— Витя, объясни мне, почему банк спрашивает у меня разрешения отдать твоей сестре двести девяносто тысяч?
Виктор Иванович стоял у плиты с чайником в руке. Он не обернулся. Плечи у него подались вперёд, как у школьника, которого вызвали к доске, а он не выучил.
— Каких двести девяносто?
Он спросил это в сторону окна, и голос вышел тонкий, не его.
Нина Петровна повернула телефон экраном к мужу, хотя он всё равно не смотрел. На экране светилось сообщение от банка «Речной Дом». Она прочла его вслух ровно, как читала детям условие задачи.
— Перевод со счёта «Семейный». Получатель Лариса Ивановна К. Сумма двести девяносто тысяч рублей. Для проведения операции требуется подтверждение второго владельца счёта. Подтвердить или отклонить.
— Нин…
— Это счёт, на который я четыре года складывала свои премии. Ты сам предложил открыть его на двоих, помнишь? Сказал, так удобнее, если вдруг что. Вот и вышло «вдруг что». Сегодня в семь сорок, пока я поливала рассаду, ты сидел в ванной и шептал в телефон. Я думала, ты звонишь на завод.
Виктор поставил чайник на конфорку, но газ не зажёг. Ему нужно было занять руки, и он стал крутить ручку плиты туда и обратно. Щёлк, щёлк.
— Ей срочно, — сказал он наконец. — Налог. Если до пятнадцатого не заплатит, начислят штраф и что-то заблокируют. Она вчера весь вечер плакала.
— Какой налог?
— Ну… с деятельности.
— С какой деятельности, Витя? Она не работает. Ты сам говорил мне в январе.
— Она оформилась. Как это называется… ИП. Хочет открыть с подругой пункт выдачи заказов.
— Когда оформилась? Как называется? Какой номер?
— Нина, я не спрашивал!
Он наконец повернулся. Лицо у него было мятое, утреннее, с розовой полосой от подушки на щеке. В шестьдесят лет он смотрел на неё так же, как в тридцать, когда просил прощения за разбитую банку с огурцами. Только тогда это было смешно.
— Она сестра, — сказал он тише. — Она плакала. Что мне было делать?
Нина Петровна не ответила. Она опустила глаза на экран и нажала на слово «Отклонить». Не торопясь, подушечкой пальца, чтобы он видел каждое движение. Телефон коротко звякнул. «Операция отклонена по инициативе владельца счёта».
Виктор Иванович сел на табурет. Табурет скрипнул.
— Мама сейчас позвонит, — сказал он клеёнке на столе.
— Пусть звонит.
— Ты не понимаешь, как она…
— Витя, я тридцать один год понимаю, как она. Вечером поговорим. Мне на первый урок. Газ ты так и не включил.
Она взяла с подоконника пластиковую кассету с рассадой. Перцы в этом году взошли дружно, во втором ряду уже показалась вторая пара листочков, глянцевых, тёмно-зелёных. Нина Петровна повернула кассету другим боком к стеклу, потому что тянулись они всегда к свету, а кривой стебель потом не выпрямишь. Пальцы у неё не дрожали. Она пересчитала всходы в первом ряду. Двенадцать. Пересчитала ещё раз, потому что счёт её успокаивал.
— Нин, — сказал муж ей в спину. — Ты не сердись только.
Она постояла с кассетой в руках.
— Я не сержусь, — ответила она. — Я считаю.
В прихожей она долго возилась с молнией на сапоге. Молния была исправная, просто не хотела слушаться. На лестнице между четвёртым и третьим этажом Нина Петровна остановилась и прислонилась плечом к холодной стене, крашеной в грязно-зелёный цвет. Двести девяносто из трёхсот десяти. Он оставил бы им двадцать. На двадцать тысяч в этом городе можно купить два радиатора без обвязки, и то не самых лучших.
Ей стало жарко в пальто. Она расстегнула верхнюю пуговицу, подождала, пока в ушах перестанет шуметь, и пошла вниз, аккуратно ставя ногу на каждую ступеньку, потому что ступеньки в их подъезде были щербатые.
Ниже, на третьем этаже, у двери Антонины Васильевны лежал свёрнутый мокрый половик. Значит, опять. Антонина Васильевна жила прямо под ними и уже второй год водила Нину Петровну в свою ванную посмотреть на потолок. Ржавое пятно на побелке сначала было с ладонь, потом с тарелку, а к зиме приобрело форму материка, какой рисуют на школьных картах. Побелила Антонина Васильевна дважды. Пятно проступало сквозь известь, как будто потолок не соглашался молчать.
