Чайник щёлкнул второй раз. Алла снова не услышала.
Она стояла перед шкафом и смотрела на верхнюю полку. Там, между коробкой со старыми ёлочными игрушками и пыльной сумкой для пляжа, лежала переноска. Серая, в синюю клеточку. На боковой ручке висела наклейка ветклиники – Мурзик» с датой 2018. Сейчас её там не было.
Поезд за окном прошёл с тем же звуком, что и восемь лет назад.
Тимофей сбежал вчера, когда она открыла окно после уборки. Просто прыгнул на подоконник, посмотрел на неё рыжими глазами и ушёл по карнизу. Она кричала с балкона до хрипоты. Бегала вокруг дома с пакетом – Вискаса». Звонила в подъезды. Соседка снизу, баба Зоя из шестнадцатой, сказала, что видела рыжего кота у гаражей за пятым домом, но это было часа три назад, и куда он потом подевался, она не знает.
Алла вернулась домой во втором часу ночи, в осенних туфлях по мокрой траве, в одной кофте. Села на кухне у окна и сидела до четырёх утра, оставив окно открытым. Тимофей не пришёл.
А всё из-за сломанной переноски. Дверца висела на одной петле. Застёжка щёлкала вхолостую.
«Не мог починить за восемь лет», — подумала она про мужа.
Это, наверное, и была её последняя обида. Самая мелкая из всех. Не то, что Виктор молчал на похоронах её матери. Не то, что он не пошёл на её юбилей. А вот эта застёжка, которая никак не желала закрываться.
На тумбочке в прихожей лежал паспорт, копия заявления и флакончик валерьянки в чёрной упаковке. Алла положила всё в сумку. Поправила воротник блузки. Посмотрелась в зеркало.
* * *
Такси приехало в 9:47. Процедура по разводу была назначена на одиннадцать.
– Ленинский проспект, мировой судья», сказала Алла водителю и больше не смотрела на улицу. Светофоры мигали зелёным. Дорога была пустая, как в воскресенье. Алла вспомнила, что сегодня суббота. Это было удобно: не пришлось отпрашиваться с работы.
Она набрала Виктора первый раз в десять. Гудки. Сбросил.
В десять двадцать набрала ещё раз. Гудки. Сбросил.
– Абонент недоступен», сказал в десять сорок женский голос из трубки.
Алла убрала телефон в сумку и стала смотреть на дома за окном. Где-то у Текстильщиков они когда-то снимали первую квартиру. Однокомнатную, с плиткой в горошек. Виктор тогда тоже опаздывал. На регистрацию в ЗАГС опоздал на сорок минут, потому что забыл паспорт у матери. На её защиту диплома пришёл к концу, в пиджаке поверх рабочей рубашки. На юбилей её мамы не пришёл совсем.
– Я работаю», говорил он. Будто этим объяснял всё.
В коридоре суда было прохладно и пахло свежей краской. Алла села на скамейку у окна. На стене висели часы с белым циферблатом. Стрелка стояла на пяти минутах одиннадцатого. Длинная стрелка медленно двинулась.
Из кабинета вышла женщина в синем костюме, с журналом в руках. Помощник судьи. Она нашла фамилию Кротовых в списке, поставила галочку и спросила:
– Супруг подойдёт?
– Должен, – ответила Алла.
Помощник кивнула и ушла обратно. Дверь закрылась с тихим щелчком.
В одиннадцать пятнадцать Алла набрала Виктора в шестой раз. Абонент недоступен.
– Ну как? Освободилась? – пришло сообщение от Лены.
Алла не ответила. Она смотрела в пол. На сером линолеуме была царапина в форме буквы Л. Алла села так, чтобы её не видеть.
Раздражение пришло не сразу. Сначала была усталость. Потом, под жужжание кулера в углу, начало подниматься что-то другое. Знакомое. Это было то самое чувство, с которым она когда-то ждала его у роддома. Тогда тоже стояла у окна и считала минуты. Тогда он опоздал, потому что искал по всему городу её любимые жёлтые тюльпаны. Тогда она простила.
А потом был ремонт без него. Был Новый год без него. Была её мама в больнице. Были тысячи мелких вечеров, когда он приходил после девяти и молча ел разогретый суп.
В прошлом году Алла попыталась поговорить. Накрыла стол. Поставила бутылку красного. Села напротив.
– Витя, мы так больше не можем.
