Груздь да тишина
Деревня Малые Ключи стояла на самом краю света, как говаривала Анна Прокофьевна, а может, и дальше краю. За краем-то хоть что-то бывает, а за Малыми Ключами начинался один только лес, да такой, что в нём и леший, поди, с картой ходил.
Домов в деревне осталось семь, а жилых – четыре. В одном, под жестяным петухом на коньке, жила сама Анна Прокофьевна, баба Нюра, как звали её все, от почтальонши Любки до заезжих дачников.
Сухонькая, востроносая, в платке, повязанном по-старинному, узлом на затылке, она ходила быстро, не по-стариковски, и глядела на мир светлыми прищуренными глазами, будто всё время высматривала, где что плохо лежит и как бы это поправить.
Муж её, Степан, помер шесть лет назад – тихо, под осень, как лист с берёзы. Сын Павел жил в городе, за четыреста вёрст. Мужик справный, при должности, жена Алла, внучка Настёна на скрипке пиликает. Звонил по воскресеньям ровно в семь, как по расписанию.
– Мам, ну как ты там? Таблетки пьёшь? Давление мерила? Может, всё-таки к нам, а? Дом продадим…
– Какой дом продадим, Паша? – отвечала баба Нюра. – Отец в этом доме родился, и я в нём помру. Ты лучше приезжай, огурцов дам.
Павел вздыхал, обещал, и не приезжал.
Хозяйство у неё было небольшое: корова Зорька, две козы, куры да кот Мурза, которого она звала Мурзюком. Вот и вся компания. А разговаривала она со всеми подряд: с печкой, с рукомойником, с фотографией Степана на божничке. Фотография молчала, но, как казалось бабе Нюре, слушала внимательно.
Конец августа выдался тёплый, грибной. Дожди прошли такие, что земля пахла свежим хлебом. С вечера баба Нюра поставила на лавку лукошко, нож, завернула в тряпицу ломоть хлеба с луком, а поутру, ещё затемно, не дожидаясь, пока петухи разорутся, вышла за калитку.
– Пойду, Мурзюк, – сказала она коту, – на Лосиный ручей. Там в эту пору груздь молодой идёт, Клавдия сказывала. А ты тут хозяйничай, мышей считай.
Мурза зевнул, показав розовую пасть, и ничего не ответил. Существом он был молчаливым и ко всему, что дальше крыльца, относился с недоверием.
Лес встретил её сыростью и тем особенным утренним гулом, какого не услышишь ни в городе, ни в поле. Вроде бы тишина, а на самом деле тысяча голосов: капает с ёлок, перепархивает что-то в кустах, дятел тукает вдалеке, словно мужик гвозди заколачивает. Баба Нюра шла, ставя ноги осторожно, носком вперёд, как ходили в этих лесах её мать и бабка, и радовалась так, как радуются те, кому давно уже ничего не надо, кроме этого утра.
Груздей в то утро она набрала с полным верхом. Белые, влажные, с бахромой по краю шляпки, они лежали в лукошке, как маленькие блюдца, и от них тянуло таким духом, что у бабы Нюры сам собой запел рот, чего с ней не случалось уже лет пять. Пела она «Огонёк», не к месту, не в лад, зато от души.
И спела бы, пожалуй, до конца, кабы не услыхала вдруг, у старой сосны за болотной кромкой, тоненький, жалобный, ни на что не похожий звук.
Под старой сосной
Баба Нюра замерла, как стояла, с одной ногой на мху. Звук повторился: не то писк, не то всхлип, не то скрип дверной петли, которую сто лет не мазали.
«Заяц, что ли? – подумала она. – Али птенец выпал?» Но заяц так не плачет, а птенцы в конце августа уже вылетели из гнёзд. Она отвела лапу ельника, шагнула раз, шагнула другой и увидела.
У подножия сосны, в ямке между корнями, где натекла после дождей бурая вода, лежал комочек. Мокрый, грязный, весь в иголках и репьях, так что и не разберёшь сразу, где у него что. Только нос торчал, чёрный, блестящий, да два глаза глядели из грязи на бабу Нюру с такой неизбывной тоской, какой она не видала даже у Зорьки, когда у той телёнка забирали.
– Батюшки светы, – выдохнула баба Нюра и присела, охнув, потому что колени. – Это кто ж тебя, горемыка, сюда определил?