Квартира, откуда оно шло, досталась Виктору от родителей. Двухкомнатная, на четвёртом этаже пятиэтажки, с балконом и кладовкой, в которой тридцать лет стояли лыжи Ивана Павловича. Когда Ивана Павловича не стало, Зоя Дмитриевна сама переехала в однокомнатную поближе к поликлинике, а эту оформила на сына. «Живите, — сказала тогда, — только помните, чья это была квартира». Нина Петровна помнила. Она помнила даже, какие обои были при Зое Дмитриевне, с бежевыми ромбиками, и как свекровь поджимала губы, когда невестка сняла тяжёлые шторы.
Но стояки сами не помнили, чья это квартира. Стояки ржавели. Виктор в ноябре обмотал прорыв на кухне тряпкой и стянул хомутом, гордый, как хирург. Под раковиной с тех пор стояло ведро. В большой комнате, в третьей секции радиатора, по резьбе выступала бурая капля, набухала неделю, срывалась на подложенное полотенце. Полотенце Нина Петровна меняла по средам. Оно было уже не полотенцем, а тряпкой в серых разводах.
В феврале она пригласила Сергея Николаевича, старшего мастера из ЖЭКа, который знал их семью с тех пор, когда Виктор ещё носил усы. Сергей Николаевич пришёл после смены, в рабочей куртке. Он не стал ничего говорить, а просто ткнул отвёрткой в трубу под ванной. Труба крошкой осыпалась на плитку.
— Нина Петровна, это не ремонт, — сказал он тогда. — Это замена. Стояк на кухню, стояк в санузел и всю разводку по батареям. Пока не хлынуло к Антонине Васильевне уже не пятном.
Он сел за кухонный стол, раскрыл блокнот с масляными пятнами на обложке и за сорок минут составил смету. Материалы, работа бригады, вывоз старых труб. Итог вышел двести девяносто семь тысяч четыреста рублей. Виктор прочитал, покряхтел, взял ручку и подписал внизу, где Сергей Николаевич указал место пальцем. Четырнадцатое февраля. Нина Петровна запомнила дату, потому что подумала: вот, подарок ко дню влюблённых, трубы.
Работы начнутся, когда закончится отопительный сезон, около двадцатого апреля. Предоплата тридцать процентов, до пятого числа. Остальное по факту. У неё лежало триста десять. Свободных, без единого долга.
Она пришла в школу за двадцать минут до звонка и села в учительской у окна.
— Ты чего белая? — спросила Галина Аркадьевна, учитель химии, ставя перед ней стакан с чаем. — Я на стол бумажки положила, а сама вижу, у тебя лицо, как у контрольной по алгебре.
— Витя хотел отдать Ларисе двести девяносто тысяч.
— Из тех самых?
— Из тех самых.
Галина Аркадьевна тихо присвистнула. Она была старше Нины Петровны на четыре года, овдовела рано и относилась к чужим мужьям с научным интересом.
— И что ты?
— Отклонила. Сидит дома, как побитый.
— Ну и правильно отклонила. Лариса, это которая маникюрный аппарат покупала?
— Аппарат, — кивнула Нина Петровна. — Потом ткани, потом курсы, потом полотенца для интернет-магазина. Ящики до сих пор в коридоре у Зои Дмитриевны, она об них колени бьёт. Потом «оборудование», что за оборудование, никто не знает.
Она достала из сумки тетрадь в клетку, обёрнутую в коричневую бумагу. Домашнюю бухгалтерию Нина Петровна вела двадцать три года, с тех самых пор, как перестали давать талоны и начались цены. Доходы слева, расходы справа. Коммуналка, лекарства, лыжи Виктору, ботинки, тетради школьникам, которым родители не купили. На последних листах, отдельной колонкой, шли записи «Ларисе». Нина Петровна всегда ставила рядом только дату и сумму, без пометок. Виктор, отдавая деньги, рассказывал ей потом, виновато, вполголоса, и она записывала.
Она провела пальцем по столбику.
— Триста восемьдесят четыре тысячи за шесть лет. Это только то, что я знаю.
— Господи, Нина, — сказала Галина Аркадьевна. — Ты чего молчала?
— Молчала, потому что это его сестра. И потому что мы обходились. А сейчас не обойдёмся. Гал, у меня труба под ванной крошится, а она мне про налог.
Прозвенел звонок. Галина Аркадьевна сжала ей локоть и ушла к своим девятым. Нина Петровна допила чай, который остыл, и пошла в класс.
