза начала делать всё сама: пекла оладьи, варила макароны, гладила свою школьную юбку. Как будто торопилась повзрослеть. Как будто чувствовала, что мне тяжело, и пыталась снять с меня хоть часть веса.
– Блинчики сделаем в субботу. Сегодня ужинаем тем, что есть.
На ужин было немногое. Картошка, варёные яйца, салат из капусты с яблоком. Простая еда, та самая, на которой мы жили последние пять лет. Мы с Лизой привыкли к простоте. После развода я несколько раз пересчитывала зарплату, прежде чем купить новые колготки.
Андрей алименты платил, но нерегулярно. То задержит, то недоплатит, то пришлёт сообщение: – Верунь, сейчас совсем зажат, в следующем месяце отдам двойную сумму. Двойной суммы я не видела ни разу. А потом он вообще перестал писать. Женился на какой-то Марине, у них родился сын. Лизе он звонил раз в три месяца, и то в основном по праздникам, чтобы поставить галочку.
Свекровь же, Тамара Петровна, исчезла из нашей жизни сразу. Резко, как выключили свет.
Я помню последний разговор. Декабрь, пять лет назад. Я приехала к ней с Лизой, чтобы объяснить, что мы разводимся. Я надеялась, что она поймёт. Ведь мы семь лет были как родные. Она меня учила готовить борщ, она сидела с Лизой, когда я болела, она звонила мне утром и спрашивала: – Верунь, ты чай с лимоном или с мёдом будешь? Я её любила по-настоящему, не из вежливости.
А в тот декабрьский день она посмотрела на меня и сказала ровно и глухо: – Значит, ты его бросаешь. В такое время.
Я попробовала объяснить, что это не я ухожу, а он. Что это его выбор, а не мой.
Тамара Петровна оборвала меня на полуслове. – Не надо. Ты ему жена. Жена мужа не бросает, что бы он ни сделал. Моя мать моего отца полтора года с постели на ноги поднимала, ложкой кормила, и ни разу не заикнулась. А ты… из-за чего? Из-за какой-то бабы? Перетерпишь.
Я тогда ничего не ответила. Просто встала, взяла Лизу за руку и ушла. И после этого мы не виделись ни разу. Она перестала звонить внучке. На её день рождения не приехала. На новый год не пригласила. Как будто нас с Лизой больше не существовало для неё. Вычеркнуты. Перевёрнутая страница.
Первые полгода Лиза спрашивала: – А бабушка болеет? Потом: – А бабушка на меня обиделась? Потом перестала спрашивать. Она просто сняла со стены фотографию, где Тамара Петровна держала её, годовалую, на руках, и убрала в нижний ящик стола.
Я плакала в ванной, чтобы Лиза не слышала. Открывала кран на полную, садилась на край ванны и тихо ревела минут десять. Потом умывалась, красила глаза, чтобы не было заметно, и выходила.
Время, говорят, лечит. Не лечит. Просто учит жить с тем, что болит.
Я привыкла. За пять лет я построила новую жизнь: получила повышение, купила Лизе планшет в рассрочку, съездила с ней летом на море. У меня появилась подруга Нина, с которой мы по субботам ходили в бассейн. В общем, всё наладилось. Всё тихонько заросло тонкой кожицей.
И вот я стою в прихожей, пахнет тушёной капустой, по телевизору в соседней комнате идёт вечерний выпуск новостей, Лиза сидит за столом и делает уроки по математике, а в дверь звонит она.
Я тогда ещё не знала, что это звонит она.
Я открыла, даже не спросив в домофон, потому что подумала, что это соседка сверху, тётя Галя, которая любит заходить за спичками.
На пороге стояла Тамара Петровна.
Она постарела. Это было первое, что я заметила. Седина у неё и раньше была, но теперь волосы стали совсем белые, без единой тёмной нити. Лицо осунулось, под глазами мешки, кожа на щеках пожелтела, как старая бумага. Она всегда была крепкая, полная, с громким голосом. А тут передо мной стояла маленькая, сухая женщина лет семидесяти, в чёрном пальто, которое ей было велико.