Щенок. Месяц, не больше. Он пытался встать, но лапы разъезжались, и он заваливался на бок, тыкался мордой в мох и снова поднимал голову. Рёбрышки под шерстью ходили часто-часто. Баба Нюра протянула руку, и он не отпрянул, не оскалился, а только ткнулся мокрым носом в её сухую ладонь, как будто всю жизнь ждал именно её.
Она огляделась. Тишина стояла кругом, только ручей журчал неподалёку. Ни следов, ни кострища, ни консервной банки, ни бутылки: ничего, что оставил бы человек. Выходило, что щенка либо принесли и положили нарочно, либо он сам откуда-то приполз. Но откуда? До ближайшего жилья вёрст семь, а то и все десять.
– Ну, мать твоя где? – спросила баба Нюра, понимая, что глупость спрашивает. – Нету матери? И не было? Ох ты, горюшко луковое…
Подняла щенка двумя руками. Лёгкий, как пуховка. Тёплый только брюшком, а лапы холодные, ледяные, будто из погреба.
Уложила в платок, прикрыла краем, прижала к груди. Щенок вздохнул, длинно, по-человечески, и уткнулся ей под мышку.
– Вот так, – сказала баба Нюра, и голос у неё предательски дрогнул. – Вот так, миленький. Домой пойдём.
И пошла. Всю дорогу приговаривала, не то щенку, не то себе:
– Потерпи, потерпи. Сейчас молочка тёплого. Сейчас в тепло. Сейчас, сейчас…
В деревню вышла уже за полдень. Первой ей на пути попалась Клавдия, соседка через два двора, баба дородная, языкастая, с вечной лейкой в руках.
– Нюр, ты чего без грибов? И без платка? Случилось что?
– Потом, Клава, потом, – отмахнулась баба Нюра на ходу. – Дело у меня.
Клавдия так и осталась стоять посреди улицы с лейкой наперевес, и вода тоненькой струйкой лилась ей на тапки, а она всё смотрела вслед подруге, которая несла что-то, бережно, как икону.
Найдёша
В избе баба Нюра первым делом растопила печку, хоть и стояло на дворе тепло. Потом согрела в чугунке воды, налила в таз и, приговаривая, отмыла щенка от лесной грязи. Под грязью обнаружилась шерсть цвета дымного серебра, с тёмной полосой вдоль хребта и светлыми «очками» вокруг глаз. Глаза были странные: левый тёмный, почти чёрный, а правый светлый, медовый, как липовый цвет.
– Экий ты разноглазый, – удивилась баба Нюра. – Прямо цыганёнок. Ну да ничего, мне с тобой не в гляделки играть.
Поила она его тёплым козьим молоком из блюдечка, потом из соски, которую соорудила из пальца резиновой перчатки. Щенок пил жадно, захлёбываясь, а наевшись, свалился тут же, на половике у печки, кверху розовым пузом, и захрапел так, что Мурза, сидевший на комоде, поднял на него презрительные зелёные глаза.
– Не серчай, Мурзюк, – сказала баба Нюра. – Сирота он. Ему пока всё можно.
Мурза отвернулся. Всем видом показывал, что в этом доме он больше не живёт, а так, наездами.
К вечеру в избу, конечно, явилась Клавдия. Явилась, разумеется, «на минуточку», за солью, которая у неё водилась в избытке, но глаза так и бегали по углам.
– Ой, Нюр, это что у тебя? Никак собака?
– Собака, – подтвердила баба Нюра.
– Откуда?
– Из лесу.
– Какая ж тебе собака, ты в своём уме? – всплеснула руками Клавдия. – Тебе семьдесят два года! Кормить его надо, лечить, гулять. А ну как вырастет? Помрёшь, он и пропадёт. Да и кто знает, чего он за зверь. Может, волчонок. Они, говорят, такие же, а вырастет, да как кинется!
– Не кинется, – спокойно отвечала баба Нюра, помешивая в кастрюльке. – Видала я, как он на меня смотрит. Так волчата не смотрят.
Клавдия поджала губы, но спорить не стала. Она ещё посидела, повздыхала, попила чаю с вареньем, а через полчаса вернулась, сунула у порога бабе Нюре старое байковое одеяло: «На подстилку. Всё одно моль съела». Так в деревне выражается высшая степень душевности.
Собаку нужно было как-то назвать. Баба Нюра думала недолго.
– Найдёныш ты мой, – сказала она, почёсывая его за ухом. – Найдёша. Хорошее имя.
В воскресенье, ровно в семь, зазвонил телефон.
– Мам, привет. Как ты? Что нового?
– Собаку завела, – сказала баба Нюра.
В трубке повисла тишина, из тех, что слышно на четыреста вёрст.