На четвёртом уроке в десятом «Б» она разбирала «Ионыча». Стёпа Ковалёв, вечно спорящий на задней парте, вдруг спросил:
— Нина Петровна, а почему Старцев такой стал? Он же нормальный был.
Она подумала.
— А как ты думаешь?
— Ну, его просто затянуло, — сказал Стёпа. — Он сначала соглашался на мелочи, потом на большее. А потом уже поздно.
— Запиши это, — сказала Нина Петровна. — В сочинение. Только своими словами и с примерами из текста.
Она сама удивилась тому, как бодро прозвучал её голос.
Виктор пришёл в начале седьмого, тихий, с пакетом ряженки из магазина возле завода. Он всегда покупал ряженку, когда чувствовал вину. Нина Петровна варила гречку, на сковороде шипели котлеты. Она не оборачивалась, слышала, как он снимает ботинки, ставит их рядом, слишком аккуратно, носками к стене.
Они сели ужинать молча. Виктор ел медленно, разглядывая гречку, будто искал в ней подсказку. Она положила ему ещё котлету. Он взял.
— Я думаю, ты неправа, — сказал он вдруг, когда они допивали чай.
— Скажи почему.
— Ну ей правда тяжело. Она одна. Без мужа. Снимает квартиру. У мамы пенсия небольшая, тоже ей помогает, а Ларка… Ларка живая, ей хочется что-то сделать.
— Что она хочет сделать?
— Ну… дело. Своё.
— Витя, я спрашиваю какое.
— Нина, я не бухгалтер, чтобы знать!
— А деньги отдавать готов, как бухгалтер.
Он замолчал. В коридоре зазвонил его телефон. На экране высветилось «Мама». Виктор вздрогнул, будто его позвали не по имени.
— Возьми, — сказала Нина Петровна.
Он ушёл в прихожую. Нина Петровна не подслушивала, ей и не нужно было. Голос Зои Дмитриевны пробивался сквозь трубку и стены, требовательный, звонкий, с той особой стальной нотой, какая бывает у людей, привыкших, что им уступают.
— Витя, ты что, совсем? Ларочка мне звонила, рыдает! Ей деньги нужны, сказали, до пятнадцатого, а ты что, жене доложился? Почему у неё какие-то права? Ты ей что, мальчик? Мы тебе квартиру…
Виктор попытался вставить слово. Не вышло. Нина Петровна встала, вытерла руки о полотенце и вышла в коридор. Она молча взяла телефон из его ладони. Он не сопротивлялся.
— Зоя Дмитриевна, здравствуйте.
Сначала в трубке было тихо, потом свекровь набрала воздуху.
— Ты кто такая, чтобы решать, кому моей дочери помогать? Явилась, тридцать лет назад, с одним чемоданом, и теперь командуешь? Мы с Иваном вам квартиру отдали! Ты в ней пришлая, Нина, понимаешь? Пришлая!
— Квартиру Иван Павлович и вы оформили на Виктора, я это помню, — сказала Нина Петровна тем голосом, каким делала замечания на педсоветах, когда не хотела, чтобы её перебивали. — Я в ней живу тридцать один год. Я не отказываю Ларисе. Я отказываюсь отдавать деньги, которые лежат на трубы и радиаторы. Это разные вещи.
— Трубы подождут! А человеку жить надо!
— Пусть Лариса покажет бумагу о налоге. Я сама поеду с ней в инспекцию, если понадобится.
— Ах, поедешь ты! — Голос свекрови задрожал, но не от слёз, а от возмущения. — Ты нам бухгалтерию тут устроила! Финансовый контроль! Мой сын зарабатывает, а решает не он! Ты на семью счёт выставляешь!
— Зоя Дмитриевна, я вам сейчас ничего не выставляю. Я предлагаю посмотреть бумагу.
— Не хочу я на твои бумаги смотреть!
Связь оборвалась. Нина Петровна вернула телефон Виктору. Тот держал его как чужую вещь.
— Зачем ты так? — спросил он.
— Как?
— Ну… она старая. Ей восемьдесят два.
— Я не повысила голос, Витя. Ни разу.
— Ты сказала «бумагу».
— Я сказала «бумагу». Потому что всё остальное я уже сказала тебе утром.
Она прошла на кухню, достала из ящика стола прозрачную папку с завязками. Достала смету, расправила на клеёнке, придвинула к нему.
— Посмотри.
— Я видел.
— Посмотри на подпись.
— Ну моя.