– Здравствуй, Вера. Сегодня нужна только ты.
Кастрюля у неё в руках ещё дымилась. Крышка запотела изнутри, и я видела, как по её ободку сбегает капелька пара.
Я не знала, что сказать. Внутри меня разом всплыло всё: тот декабрьский день, Лизины вопросы про бабушку, мои слёзы в ванной, пять лет тишины. И ещё то, что было до всего этого: как Тамара Петровна учила меня заворачивать голубцы, как сидела рядом, когда у меня были схватки, и держала меня за руку, как пела Лизе колыбельную про серого волка.
Я стояла и молчала.
– Можно войти?
Голос у неё был тихий, не басовитый и уверенный, как раньше. Почти шёпот.
Я посторонилась.
Она зашла, медленно, аккуратно, как будто боялась что-то задеть. В прихожей огляделась. Обои с мелким узором, которые я клеила сама три года назад. Старое зеркало, доставшееся мне от моей матери. Коврик перед дверью с надписью – Добро пожаловать, выцветший, потёртый с одного края.
– Ничего не поменялось. Только обои другие.
Я ответила, что мы переехали сюда после развода, и она здесь никогда не была. Сама удивилась, как ровно прозвучал мой голос.
Она кивнула. Сняла пальто. Под пальто у неё была тёмно-синяя кофта, связанная когда-то её собственными руками, я помнила эту кофту много лет.
– Лиза дома?
– Дома. Делает уроки.
Тамара Петровна вдруг остановилась, поставила кастрюлю на тумбочку у зеркала и прижала руку к груди. Просто ладонью, как делают, когда перехватывает дыхание.
– Вы в порядке? Чуть не вырвалось «мама», как раньше.
– В порядке. Просто… Ты только её сейчас не зови. Я хочу сперва с тобой.
Мы прошли на кухню.
Кухня у меня маленькая. Стол у окна, две табуретки, холодильник, плита, шкафчики. На подоконнике герань в треснутом глиняном горшке. На стене календарь с котятами, подаренный Лизой.
Тамара Петровна села на табуретку у стены, поставила кастрюлю на стол и положила руки на колени. Ладони у неё были тёмные, жилистые, в коричневых пятнышках. Она перебирала пальцами край кофты, как будто искала, за что уцепиться.
– Я суп сварила. Гороховый. С копчёностями, как Андрюша любил. И ты тоже любила, я помню.
Я села напротив и спросила её, зачем она пришла.
Она подняла на меня глаза. Глаза у неё были красные, с водянистой поволокой.
– Я виновата перед тобой, Вера. Перед тобой и перед Лизочкой. Я все пять лет шла к этой двери. Всё шла, всё шла. И вот дошла.
Я молчала.
У меня в голове было много слов. Десятки слов, которые я за пять лет прокрутила про себя, когда не могла уснуть. Гневные, обидные, язвительные. – Где вы были, когда у Лизы была ветрянка? – Почему не позвонили на её день рождения? – Как вы могли отвернуться от ребёнка? И самые тяжёлые: – Вы сломали моей дочери детство.
Но сейчас, когда она сидела напротив, маленькая, сгорбленная, с дрожащими пальцами, ни одно из этих слов не пошло у меня с языка.
– Пейте чай. У меня мятный есть.
Я встала, поставила чайник. Просто чтобы чем-то занять руки.
Тамара Петровна смотрела мне в спину. Я чувствовала её взгляд лопатками.
– Вера, я не только за прощением пришла. Хотя и за ним тоже. Но сначала… Мне нужно, чтобы ты выслушала. Ты одна можешь.
– Почему я одна?
Она долго молчала. Потом сказала:
– Потому что ты одна ничего не захочешь от меня за это. Ни денег, ни жилья, ни квартиры. Ты одна такая, к кому я могу прийти без корысти. Остальным я либо должна, либо они мне.
Я налила ей чай в синюю чашку. Ту самую, из которой когда-то пил её сын.
Я села и стала ждать. Когда человек долго собирается с духом, его нельзя торопить.