– Какую собаку, мама?
– Щенка. В лесу нашла. Найдёшей зовут.
– Мам, ну ты даёшь… Погоди. А ты вообще понимаешь, что это такое? Прививки, корм, это же ответственность! Тебе тяжело будет. Я могу в приют позвонить, там возьмут…
– Паша, – перебила баба Нюра, и голос у неё стал тот, которым она когда-то загоняла его, пятилетнего, домой с речки. – Ты в приют своё сердце сдай. А мой Найдёша со мной останется.
Павел вздохнул так, что в трубке зашумело.
– Ладно, мам. Только береги себя, хорошо? И если что, звони.
– Позвоню, – пообещала баба Нюра. И подумала: если что, не позвоню. Сама справлюсь.
Ночью Найдёша проснулся и заскулил. Баба Нюра, кряхтя, слезла с кровати, взяла его на руки и сидела с ним у печки до рассвета, укачивая, как когда-то, давным-давно, укачивала Павлика. За окном ухала сова, в трубе гудел ветер, и такого покоя в её избе не было, пожалуй, с тех самых пор, как Степан сказал про печку.
Лишний палец
Рос Найдёша не по дням, а по часам, как в сказке. Через две недели он уже топал по избе, цокая когтями по половицам, через месяц сшиб с лавки ведро. Баба Нюра только руками разводила: чем она его кормит? Кашей да молоком, да обрезками, да супом с косточкой. Таким рационом и кошку не вырастишь, а тут зверюга на глазах матереет.
– Весь в отца, – говорила Клавдия, качая головой. – Только вот в какого? Ты глянь, лапищи-то!
Лапы и вправду были такие, что хоть в музей. Широкие, мохнатые, с растопыренными пальцами, меж которыми, если приглядеться, натягивалась тонкая кожица, как у гусака. А на задних, баба Нюра обнаружила это, когда стригла ему когти, пальцев было не четыре, как положено, а шесть. Лишние, мягонькие, сидели повыше остальных и растопыривались, как у лыжника крепления.
– Ишь ты, – сказала баба Нюра, вертя лапу так и этак. – С довеском ты у меня. Ничего, лишний палец не объест.
Странностей набиралось всё больше. Лаять Найдёша не умел вовсе. Когда ему хотелось выразить чувства, он издавал низкое, переливчатое «у-урр-ру», вроде как голубь с кошкой пополам, и при этом склонял голову то на один бок, то на другой, разглядывая собеседника своими разными глазами: тёмным и медовым. Взгляд при этом выходил такой умный, что у бабы Нюры порой холодок бежал по спине.
– Ты чего, Найдёша? Сказать чего хочешь?
– У-урр, – отвечал Найдёша и клал тяжёлую голову ей на колени.
Но главное было в носике. Нос у него и сам по себе был необыкновенный, чёрный, влажный, с глубокой бороздкой посередине, будто его кто-то надвое разрезал и снова склеил. И нос этот работал так, что баба Нюра только диву давалась.
В первых числах октября у Клавдии пропала курица, любимая, рябая Пеструшка, которую та баловала и разговаривала с ней, как с дочерью. Два дня Клавдия металась по огородам, причитала на всю деревню. На третий пришла к бабе Нюре и, едва ступив за калитку, разрыдалась.
– Ой, Нюрочка, пропала моя птичка! Лиса, поди, утащила!
Тут Найдёша, увидев открытую калитку, стремглав выскакивает – и бежать. Баба Нюра, не сказав ни слова, бросилась следом. Ведь потеряется. Клавдия, всхлипывая, поплелась за ними.
А щенок свернул за баню, остановился у заброшенного колодца, поросшего крапивой, и тихонько заурчал. Из-под досок, которыми был прикрыт сруб, донеслось слабое, обиженное «ко-ко-ко».
На дне пересохшего колодца сидела Пеструшка, куда провалилась, видно, гоняясь за кузнечиком. Достали её ведром на верёвке. Клавдия прижимала к груди выпачканную курицу и целовала её в клюв, а на Найдёшу глядела так, как смотрят на явившегося с небес ангела.
– Нюра, – прошептала она, – он у тебя колдун!
– Собака он, – отвечала баба Нюра, но сама почувствовала, что краснеет от гордости. – Хорошая только.