— Четырнадцатое февраля. Сегодня двенадцатое марта. За двадцать шесть дней ты подписал, что этот дом надо чинить, и попытался унести деньги на этот ремонт.
— Я думал, ты ещё наберёшь до апреля, — сказал Виктор. — У тебя же премия каждый квартал.
— Следующая в июне. А предоплата пятого апреля.
Он поднял на неё глаза. Такие глаза бывают у собак, которым говорят «нельзя», и они правда не понимают, почему нельзя, ведь только что было можно.
— Я хотел, чтобы всем было хорошо, — сказал он.
— Витя, у нас на четвёртом этаже течёт труба. У Антонины Васильевны на третьем потолок в ржавых разводах. Ей семьдесят девять лет, она вторую зиму подставляет тазик. Кому из нас сейчас хорошо?
Он не ответил. Она собрала посуду в раковину, включила воду. Вода шумела, как обычно. Только теперь Нина Петровна слушала её иначе, с тревогой, как слушают дыхание больного.
В воскресенье Виктор с утра отправился в гараж. Он ходил туда каждый раз, когда дома становилось тесно, и чинил то, что не сломано. Нина Петровна в это время пикировала перец. Она рассаживала слабые проростки по отдельным стаканчикам, подсыпала землю, придавливала ложкой у корней. Земля пахла сыростью и чем-то живым, и на несколько минут в кухне становилось спокойно.
Звонок в дверь раздался в двенадцатом часу. Два коротких, один длинный. Так звонила только Лариса.
Золовка стояла на площадке в светлом пальто, с сумочкой на локте и пакетом мандаринов. Пакет она держала перед собой, как пропуск. Лицо у неё было бледное, глаза припухшие, помада положена аккуратно. Нина Петровна отметила про себя: плакала перед зеркалом, а не после.
— Нина, я к тебе как к женщине, — сказала Лариса. — Пустишь?
Нина Петровна отступила. Лариса прошла на кухню, поставила мандарины на стол, села на Витин табурет. Огляделась. Взгляд её задержался на стаканчиках с рассадой.
— Ты всё ещё возишься со своей зеленью.
— Со своей, — согласилась Нина Петровна. — Чай будешь?
— Не до чая. Я третью ночь не сплю.
Нина Петровна поставила чайник всё равно. Ей надо было занять руки, а Ларисе получить паузу. Пауза Ларисе была нужна. Она поправила волосы, вздохнула, положила ладони на клеёнку.
— Мне хозяйка сказала, что съезжать придётся. Она подняла плату, а у меня нечем. И налог. Всё сразу. Я у Вити просила, он ведь мне брат, а ты его… ну, ты понимаешь. Ты женщина сильная, ты хозяйка. А я одна. Мне некому больше.
— Хозяйка подняла плату, и налог, — повторила Нина Петровна. — Это одно и то же?
— Что?
— Съезжать и налог. Ты Вите говорила, что налог надо платить до пятнадцатого, иначе штраф и блокировка. Теперь хозяйка. Мне надо понять, куда идёт двести девяносто тысяч. На аренду или на налог.
— И на то, и на другое, — быстро сказала Лариса. — Сразу.
— Сколько плата за квартиру?
— Двадцать две.
— Тысячи в месяц?
— Ну да.
— Значит, двести девяносто хватит на тринадцать месяцев. Странно. Хозяйка просила за тринадцать месяцев вперёд?
Лариса открыла рот, закрыла. Губы у неё дёрнулись.
— Ты что, допрашиваешь меня?
— Я спрашиваю, Лара. Четыре года не спрашивала. Ни про аппарат для маникюра, ни про ткани, ни про полотенца.
— Ты считала?
Нина Петровна не ответила. Лариса, кажется, решила, что этого достаточно, и вдруг заговорила быстро, горячо, глотая окончания. Что она всю жизнь старается, а ей не дают. Что мужа у неё нет, а ребёнка Бог не дал, и что ей никто не помог, кроме брата, и что брат обязан. Слово «обязан» она повторила трижды, каждый раз на полтона выше.
— У нас есть семейный долг, — сказала она. — Не выдумки, не твои тетради. Он настоящий. Брат сестре. Ты не знаешь, потому что у тебя брата нет.
— Брата нет, — согласилась Нина Петровна. — Но есть сестра. Она живёт в другом городе, у нас двое племянников, и мы уже двадцать лет друг другу ничего не должны, кроме поздравлений. Мне кажется, мы поэтому и не ссорились.
— Вот ты и показала, какая ты, — прошипела Лариса.
— Какая?