Тамара Петровна отпила чай, обхватив чашку обеими руками, будто грелась. Потом начала говорить. Медленно, с длинными паузами, как будто выкладывала камни из кармана по одному.
– Я неделю назад нашла Андрюшины тетрадки. Старые, с института. Он их у меня оставил, когда к тебе переехал. Полезла в антресоль за зимней шапкой, а там коробка. Открыла. Тетрадки, старые конверты, планшет его первый, который он у меня оставил лет восемь назад, когда новый купил. Я его зарядила, из любопытства. И там переписка. Вся. За годы, что он с тобой прожил.
Она подняла на меня глаза.
– Вера. Ты прости. Я всё прочитала. Нехорошо, конечно, но я прочитала.
У меня стало сухо во рту.
– И что там было?
Тамара Петровна поставила чашку. Пальцы у неё тряслись.
– Там было всё. Как он с этой Мариной начал встречаться ещё за два года до развода. Как они вместе смеялись над тобой. Как он её звал „моя настоящая“, а тебя „Верка-калькулятор“. Как они выбирали квартиру, куда он потом её привёл, ещё когда ты ждала его с работы с супом.
Я сидела неподвижно.
– Он мне всё это время говорил, что ты ушла. Что ты его выгнала. Что ты нашла себе кого-то и выставила его, а он всё терпел ради Лизы. Я ему верила, Вера. Он мой сын. Я его сорок лет знаю. Я думала, он не умеет врать своей матери.
Она замолчала. Чайник на плите щёлкнул, автоматически отключившись.
– Я пять лет тебя за глаза называла… не буду повторять как. Я Лизе на день рождения не позвонила, потому что считала, что ты не заслужила бабушки для своего ребёнка. Я его новой жене пекла пироги и сидела с её сыном. А своей настоящей внучке, которую я из роддома забирала, я за пять лет ни разу не позвонила.
Слёзы у неё потекли тихо. Она даже не вытирала их. Они шли по морщинам на щеках и капали на синюю кофту, оставляя тёмные пятна.
Я смотрела на эти пятна и не могла шевельнуться. У меня внутри что-то рушилось и одновременно вставало на место. Как будто разбирали старую стену, за которой оказалась совсем другая комната.
– Тамара Петровна…
– Не надо ничего. Я знаю, что ты мне сейчас можешь сказать. И всё это будет правда. Я поэтому не в ноги тебе упасть пришла. В ноги ты меня и не пустишь, я тебя знаю. Я пришла сказать тебе главное.
Она вздохнула, ровно, глубоко.
– Меня послезавтра кладут в больницу. У меня нашли опухоль. Нехорошая. Будут делать операцию. Врач сказал, шансов много, но всякое бывает. Ко мне прилетели сёстры из Ярославля, они в моей квартире сейчас. Андрей уже на связи с врачами, с Мариной вместе, они хлопочут. Все при деле. Кастрюли супа варят. Передачи собирают. Только я лежу в своей комнате и думаю: а если не выйду оттуда такая, как зашла? А если что-то со мной пойдёт не так, и я Лизе даже глаза не успею… Не успею ей сказать, что я виновата. Не успею ей сказать, что я её люблю.
Она сложила руки на столе. Старые, в коричневых пятнышках, жилистые.
– Сегодня я пошла к тебе. Не к сыну, не к сёстрам, не к соседке. К тебе. Потому что только ты можешь сделать то, что я прошу. Если ты, конечно, согласишься.
– Что? тихо спросила я.
– Пусти меня к Лизе. Хоть на полчаса. Сегодня. Пусть я с ней чаю попью. Пусть посмотрит на меня. Пусть она сама решит, хочет она меня знать или не хочет. Я пойму, если не захочет. Но я должна ей сказать, что она моя внучка. И что я в ней не сомневалась никогда, это я себя в себе запутала.
Я молчала.
Пять лет во мне копилось что-то. Тяжёлое, тёмное, колючее. Я думала, что когда-нибудь это выйдет наружу криком или слезами. А оно сейчас просто вышло. Тихо. Как воздух из проколотого шарика.