После этого в Малых Ключах за Найдёшей закрепилась слава. Дачница с соседней улицы потеряла в траве ключи от машины: Найдёше дали понюхать её руку, и он нашёл за десять минут. Почтальонша Любка обронила в сугробе кошелёк с пенсией: тоже нашёл. Дошло до того, что мужики стали приходить с просьбой дать «поводить» собаку по лесу, когда терялись коровы. Баба Нюра важничала, но не давала. «Он мой, а не колхозный», – отрезала она.
Что сказал ветеринар
Ветеринар Сергей Петрович Лебедев приезжал в Малые Ключи раз в месяц на дребезжащей «Ниве», привязанной, казалось, к земле одной только честностью хозяина. Мужик он был сухой, жилистый, с седыми усами и руками, которые умели вытащить телёнка и вправить кость, не причинив лишней боли. Коров в округе лечил сорок лет, а собаками занимался так, между делом.
Осмотр Найдёши назначили на двадцатое октября. Баба Нюра заранее вымыла пол, достала праздничную скатерть и даже испекла пирог, будто ждала сватов.
Сергей Петрович вошёл, поздоровался, снял кепку и осёкся. Найдёша стоял посреди избы, большой, серебристый, с широкой грудью и спокойными разноцветными глазами, и разглядывал гостя так, будто это не его пришли смотреть, а он сам проводил осмотр.
– Это что у вас, Анна Прокофьевна? – осторожно спросил ветеринар.
– Найдёныш. Из лесу принесла. Три месяца без малого.
– Три месяца? – Сергей Петрович присел на корточки. – Да он у вас как годовалая овчарка!
Он осматривал собаку долго, молча, всё больше хмурясь, но не тревожно, а как хмурится человек, решающий очень интересную задачу. Прощупал лапы, пересчитал пальцы на задних, раздвинул пальцем перепонки. Заглянул в глаза, посветил фонариком в один, потом в другой. Долго разглядывал нос с бороздкой и приоткрыл пасть, пересчитывая зубы.
– Что-то не так? – не выдержала баба Нюра. – Больной он?
– Здоровый, – медленно сказал Сергей Петрович. – Здоровей нас с вами. Только, Анна Прокофьевна, понимаете… Так не бывает. Точнее, бывает, но не всё сразу и не у одной собаки.
Он загибал пальцы:
– Лишние пальцы на задних лапах, это полидактилия, у некоторых пород встречается, норвежский лундехунд, например. Перепонки между пальцами. Разные глаза, гетерохромия. Раздвоенный нос, такого я вообще видел раза два за жизнь, у охотничьих собак, и то у особой линии. Не лает. Растёт вдвое быстрее нормы. У меня ощущение, что в нём намешалось всё, что только можно, и ещё кое-что сверху.
– Это болезнь? – упавшим голосом спросила баба Нюра.
– Нет. Это аномалия. Генетическая. Видите ли, в какой-то момент у его родителей, а может, и дальше, у предков, сошлись мутации, которые обычно разбросаны по разным собакам. Здесь собрались в одну. Бывает, раз на много тысяч.
Он достал из сумки пробирку с ватной палочкой.
– Давайте возьмём образец. Я знаю лабораторию в области, они тестируют такие случаи. Мне просто самому любопытно, а вам, может, пригодится.
Баба Нюра, конечно, согласилась. Найдёша покорно открыл пасть, дал провести палочкой и даже, кажется, снисходительно улыбнулся.
Результат пришёл через три недели. Сергей Петрович не стал звонить, а приехал сам, в ноябре, по первой грязи, с бумагой в руке и растерянным лицом.
– Анна Прокофьевна, – сказал он с порога, не снимая сапог. – Вы сидите? Сядьте.
Она села. Найдёша тут же подошёл и привалился к её ногам.
– Тут написано, что у вашей собаки обнаружена редкая комбинация вариантов в нескольких генах. Часть отвечает за пальцы, часть за окрас и глаза. А часть, – он понизил голос, – за обоняние. Мне объяснили так: у него обонятельная область мозга и сам нюхательный эпителий устроены нетипично. По чувствительности это в разы лучше, чем у нормальной ищейки. Не в десять раз, как пишут в газетах, но в разы. Он, Анна Прокофьевна, чует то, чего другие собаки просто не различают. И никто не знает, как его чутьё будет работать, когда он вырастет до конца.
– И что мне с ним делать? – прошептала баба Нюра.
– Любить, – просто ответил ветеринар. – Кормить, гулять, не обижать. Остальное он сам сделает.
Когда Сергей Петрович уехал, баба Нюра долго сидела у стола, глядя на серую тёплую голову у себя на коленях.
– Выходит, ты у меня особенный, – сказала она наконец. – А я, дурёха, и не знала. Думала, просто собака.