– Угу.
– Я серьёзно. Я говорю с тобой.
– Я слышу.
– И что ты думаешь?
– Я думаю, что суп остыл.
Через две недели она написала заявление в суд. Он не возражал. Подписал согласие в обеденный перерыв, в кафе у работы, между чаем и вторым.
– Хорошо, – сказал он тогда. И больше ничего.
Алла думала, что услышит «не уходи». Или хотя бы «давай поговорим». А услышала «хорошо». И этим всё было сказано.
Алла не плакала. Она просто открыла сумку, достала флакончик валерьянки и закрыла обратно. Потом снова открыла. На пальцах остались липкие следы.
В одиннадцать тридцать помощник судьи вышла во второй раз.
– Ещё пятнадцать минут, и переносим. Это правило.
– Понимаю.
Голос у Аллы получился ровный. Не злой и не дрожащий. Просто такой, какой нужен на работе, когда называешь цифры годового отчёта.
Помощник посмотрела на неё долгим взглядом и кивнула.
– Бывает, – сказала она. И ушла.
Алла осталась одна в коридоре. Жужжал кулер. За дверью соседнего кабинета ругались о наследстве. По коридору прошла женщина с папкой. Прошла обратно.
Алла достала телефон. Включила экран. Выключила. Включила снова. На фотографии заставки был Тимофей, рыжий, в коробке из-под обуви. Восемь лет назад.
«Где же ты сейчас», – подумала она.
* * *
В тот год осень началась рано.
Виктор пришёл домой в начале октября с большой шишкой на лбу и мокрым свёртком за пазухой. Свёрток мяукнул один раз и затих.
– Под подъездом сидел, – сказал Виктор и стащил со свёртка куртку. – Я споткнулся, чтобы на него не наступить.
Котёнок был рыжий, размером с ладонь. Один глаз заплыл. Лапы тряслись.
Алла достала старое полотенце и стала вытирать его на кухонном столе. Виктор стоял рядом, держал чайник, не зная, ставить или нет. Они смотрели на котёнка вместе, и в этот момент Алла поняла, что у них теперь будет ребёнок. Может, не такой, как она хотела. Но всё-таки.
Они поехали в ветклинику через час. С коробкой из-под обуви. Виктор сидел на заднем сиденье такси и держал коробку обеими руками, как держат что-то стеклянное. Переноску купили в зоомагазине у метро на обратной дороге. Серую, в синюю клеточку. Она стояла на распродаже, потому что у неё была треснута пластиковая дверца.
– Нормально, – сказал Виктор. – На первое время.
– А потом?
– А потом купим хорошую.
Они приехали домой в одиннадцать вечера. Котёнок спал в переноске. Застёжка щёлкнула вхолостую и не закрылась. Виктор подпёр дверцу рукой всю дорогу.
– Завтра починю, – сказал он.
Назавтра он уехал в командировку в Тверь на полторы недели. Котёнок прижился. Получил имя Тимофей. Стал большим, рыжим, важным. Спал на животе у Аллы по вечерам, когда она читала.
Хорошую переноску они так и не купили.
* * *
В одиннадцать сорок три Алла встала.
Она поправила блузку и медленно пошла к двери кабинета. Сумка стучала о бедро. Воздух в коридоре стал плотный, как перед грозой. Внутри у Аллы было пусто и спокойно, как в комнате после генеральной уборки.
В этот момент в конце коридора хлопнула входная дверь.
Шаги были неровные. Не торопливые, а как-то с усилием. Алла обернулась.
Виктор шёл по коридору, держа в одной руке знакомую серую переноску. Дверца переноски была подперта его второй рукой. Из щели торчал рыжий хвост.
Виктор остановился в трёх шагах от неё.
В синей клетке его рубашки Алла узнала свой подарок на сорокалетие. Рубашка была мятая, в каких-то светлых разводах от пыли. На правой щеке у Виктора тянулась длинная царапина с засохшей кровью. Волосы прилипли ко лбу. От него пахло машинным маслом и землёй из-под гаражей.
– Прости, сказал он. Я нашёл его.
Алла молча смотрела на переноску. Внутри Тимофей открыл рыжий глаз и медленно прикрыл его обратно. Видимо, очень устал.