— Расчётливая. Считаешь всё до копейки. Вам что, батареи дороже человека?
Нина Петровна села напротив. Впервые за разговор она посмотрела золовке прямо в глаза. Глаза у Ларисы были Витины, серо-голубые, с тёмным кольцом. Странно и больно было видеть в них такую чужую жёсткость.
— Батареи нам с Витей ещё десять зим греть, — сказала она. — А человеку, если он просит на дело, можно рассказать про это дело. Я не прошу большего, Лара. Название. Номер. Что ты будешь делать и когда.
Лариса встала, схватила сумочку. Помада на её губах побелела по краям.
— Мама права. Ты пришлая. Как была чужая, так и осталась.
— Тридцать один год, — тихо сказала Нина Петровна. — Долго иду.
Хлопнула входная дверь. Мандарины остались на столе, рыжие, аккуратные, будто из магазина. Нина Петровна долго смотрела на них. Потом отнесла в комнату свекрови, то есть в бывшую комнату свекрови, которую они называли «гостевой», и высыпала в вазу. Не выбрасывать же. Пусть лежат.
Вечером Виктор вернулся из гаража с руками в машинном масле и с виноватой улыбкой.
— Ларка заходила? Мне мать звонила.
— Заходила.
— И что?
— Ничего. Мандарины оставила.
Он снова улыбнулся, на этот раз с надеждой. Нина Петровна подумала, что у него так устроено лицо, оно всё время просит: только не сердись, пожалуйста, только чтобы всё осталось как было. Она подала ему полотенце.
Через четыре дня, поздно вечером, когда Виктор мылся в ванной, на кухонном столе завибрировал его телефон. Он лежал экраном вверх, подключённый к зарядке, и светился. Нина Петровна не искала. Она просто вытирала со стола крошки и увидела строчки, крупные, сжатые в прямоугольник.
«Магазин «Снежный Путь». Уважаемый Виктор Иванович! Вы указаны контактным лицом по договору рассрочки № 4471. Платёж 8 075 рублей по договору Ларисы Ивановны К. просрочен на 7 дней. Просим передать информацию заёмщику или погасить задолженность».
Она прочла один раз. Потом ещё раз, медленно, как читают диктант, чтобы не пропустить букву. Потом сфотографировала экран своим телефоном. Руки двигались сами. Она заметила, что делает это спокойно, и удивилась. Внутри же было ровно и пусто, как в комнате после отъезда гостей.
Она взяла свой телефон и вошла в социальную сеть, куда Лариса выкладывала все свои дни: чашки с кофе, закаты, надписи на розовом фоне. Три недели назад там появилась фотография. Лариса стояла у большого зеркала в магазине, в лиловом горнолыжном комбинезоне с белыми полосами на рукавах. Подпись сияла: «Ну как вам? Скоро в горы!» Внизу, в углу снимка, виднелась табличка «Снежный Путь. Одежда для гор».
Нина Петровна открыла сайт магазина. Комбинезон «Норд-Хилл Про», модель «Вершина», нашёлся быстро. Девяносто шесть тысяч девятьсот рублей. Рассрочка на двенадцать месяцев.
Она положила телефон на стол. Из ванной доносилось шумное пение воды. Виктор мылся долго, он всегда мылся долго, когда переживал.
Нина Петровна достала из ящика бумагу, ручку, и записала: 96 900. 8 075 в месяц. Просрочка 7 дней. И ниже: «Налог. Развитие». Слова она написала в кавычках.
Ему она ничего не сказала. Ни в тот вечер, ни на следующий день. Она знала, что будет, если сказать. Виктор побледнеет, потом замрёт, потом наденет куртку и позвонит сестре из подъезда, чтобы не расстраивать жену. Не из подлости. Просто у него так устроены руки: они сами тянутся набрать номер.
В субботу утром они поехали на строительный рынок. Рынок называли просто «Стройдвор», и был он огромным, продуваемым, с рядами железных ангаров, где пахло мокрым цементом и краской. Нина Петровна надела тёплые ботинки и старую куртку, в сумку положила блокнот, рулетку и калькулятор. Виктор нёс пакет и молчал.
— Мне сегодня надо цены на бимет посмотреть, — сказала она ему у входа. — Ты со мной, как переводчик.
— Какой переводчик?
— С продавцовского на человеческий.
Он неожиданно усмехнулся. Первый раз за две недели.
Сергея Николаевича они встретили у павильона с сантехникой. Он стоял с брезентовой сумкой у прилавка и спорил с продавцом о цене на муфты.