Толки и ночные думы
Новость разнеслась по Малым Ключам быстрее пожара. К вечеру её знали в трёх жилых домах, к утру в соседнем селе Заболотье, а через неделю, как это водится, до районного центра дошёл слух, что у бабки Нюры живёт то ли волк, то ли леший, то ли собака с генной мутацией, которую вот-вот заберут в Москву на опыты.
Клавдия, разумеется, постаралась. Она ходила по дворам с таинственным лицом и шептала:
– Вы слыхали? Нюрин-то кобель, он, оказывается, не простой. У него в голове что-то такое… ну, как у этих, у космических.
– Так его, поди, и забрать могут? – спрашивала Любка-почтальонша.
– А то нет! За такого, говорят, деньги дают огромные!
И деньги, конечно, объявились. В конце ноября к калитке бабы Нюры подкатил на чёрном внедорожнике охотник из Заболотья, Семён Рябов, мужик гладкий, с золотой цепью на шее и повадками хозяина жизни. Пошептался с Клавдией, вошёл во двор, не снимая шапки.
– Здравствуй, бабка. Слышал, пёс у тебя дельный. Продай. Пятьдесят тысяч дам. Тебе на дрова, на лекарства.
Баба Нюра стояла на крыльце, держа в руке полено, которое только что собиралась колоть. Найдёша выглянул из-за её юбки и тихонько заурчал.
– Не продаётся, – сказала она.
– Шестьдесят.
– Сынок, – ласково сказала баба Нюра, и от этой ласки Семён Рябов сделал шаг назад. – Ты мою собаку на кошелёк не меряй. Он у меня не товар. Он у меня… – она запнулась, подбирая слово, – он у меня душа. А душу продавать, говорят, последнее дело. Ступай с богом, пока полено при мне.
Уходил Семён быстро, даже дверцу машины хлопнул громче, чем следовало. Клавдия потом три дня не показывалась, видно, было совестно.
А вечером баба Нюра затворилась в избе, и бодрости у неё как не бывало. Села за стол, подперла голову рукой. Найдёша лёг у ног. А на печке лежал Мурза.
– Вот, Степан, – сказала баба Нюра, обращаясь к фотографии на божничке. – Дожили. Пёс у нас с тобой особенный, а я старуха. Семьдесят два. Что будет, когда помру? Кто его возьмёт? Паша в город заберёт, а там что? Квартира, ошейник. Он ведь лес любит.
Фотография молчала. Степан на ней улыбался чуть-чуть, одним уголком губ, как всегда, когда не хотел ссориться.
– Ты скажи, – упрашивала она. – Правильно я сделала, что оставила? Не наломала дров? Может, надо было его в приют, к людям, которые знают…
Найдёша поднял голову и положил ей на колено тяжёлую лапу. Все шесть пальцев, с перепонками, мягкие, тёплые. Посмотрел снизу вверх разными глазами, и в этом взгляде не было ни капли сомнения.
– Ладно, – выдохнула баба Нюра. – Ладно, ладно. Не плачу я. Это дым в глаза попал.
Она подбросила в печку полено, потом ещё одно. Огонь загудел, красные отсветы заплясали по стенам, по потолку, по серебряной шерсти.
Утром выпал первый снег. Лёгкий, пушистый, он лёг на крыши, на огороды, на старую яблоню, и весь мир стал белым, чистым и немного грустным. Баба Нюра вышла на крыльцо, вдохнула морозный воздух и увидела, что Найдёша стоит у калитки, повернув морду к лесу, неподвижный, как статуя, вытянув нос по ветру.
– Что там, Найдёша? – тихо спросила она.
Он не ответил. Только мелкая дрожь бежала по его серебристому боку, и вся его поза говорила: «Что-то идёт. Что-то случится».
Баба Нюра перекрестилась, сама не зная зачем.
Пропал Витька
Беда пришла на исходе ноября, в самый тёмный день недели, когда снег повалил хлопьями, густо, как из распоротой подушки.
У почтальонши Любки был сын, Витька, восьми лет, паренёк вёрткий, белобрысый, любивший всё живое и особенно козу Белку, которую ему подарили на день рождения. Белка, коза с характером, с утра сорвалась с привязи и ушла, а Витька, не сказавшись матери, которая уехала на почту в соседнее село, потопал её искать. В валенках, в куртке на рыбьем меху, с одной краюхой хлеба в кармане.
Когда Любка вернулась, избу застала пустой. Белка пришла сама, к обеду, мокрая, перепуганная, и стояла у крыльца, мекая. А Витьки не было.