Я вдруг поняла, что не ненавижу её. Что давно уже не ненавижу. Что я просто очень устала нести её внутри себя, не любя и не прощая.
– Подождите. Мне надо подумать.
Я встала и пошла в ванную.
В ванной я открыла кран на полную. Привычка.
Села на край ванны. Посмотрела на себя в зеркало. Тридцать восемь лет. Седина у висков, я её не крашу. Морщинки у глаз. Губы сжатые, как будто я их все эти годы держала, чтобы не сорваться.
Я думала о Лизе.
Лиза, моя Лиза. Одиннадцать лет. Я видела, как она за эти пять лет переставала ждать. Как убирала фотографию. Как однажды при ней по телевизору показывали передачу про бабушек, и она встала и ушла в комнату, и закрыла дверь.
Если я сейчас выгоню Тамару Петровну, я буду права. Никто меня не осудит. Я имею на это право. Она сама его мне дала, когда в декабре закрыла за нами дверь.
Но Лиза…
Я вспомнила, как Тамара Петровна сажала её на колени и показывала ей пальцы: – Вот Петя-мизинчик, а вот Маша-большой палец, а вот они все вместе семья. Лиза смеялась, ей было три года, и она тянулась к её лицу обеими ладошками.
Если я выгоню её сейчас, Лиза никогда об этом не узнает. Никогда не узнает, что бабушка приходила. Никогда не получит шанса решить сама.
А кто я такая, чтобы решать за неё?
Я выключила кран. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало ещё раз.
И поняла, что для меня это не про Тамару Петровну. Это про Лизу. Это про то, какой матерью я хочу быть для неё: той, что хранит обиду пять лет, или той, что умеет отпустить.
Я вышла из ванной.
Тамара Петровна сидела на кухне точно так же, как я её оставила. С руками на коленях. С чашкой чая, уже остывшей.
– Тамара Петровна. Я её позову. Но предупреждаю. Если она не захочет с вами говорить, я её уговаривать не буду. И если потом, после всего, она не захочет с вами общаться, я тоже уговаривать не буду. Это её выбор. Вы согласны?
Она кивнула. Глаза у неё стали мокрые.
– Согласна. Я на любой её ответ согласна.
Я пошла в комнату.
Лиза сидела за столом и решала задачу. У неё перед глазами был учебник, рядом тетрадка, в руке карандаш. Она подняла голову, услышав мои шаги.
– Мам, ты чего такая?
– Лиз, к нам пришли.
– Кто?
Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.
– Бабушка. Тамара Петровна. Мама папы.
Лиза несколько секунд молчала. Потом медленно отложила карандаш.
– Она сейчас здесь?
– Да. На кухне.
– Зачем?
Я вздохнула и рассказала ей честно. Что бабушка пришла попросить прощения. У неё и у меня. Что ей предстоит операция через два дня, и поэтому она пришла именно сегодня.
Лиза долго смотрела на меня. У неё был такой взгляд, которого я раньше не видела. Взрослый. Серьёзный. Как будто в ней за эти секунды что-то решилось.
– А ты что хочешь?
– Я хочу, чтобы ты сама решила. Если не хочешь, не выйдешь. Я ей скажу, она уйдёт. И всё.
– А ты её простила?
Вопрос застал меня врасплох. Я задумалась.
– Кажется, да. Прямо сейчас поняла, что да.
– Тогда и я выйду.
Она встала и пошла на кухню. Впереди меня. Маленькая, в домашних лосинах и футболке с единорогом. Я шла следом и смотрела на её спину.
В проёме кухни она остановилась.
Тамара Петровна увидела её и встала. Очень медленно. И вот так они стояли друг напротив друга: маленькая девочка и маленькая старушка. А я за Лизиной спиной.
– Здравствуй, Лизочка.
Голос у Тамары Петровны сорвался.
Лиза молчала. Разглядывала её. Я видела, как она щурится, как она сопоставляет это лицо с тем, которое помнила в шесть лет.
– Вы постарели, бабушка.
Тамара Петровна тихо засмеялась сквозь слёзы.
– Постарела, внученька. Очень.
– А вы меня узнали?