– Машина не завелась, сказал Виктор. С утра. Я ловил его с шести. Соседка позвонила в полпятого, сказала, что у гаражей за пятым домом видели рыжего. Он залез под чью-то Газель. Я к нему оттуда, он к стене. Я к стене, он под другую машину. Так часа полтора. Потом он залез в дыру в заборе и ушёл к котельной. Я обошёл котельную с другой стороны и сидел там на корточках до девяти. Он вышел сам. Сел напротив. Смотрел. Я положил перед ним кусок колбасы. Он съел. Потом только позволил себя взять.
Виктор говорил без выражения, будто отчитывался по работе. Только пальцы у него на застёжке переноски дрожали.
– Я звонила тебе, – сказала Алла. – Ты не отвечал.
– Аккумулятор сел в третьем часу. Зарядки в гараже нет. Я шёл сюда от Текстильщиков пешком.
Помощник судьи открыла дверь кабинета. Посмотрела на Виктора. На рыжий хвост. На грязь от его ботинок на сером линолеуме.
– Это вы Кротов?
– Я.
– Уже одиннадцать сорок шесть.
– Я понимаю.
Виктор поставил переноску на скамейку. Дверца сразу качнулась. Тимофей внутри пошевелился, и Виктор быстро положил ладонь на застёжку.
– Я не успел починить, – сказал он Алле. – Прости.
Алла стояла и смотрела на его руку на застёжке. На его пальцы. На засохшую кровь на царапине. На свою рубашку в синюю клетку, которую она когда-то долго выбирала в ЦУМе и потом ещё нервничала, угадает ли с размером.
Что-то внутри у неё сдвинулось. Не сразу. Так, как сдвигается шкаф, когда несколько человек толкают его с разных сторон. Сначала чуть-чуть. Потом ещё чуть-чуть. И вот уже видно стену, на которой много лет назад были детские наклейки.
Алла открыла сумку. Достала флакончик валерьянки. Открыла крышку. Посмотрела на Виктора.
– Тебе нужнее, – сказала она и протянула флакон.
Виктор не сразу понял. Потом взял. Пальцы у него были холодные.
– Спасибо.
Помощник судьи смотрела на них из дверного проёма. В руке у неё был журнал и ручка. Стрелка часов в коридоре пошла дальше.
– Заходить будете? – спросила помощник.
Алла посмотрела на переноску. На рыжий хвост. Перевела взгляд на свои часы, на руки Виктора, на его сбитый ботинок, на запылённую штанину его джинсов. На ребро ладони, лежащее на сломанной застёжке так, чтобы кот не выпал.
– Нет, – сказала она. – Сегодня нет.
Помощник судьи постояла секунду. Потом улыбнулась одним углом рта.
– Вам, наверное, нужно домой, – сказала она. И закрыла дверь кабинета.
В коридоре стало тихо. Только из переноски доносилось ровное дыхание кота, который наконец уснул.
* * *
Они вышли из суда.
Виктор нёс переноску. Алла шла рядом и держала с другой стороны ручку, потому что одной рукой Виктор подпирал дверцу. Тимофей внутри спал. На улице было солнечно и пахло свежей травой со сквера. Из соседнего двора кричали дети.
У выхода из суда стояла молодая пара. Девушка плакала и говорила что-то в плечо парня. Парень молчал и гладил её по волосам. Алла прошла мимо них и подумала, что у этих двоих, наверное, всё ещё впереди. И обиды, и развод, и старая переноска со сломанной застёжкой через восемь лет. И, может, тоже какой-нибудь рыжий кот, который однажды утром выберет момент и уйдёт по карнизу. И они побегут за ним. Каждый по-своему.
На скамейке у входа Виктор сел. Поставил переноску на колени.
– Я починю, – сказал он. – Сегодня вечером. Куплю новую защёлку.
– Магазин закрыт.
– Знаю один на Авиамоторной. До восьми.
Алла кивнула. Села рядом. Положила сумку на скамейку.
Они посидели молча. Тимофей мяукнул один раз, недовольно. Виктор погладил его через щель.
– Помоем его дома, – сказала Алла и сразу осеклась.
Слово «дома» прозвучало одно на двоих. Они оба это услышали. Никто не стал поправлять.
Это было всё. Никто из них не сказал «давай начнём сначала». Никто не сказал «я был неправ». Никто не плакал. Просто два человека сидели на скамейке у мирового суда, у них на коленях стояла серая переноска в синюю клеточку с рыжим котом внутри, и один из них держал рукой сломанную дверцу.