К четырём часам, когда стемнело, вся деревня уже стояла на ногах. Мужики, а их в Малых Ключах было четверо, не считая Семёна Рябова, который приехал на своём внедорожнике, прознав о беде, зажгли фонари, взяли верёвки и пошли по лесу, крича: «Ви-итька! Ви-итька!» Только лес отвечал им тишиной, да ветер выл в ёлках.
Метель крепчала. Следы засыпало на глазах. Любка, простоволосая, в одном платке, металась по улице, хватая за руки каждого встречного, и голос у неё сорвался на сиплый шёпот:
– Он же замёрзнет, он же маленький…
МЧС из района обещало приехать, но дороги были замяты, и по самым честным расчётам выходило, что раньше утра не поспеют. А утром, все это понимали, и говорить было нечего. В такую ночь ребёнок в лесу без огня и без укрытия не продержится.
Баба Нюра стояла у калитки, прижимая руки к груди, и сердце её сжималось так, как не сжималось с той ночи, когда умирал Степан. Рядом, на поводке, рвался Найдёша. Он не скулил, не метался, а стоял, весь вытянувшийся в одну струну, и смотрел в сторону болота.
– Нюра, – подошла к ней Клавдия, и лицо у неё было серое, как зола. – Нюра, ну что ж ты стоишь? У тебя же собака, которая курицу из колодца достала. Что ж ты стоишь-то?
– Куда ж мне, Клава? – прошептала баба Нюра. – Мне семьдесят два. Там болото. Там топь. Я сама там сгину.
– А мальчонка?
Это слово повисло в морозном воздухе.
Из темноты вынырнула высокая фигура с фонарём. Семён Рябов, мокрый, с красным лицом, в расстёгнутой куртке, ни следа прежней гладкости. Он остановился перед бабой Нюрой, и в глазах его она увидела то, чего никогда не видела раньше: человеческий страх.
– Бабка, – выдохнул он. – Мы весь лес до Лосиного ручья исходили. Ничего. Собаки мои след не берут, метель. Слушай, – он сглотнул. – Я тогда… про деньги, это дурь была. Ты прости. Но у тебя он особенный, говорят. Он может? Скажи, может?
Баба Нюра посмотрела на Найдёшу. Глубоко вдохнула, перекрестилась, поправила платок, вытащила из сарая старый тулуп Степана, надела поверх своей кофты и затянула кушаком.
– Фонарь дай, – сказала она Семёну. – И верёвку. Длинную. А вы, мужики, идите за мной, но не рядом. Собаку не сбивайте.
– Нюр, да ты с ума сошла! – всплеснула руками Клавдия.
– Может, и сошла, – отвечала баба Нюра, наматывая на руку поводок. – Только он чует, где мальчик. Я теперь это вижу так же ясно, как тебя.
И пошла. Маленькая, сухонькая старушка в огромном тулупе, а рядом с ней серый зверь с шестью пальцами на задних лапах и разными глазами. Метель сомкнулась за ними, как занавес.
Глава восьмая. Болото
Лес в ту ночь был страшен. Ветер выл, как стая голодных волков, снег хлестал по лицу колючей крупой, и фонарь в руке бабы Нюры мигал, будто тоже боялся. Но Найдёша шёл уверенно. Нос его почти касался земли, хотя земли той давно не было видно под снегом, и он вёл, не оглядываясь, не петляя, ровным, упрямым шагом, и поводок в руке у бабы Нюры натянулся, как струна.
За ней, шагах в тридцати, брели мужики и Семён Рябов с верёвкой, свитой в тугой моток. Баба Нюра обвязалась одним концом, а другой сунула Семёну: «Держи, сынок, крепко».
Сначала шли по знакомой тропе, потом свернули к Лосиному ручью, потом ручей остался в стороне. Баба Нюра узнавала места по запаху: вот тут пахнет мокрой берёзовой корой, а тут прелой хвоей, а вот это уже не лес, а сырой, тяжёлый, гнилой дух болота, от которого у неё мурашки пошли по рукам.
У кромки Найдёша остановился. Лёг на брюхо, вытянул морду и долго, мучительно нюхал воздух. Потом поднялся и тихо, горестно заурчал: «У-урр. У-урр».
– Туда? – спросила баба Нюра, и голос у неё сел. – Он там, да?
Найдёша шагнул вперёд.