– Я тебя из тысячи узнаю. У тебя мамин подбородок и папины глаза.
Лиза шагнула ближе. Потом ещё ближе. Она не обняла её сразу. Она сначала протянула руку и потрогала её за рукав кофты.
– Эту кофту я помню. Вы в ней меня забирали из сада, когда мне было пять.
– Правда? прошептала Тамара Петровна.
– Правда. Она тёплая. Когда вы меня на руки брали, от неё пахло пирогами.
Тут Тамара Петровна закрыла лицо руками. Не громко, беззвучно. Только плечи тряслись.
Лиза посмотрела на меня. Я кивнула.
Лиза обняла её. Обхватила руками за талию и прижалась щекой к её груди. Тамара Петровна опустила руки, положила ладони на Лизины плечи, потом на голову, и замерла.
Я стояла в дверях и тоже плакала. Тихо, как умею. Чтобы не мешать.
Суп мы ели вместе. Втроём. Гороховый, с копчёностями, густой, такой, какого я пять лет не пробовала.
Лиза сидела между нами и задавала вопросы. Про кота Мурзика, которого я помнила ещё с времён наших визитов. Кот жив, только старый, спит в кресле. Про бабушкин сад в деревне. Сад есть, яблоки в этом году хорошие. Про то, почему не звонила.
Тамара Петровна говорила правду. – Я запуталась, Лизочка. Я поверила твоему папе, а он не всё мне рассказал. Я злилась на твою маму, хотя не должна была. И от злости я и тебе сделала больно. Ты прости меня. Если можешь.
Лиза пожала плечами. – Я вас уже простила, бабушка. Только вы больше так не делайте, ладно?
– Не буду. Не буду, маленькая моя.
Тамара Петровна взяла её руку и поцеловала. Просто взяла и поцеловала, как целуют руку внучке тогда, когда хочется обещать навсегда.
Они ещё долго сидели. Я не мешала. Я заваривала им чай, доставала варенье, открывала печенье. Как когда-то делала в её доме, когда была женой её сына.
Перед тем как уйти, Тамара Петровна подошла ко мне в прихожей.
– Вера. Я не знаю, как выйду оттуда. Она имела в виду больницу. – Ты не думай, я не манипулирую. Я просто хочу, чтобы ты знала: если выйду, я тебе ничем надоедать не буду. Захочешь меня к Лизочке пускать, приду. Не захочешь, значит, сама буду ждать, когда она меня позовёт. А если не выйду, у меня к тебе последняя просьба.
– Какая?
– Не говори ей плохо обо мне. Что ты простила, я слышала. А дальше пусть помнит меня как бабушку. Без всего остального.
Я кивнула.
– Не буду.
Она посмотрела на меня снизу вверх. Маленькая, сгорбленная.
– Вера. Если бы у меня в жизни был шанс выбрать заново, я бы тебя выбрала. Не за сына моего. Просто так.
Она вышла.
Я закрыла за ней дверь.
Долго стояла спиной к косяку, как в тяжёлом сне.
Потом пошла на кухню.
Лиза сидела за столом и разглядывала пустую кастрюлю.
– Мам. А ты её ещё увидишь?
– Увижу, Лизочка. Мы к ней завтра с утра пойдём, до больницы. Ладно?
– Ладно.
Она кивнула. Потом встала, подошла ко мне и прижалась лбом к моей щеке. Так делают дети, когда хотят сказать большое, но не знают какими словами.
Наутро мы поехали к Тамаре Петровне. На Садовую, в старую пятиэтажку, куда я пять лет не приходила.
Дверь открыла её сестра, Нина Петровна, которую я помнила смутно. Она посмотрела на нас с Лизой и ничего не спросила. Только сказала: – Проходите. Она вас ждёт.
В квартире пахло валерьянкой и старыми книгами. Запах, который я узнала бы из тысячи.
Тамара Петровна лежала в кровати, поверх покрывала, в халате. Рядом стояла собранная сумка с вещами. На стуле сидел кот Мурзик, совсем серый, совсем старый.
– Пришли.