— Нина Петровна! Витя! Вот повезло. Давайте я вам со скидкой устрою.
— Мы только смотрим, — сказала она.
— Смотрите, смотрите. — Он вытащил из кармана карандаш и начал показывать на прайс. — Значит, так. Радиаторы вот эти, биметаллические, по двенадцать секций в большую комнату, по восемь в малую, по шесть на кухню. Не берите самые дешёвые, они по швам расходятся. Возьмёте эти, а разводку мы поставим полипропиленовую, а стояки металлопластик не надо, я вам пропилен посоветую. У нас в четвёртом подъезде ставили, четыре года стоит.
Он говорил быстро и ясно, как человек, который двадцать пять лет ходит по чужим подвалам. Нина Петровна записывала. Виктор стоял позади и смотрел на цены. На лице у него проступало то странное выражение, которое бывает у людей при виде чужих денег: изумление и стыд.
— Ты как в аптеке считаешь, — сказал он, когда она вычислила разницу по секциям на трёх радиаторах.
— А как надо?
— Не знаю. Я привык на глаз.
— На глаз ты можешь болванки на станке отличать. А деньги надо с карандашом.
Сергей Николаевич хмыкнул и отвернулся к прилавку, чтобы не мешать.
Продавец записал их данные. Нина Петровна внесла аванс в пятнадцать тысяч, чтобы придержать цену до конца месяца. Расплатилась своей картой, Виктор смотрел, как продавец подаёт терминал. Смотрел долго, не отводя глаз.
— Значит, так, — сказал Сергей Николаевич, когда они вышли из павильона к машине. — Бригада моя, Петровы, два брата. Сроки такие. Как только в подвале закроют сезон, двадцатого, ну двадцать второго, я вам воду перекрываю. Предоплата пятого апреля, тридцать процентов, как договорились. У вас всё в порядке с деньгами?
— В порядке, — сказала Нина Петровна.
Виктор смотрел на носки ботинок.
— Ну и хорошо, — сказал Сергей Николаевич. — Тогда в субботу увидимся. Я слышал, Витю награждают.
— В четверг вручение на заводе, — сказал Виктор. — А в субботу дома посидим. Немного народу. Мама, Лара, Геннадий Львович с женой. Я тебя, Серёга, как раз хотел позвать.
— Приду. С пирогом от жены.
— Не надо с пирогом, — быстро сказала Нина Петровна. — У меня свои. Приходите просто.
Когда Сергей Николаевич отошёл, Виктор поднял голову.
— Нин, а ты его зачем на обед?
— Ты его зовёшь.
— Я зову, потому что мы друзья.
— Вот и хорошо, — ответила она.
В четверг Виктору вручили на заводе Почётную грамоту, нагрудный знак и конверт с премией. Тридцать пять лет безупречного труда, как написал директор в приказе. Виктор вернулся домой при галстуке и сияющий, как ребёнок с ёлки. Нина Петровна встретила его пирогом, она пекла вечером, чтобы не выбрасывать тесто, и обняла крепко, до хруста в спине. Он достал конверт, положил на комод.
— Это тебе.
— Оставь пока. Потом посмотрим.
Он замялся и убрал конверт в шкаф. Впервые за много лет Нина Петровна отметила: не сунул в карман куртки.
Праздничный обед решили устроить в субботу, в три часа, в большой комнате. Нина Петровна встала в семь. Она заквасила тесто для пирогов с капустой и с яйцом, поставила холодец, потому что холодец должен стоять ночь, но она вчера не успела и делала утром, на скорую руку. В духовке томилась курица с картошкой. Салаты резала Тамара Юрьевна, жена Геннадия Львовича, которая приехала пораньше, чтобы помочь. Женщина она была лёгкая, сдобная, с пышной причёской, из тех, кто в любой кухне становится хозяйкой на два часа и никому не мешает.
— Нин, а у вас батарея в комнате подтекает? — спросила Тамара Юрьевна, выйдя из большой комнаты с полотенцем в руках. — Я там смотрю, полотенце подложено.
— Подтекает, — сказала Нина Петровна. — Скоро меняем.
— Слава Богу. А то сидеть за столом и ждать, когда на скатерть капнет. У нас тоже раньше было. Гена сам менял, две ночи не спал.
— У нас бригада будет.
— Правильно. Мужчины ведь сами не умеют.
Нина Петровна улыбнулась, хотя внутри у неё что-то сжалось. Она вспомнила Виктора с хомутом на трубе. Он умел многое. Не умел лишь одного.