Болото в ноябре не лёд и не земля. Сверху корка, схваченная морозом, под ней вода и жижа, и кто знает, где та корка толста, а где тонка, как бумага. Дед Прокоп, сказывали, ушёл здесь под воду прямо в сапогах, и ни костей его не нашли, ни креста поставить не удалось.
Но Найдёша шёл, будто знал каждую кочку. Он ставил лапы широко, растопырив пальцы, и мягкие перепонки, и лишние, высоко посаженные пальцы разносили его вес так, что корка под ним лишь поскрипывала. Он пробовал каждый шаг, замирал, возвращался и обходил, и баба Нюра, не дыша, ступала след в след. Только по его следам, ни на вершок в сторону. Раз под её валенком что-то хрустнуло, ухнуло, и холодная вода плеснула по голенищу. Она замерла, а Найдёша обернулся, посмотрел на неё спокойно, без страха, и шагнул дальше, как бы говоря: «Не бойся. Иди».
И она шла.
Сколько времени прошло, баба Нюра не знала. Руки онемели. Но вдруг впереди, в густой снежной мути, она увидела островок: бугор с чахлой берёзкой и поваленной елью, под вывороченными корнями которой чернело что-то вроде норы.
Найдёша рванулся вперёд, так, что поводок выскользнул из окоченевших пальцев. Подбежал, нырнул под корни и громко, на весь лес, впервые в жизни издал не «у-урр», а долгий, звенящий, почти человеческий крик.
Баба Нюра, спотыкаясь, подбежала следом и упала на колени.
Витька лежал, свернувшись в комок, под корнями, засыпанный снегом. Лицо белое, ресницы в инее, губы синие. Одна нога была мокрая, видно, он провалился где-то на подходе. Но грудь его чуть заметно двигалась.
– Живой, – выдохнула баба Нюра. – Живой, родненький. Слава те, Господи.
Найдёша уже лежал рядом, прижавшись к мальчику всем своим большим, горячим телом, и дышал ему в лицо. Баба Нюра скинула тулуп, закутала Витьку с головой, стянула с него мокрый валенок, растёрла ледяную ногу собственными ладонями, а потом сняла с себя шерстяной платок и обмотала ступню. Тёплый чай из фляжки, которую догадалась сунуть в карман, влила ему по капле в рот.
– Витенька, – звала она. – Витенька, открой глазки. Бабушка Нюра пришла.
Витька дрогнул, приоткрыл веки, и первое, что он увидел, были разные глаза, тёмный и медовый, склонившиеся над ним в лунном просвете метели.
– Собачка, – прошептал он. – Тёплая…
И заплакал, тихо, по-детски. А баба Нюра заплакала вместе с ним.
Слава и сын
Витьку приняли на руки мужики. Любка упала на колени в снег, целуя сыну холодные щёки, и всё повторяла: «Сыночек, сыночек, сыночек». Скорая из района добралась к рассвету, мальчика увезли, отогрели, обморожение оказалось лёгким, пальцы целы.
Баба Нюра в ту ночь добралась до дома, рухнула на лавку, не раздеваясь. Найдёша лёг у порога.
А в деревню уже стекались люди.
Слух разнёсся по району быстрее ветра. Сначала приехала корреспондентка районной газеты, потом областное телевидение. Показали сюжет: старушка в платке, собака с разными глазами и мальчик Витька, который, разумеется, всё рассказывал про «тёплую собачку». Ролик выложили в сеть, его посмотрели сначала тысячи, потом сотни тысяч человек. Бабе Нюре звонили из Москвы и из-за границы. Какой-то профессор из университета просил разрешения исследовать Найдёшу, приезжали кинологи, звонили из службы спасения, предлагали контракт.
– Нет, – говорила баба Нюра всем одинаково. – Он не подопытный и не казённый. Приезжайте в гости, пирога дам. А в лабораторию не отдам.
Клавдия тем временем ходила по деревне гордая, как будто это она нашла и вырастила. «Я ж говорила, колдун, – разглагольствовала она. – То есть, не колдун, а талант!»
Павел приехал в пятницу. Без звонка, на попутке от станции, в расстёгнутом пальто и без шапки, хотя мороз стоял крепкий. Вошёл в избу и встал на пороге, как вкопанный, глядя на мать, которая сидела у окна и штопала носок.
– Мама.
– Здорово, Паша, – спокойно сказала баба Нюра. – Что ж ты без шапки? Уши отморозишь.
Он подошёл, опустился на колени, как не опускался со школьных лет, и уткнулся лбом ей в колени. Плечи его вздрагивали.