Лиза подошла и села на край кровати. Тамара Петровна взяла её за руку. Мурзик перепрыгнул к ним на покрывало и улёгся между ними, как подушка.
– Я вам на холодильнике оставила рецепт супа. Про запас. Если что, варите по нему. Горох замачивать с вечера, не забывайте.
– Мы будем варить. Только вместе.
Тамара Петровна кивнула. Глаза у неё блестели.
Я стояла у окна. Смотрела во двор. Там какой-то старик медленно выгуливал собаку. Двор был тот же, что и пять лет назад. А я была другая.
Мы пробыли у неё минут сорок. Потом пришла машина.
В больницу мы её не провожали. Тамара Петровна сказала: – Не надо. Мне надо не на вас смотреть сейчас, а в себя. Я вас в мыслях возьму и буду держать. Этого хватит.
Мы с Лизой вышли из подъезда последними. Нина Петровна закрывала дверь.
– Верочка. Ты знаешь, она эти дни повторяла только одно: „Я успела. Я хоть успела“.
Я кивнула и ничего не сказала. Только крепче сжала Лизину руку.
Операция прошла хорошо. Не идеально, врачи сказали, что понадобится долгое восстановление, но самое тяжёлое осталось позади.
Тамара Петровна пролежала в больнице три недели. Мы с Лизой ездили к ней через день. Возили пюре, кисель, Лизины рисунки. Андрей тоже приезжал, но мы с ним виделись только раз, в коридоре, коротко. Он что-то промямлил, опустив глаза. Я не стала ему ничего отвечать. Это была уже его история, не моя.
Когда Тамару Петровну выписали, мы с Лизой забрали её к нам. На две недели, пока она не окрепнет. Она лежала в Лизиной комнате, Лиза спала со мной. Я варила ей диетические супы по её же рецептам, а она поправляла: – Верунь, ты мало соли кладёшь. Здесь как раз надо по вкусу.
Я её называла снова «Тамара Петровна». Не «мама». «Мама» было другое время. Но всё равно это было что-то близкое. Что-то, чего я не ожидала получить обратно.
Прошло полгода.
Сейчас середина мая. За окном зеленеют тополя. У меня на кухне, на подоконнике, герань зацвела. Та самая, в треснутом горшке.
Я варю суп. Гороховый, с копчёностями. Горох замачивала с вечера, как учила Тамара Петровна.
Лиза сидит за столом и делает уроки. Теперь уже не по математике, а по русскому. На столе лежит новая тетрадь, подаренная бабушкой.
В коридоре звонит домофон.
– Лиза, открой. Это бабушка.
Лиза срывается с места и бежит к двери.
Я слышу, как она открывает. Слышу голос Тамары Петровны. Слышу, как Лиза говорит: – Ну давайте сюда, я её поставлю сама.
Через секунду Лиза заходит на кухню и ставит на стол кастрюлю.
Ту самую. Белую, эмалированную, с синей каёмкой и выщербленной крышкой.
– Бабушка пирогов привезла. С капустой.
Я смотрю на эту кастрюлю и улыбаюсь.
Пять лет она не переступала мой порог. А теперь переступает каждое воскресенье, и я уже не считаю, сколько раз.
Тамара Петровна заходит следом. В той же синей кофте, которую она связала когда-то сама.
– Верунь, ты лук-то обжарила?
– Обжарила.
– Тогда сейчас картошку сама нарежу. У тебя нож тупой какой-то стал.
Она подходит к столу, берёт нож, садится. Лиза прислоняется к её плечу и смотрит, как она режет.
Я стою у плиты, мешаю суп деревянной ложкой. Пар поднимается мне в лицо, и я слышу, как сзади, на кухне моей двухкомнатной квартиры на пятом этаже, тихо, как само собой разумеющееся, звучат два голоса: тонкий Лизин и хрипловатый Тамары Петровны.
Я знаю, что это не возмещение за пять лет. Пять лет назад не вернутся. Лизиного раннего детства без бабушки не вернуть.
Но есть это воскресенье. И следующее. И то, что будет потом.
Иногда этого уже достаточно.