Ближе к обеду он вошёл в кухню, причёсанный, в белой рубашке. Ворот был чуть тесноват, он растягивал его пальцем.
— Нин, — сказал он шёпотом. — Мама с Ларой придут.
— Я знаю. Ты звал.
— Только не начинай при людях. Пожалуйста.
Нина Петровна вытерла руки. Она посмотрела на него внимательно, как смотрят на ребёнка, которого отпускают в первый раз одного в магазин.
— Я не начну. Я отвечу, если начнут.
— А если начнут?
— Тогда услышишь.
Он кивнул, вздохнул и ушёл расставлять стулья.
Оставшись одна, Нина Петровна подошла к секции над книжными полками. Там, между томами и справочником по орфографии, лежала прозрачная папка. В ней были смета с подписью Виктора, распечатка сообщения магазина, копия страницы Ларисы с датой и два листа из банковского приложения: перевод, отклонённый двенадцатого марта. Она не собиралась класть эти бумаги на стол. Она собиралась вовсе их не доставать. Но положила на полку, потому что знала цену тишины: есть такая, которую покупают, и есть такая, которой платят.
Первыми пришли Геннадий Львович и Тамара Юрьевна. Геннадий Львович был начальником цеха, где работал Виктор, человек грузный, неторопливый, в костюме, который сидел на нём, как форма. Он вручил хозяину коробку с электрическим самоваром и торжественно пожал руку. Потом появился Сергей Николаевич, чисто выбритый, в клетчатой рубашке под пиджаком. Он принёс букет тюльпанов и поставил на подоконник рядом с перцами.
Зоя Дмитриевна и Лариса пришли в четверть четвёртого, вместе, под руку. Свекровь была в тёмном платье с брошью, в тёплом платке. Спину держала прямо, как всегда, подбородок вперёд. Лариса шла за ней в новом светлом пуховике и в сапожках на каблуке. Взгляд у неё был колючий, Нине Петровне она кивнула коротко, как чужой.
— Здравствуйте, Зоя Дмитриевна, — сказала Нина Петровна.
— Здравствуй, — сказала свекровь, не глядя, и прошла мимо, как мимо вешалки.
Она сразу сунула Виктору букет гвоздик, поцеловала в лоб, оглядела рубашку.
— Тесная. Я говорила, надо было брать сорок пятый ворот.
— Мам, нормально.
— Нормально. Всё у тебя нормально.
Сели за стол в четыре. Виктор посередине, по правую руку мать, по левую Геннадий Львович. Нина Петровна села с краю, ближе к кухне, чтобы вставать. Напротив оказалась Лариса, рядом с Сергеем Николаевичем. Стол ломился. Курица, холодец, пироги горкой, салат с крабовыми палочками, солёные грибы, огурцы, морс в кувшине. Геннадий Львович поднял стакан с компотом.
— Значит, так. Виктор Иванович. Тридцать пять лет на одном месте. Ни одного прогула. Ни одного брака, за который стыдно. Я тебя знаю с тех пор, как ты в цех пришёл с усами и в ботинках на два размера больше. Когда у нас на линии встало, ты сутки не уходил. Грамота твоя честная. За тебя.
Все чокнулись. Виктор покраснел до ушей. Нина Петровна улыбнулась ему через стол, и он улыбнулся в ответ, растерянно и счастливо.
— А я скажу, — поднялась Зоя Дмитриевна. Она встала медленно, держась за спинку стула. — Мой сын золотой человек. Он никогда никому слова плохого не сказал. Руки у него золотые. Только вот руки эти иногда связывают. Как ребёнка.
Тамара Юрьевна замерла с вилкой у рта.
— Мама, — тихо сказал Виктор.
— Что «мама»? Я про тебя. Чтоб тебя люди знали. Ты сыну своему скажи, Нина, — повернулась она к невестке, — что он мужчина. Что он вправе своей сестре помочь без разрешения. Что деньги в семье не тебе одной принадлежат.
Сергей Николаевич перестал жевать. Геннадий Львович отставил стакан. За окном во дворе кто-то хлопнул дверцей машины, и хлопок отозвался в комнате, как выстрел в лесу.
— Зоя Дмитриевна, — начала Нина Петровна.
— Нет, ты послушай! — Свекровь вдруг заговорила без крика, но так, что ложки замерли. — Мы для вас всё сделали. Квартиру отдали. И теперь вы нас прогоняете. Дочери родной шесть лет помощь. Мой сын помогал, потому что он человек. А теперь пришла женщина, тетрадочку завела, и в ней колонки. Финансовый контроль установила. Так не бывает в семье.