– Мам, я видел по телевизору. Я не знал… Господи, я же думал, что ты тут одна, как… Что не справляешься. А ты…
– А я не одна, – сказала баба Нюра и погладила его по седеющей голове. – Теперь не одна. Но и раньше, Паш, не совсем одна была. Просто ты звонил по воскресеньям в семь, а мне хотелось, чтоб в субботу вечером. Хоть раз. Просто так. Не по расписанию.
Павел поднял мокрое лицо.
– Прости меня.
– Не за что, сынок. Живой, и слава Богу. Ты лучше с Найдёшей познакомься.
Найдёша подошёл, обнюхал гостя. Долго, внимательно, будто читал по запаху всю его жизнь, все города, где тот бывал, все недосказанные слова. Потом лизнул Павла в щёку и привалился к его ноге.
– Признал, – сказала баба Нюра. – Тебя он признал. Значит, ты хороший.
Павел пробыл в Малых Ключах три дня, а уехал, как водится, с обещанием вернуться. Но на этот раз баба Нюра ему поверила, потому что он сам, уже на крыльце, вдруг сказал: «Мам, а давай я на Новый год Настёну привезу. И Аллу. Они давно просятся. Скрипку пусть берёт, послушаем». Сказал и покраснел, как мальчишка.
В декабре в деревню потянулся народ. Сергей Петрович привёз из района письмо: университет, тот самый, что звонил, согласился не забирать Найдёшу и ничего с ним не делать, а лишь иногда, раз в полгода, приезжать с лаборантами и аккуратно, по-добрососедски, смотреть, как он живёт. Без уколов и клеток. «Только если вы сами разрешите», – приписал профессор от руки.
– Разрешу, – сказала баба Нюра после долгого раздумья. – Только чтоб пирог ели.
Поисковый отряд из области просил, нельзя ли иногда брать Найдёшу на выезды, когда пропадают люди. Баба Нюра отвечала: «Если сама пойду, пойдёт и он. А без меня не пущу». Договорились, что за ней будет присылать машину, а на плохую погоду она вправе отказаться. Ей выдали оранжевую куртку, в которой она выглядела, по выражению Клавдии, как «космонавт, сбежавший из колхоза».
Семён Рябов привёз на Рождество три машины дров, сухих, берёзовых, колотых, и сгрузил у ворот. Стоял, мялся, мял в руках шапку.
– Бабка, ты не обижайся. Я тебе так, от души.
– Какая ж тут обида, – ответила баба Нюра. – Заходи, чаю выпьем. Только собаку не трожь без дела.
Найдёша, лежавший на крыльце, поднял морду и лениво хлопнул хвостом. Мол, прощено.
Витька с Белкой приходили каждый день. Мальчик сидел рядом с Найдёшей на полу, гладил серые бока, рассказывал ему всё, что накопилось за день, и тот слушал, склонив голову набок, поглядывая то тёмным, то медовым глазом. Любка присылала с сыном то пирожки, то банку мёду, то мешок картошки и не знала, как ещё благодарить.
– Не надо благодарностей, – отмахивалась баба Нюра. – Он ведь не за благодарность. Он просто знал, что надо.
Когда Павел с семьёй приехал под Новый год, избу было не узнать. Клавдия с утра натопила обе печки, Любка накрыла стол, соседи притащили кто банку солёных груздей, кто ведро квашеной капусты. Настёна, худенькая девочка с серьёзными глазами, достала из футляра скрипку и, встав посреди горницы, заиграла что-то тихое, переливчатое. Найдёша подошёл и сел напротив, склонив голову, а потом, к общему изумлению, запрокинул морду и тоненько, мелодично «у-урр-ру», подпел ей, ровно в тон.
Все замерли. Настёна, не опуская смычка, шепнула:
– Бабушка, он музыкальный?
– Он у меня особенный, – гордо отвечала баба Нюра.
Били куранты по телевизору, на столе дымилась картошка, и Мурза, развалившись на печке, мурлыкал на всю избу.
Уже за полночь, когда гости разошлись по лавкам и постелям, а в избе наконец-то стало тихо, баба Нюра вышла на крыльцо. Мороз стоял ясный, звёздный, снег скрипел под валенками. Найдёша вышел следом, сел рядом и положил тяжёлую голову ей на колено.
– Спасибо тебе, – тихо сказала баба Нюра. – Что нашёлся.
Найдёша вздохнул, длинно, по-человечески, как в тот первый день у неё под мышкой, и поднял на неё свои разные, тёмный и медовый, глаза. В них отражались звёзды.