— Мам, не надо, — сказала Лариса, но так, чтобы все услышали, что она не настаивает.
— Надо! Пусть знают. Витя, скажи людям.
— Что сказать? — спросил он хрипло.
— Что твоя жена ходит по банкам да отказывает в переводе сестре. Что деньги, которые ты заработал, лежат у неё под замком. Что ты у нас теперь безденежный.
Лариса поставила вилку. Голос у неё дрожал, но в дрожи слышалась привычная сила, которую она много раз проверяла.
— Простите, Тамара Юрьевна, Геннадий Львович. Это, конечно, не место. Но я уже не могу молчать. Нина Петровна, строгая учительница, моего брата держит на поводке. Он мне перевести не может без её разрешения! Она выставила родного брата нищим перед чужими людьми.
Пауза длилась, наверное, секунд десять. Нина Петровна слышала тиканье настенных часов, слышала, как Тамара Юрьевна тихонько пододвигает к себе сумочку, как на кухне капает из крана. Слышала своё сердце. Оно билось отчётливо, но не быстро.
— Можно, я отвечу? — спросила она.
— Отвечай, — бросила Зоя Дмитриевна. — Пришлая.
Нина Петровна встала. Она не стала подходить к Зое Дмитриевне, а прошла вдоль стены к секции, достала прозрачную папку и вернулась к столу. Положила её перед собой. Не открыла сразу.
— Я не хотела этого. Я обещала Вите, что не начну. Но раз начали, я скажу. Только спокойно, ладно? И вы, Зоя Дмитриевна, пожалуйста, тоже.
Она достала первый лист.
— Это смета на замену стояков и радиаторов в нашей квартире. Составлена четырнадцатого февраля Сергеем Николаевичем, старшим мастером. Итог двести девяносто семь тысяч четыреста рублей. Внизу подпись. Чья?
Она протянула лист Геннадию Львовичу. Тот прочитал, покряхтел, поднёс поближе к глазам.
— Виктор Иванович. Подпись Виктора.
— Дата?
— Четырнадцатое февраля.
— Спасибо, — сказала Нина Петровна. Геннадий Львович передал лист Сергею Николаевичу, тот кивнул, не поднимая глаз.
— Двенадцатого марта Витя хотел перевести Ларисе двести девяносто тысяч. Из трёхсот десяти, что у нас есть на ремонт. Остальное осталось бы на счёте — двадцать тысяч. Это не хватило бы на два радиатора.
— Я объясню, — вскинулась Лариса. — Это налог!
— Лара, какой налог?
— Ну налог. На деятельность.
— Какую?
— Ты что, при людях допрос устраиваешь?
— Ты при людях сказала, что я выставила твоего брата нищим, — спокойно ответила Нина Петровна. — Мне тоже надо при людях сказать, в чём дело. Я спрашиваю. Какая у тебя деятельность? Какой номер ИП? Когда открыла? Сколько налога нужно платить в месяц и кому?
Лариса молчала. На скулах у неё выступили красные пятна.
— Сообщение, — сказала Нина Петровна и достала второй лист. — Десять дней назад магазин «Снежный Путь» прислал Вите на телефон уведомление. Читаю. «Вы указаны контактным лицом по договору рассрочки номер четыре тысячи четыреста семьдесят один. Платёж восемь тысяч семьдесят пять рублей по договору Ларисы Ивановны К. просрочен на семь дней».
Тамара Юрьевна закрыла рот ладонью.
— Это горнолыжный комбинезон, — продолжила Нина Петровна. — Модель «Вершина». Девяносто шесть тысяч девятьсот рублей. На двенадцать месяцев. Лариса выложила фотографию в примерочной. Подпись была: «Скоро в горы».
Она положила распечатку на стол, ближе к Зое Дмитриевне.
— Я не хожу по чужим телефонам. Сообщение пришло на телефон Вити, и он лежал на кухонном столе. Он светился. Если и есть что стыдное, то не в том, что я его прочла.
— Ты копалась! — Лариса вскочила. Пуховик соскользнул с плеча стула и мягко упал на пол. — Ты залезла в чужой телефон!
— Лара, сядь, — тихо сказал Сергей Николаевич.
— Не буду! Мам, скажи ей!
Но Зоя Дмитриевна не смотрела на дочь. Она читала распечатку, и на лице её проступало что-то, чего Нина Петровна раньше не видела. Не гнев. Растерянность. Старая женщина сглотнула, провела пальцем по строчкам, будто хотела стереть.
— Ларочка, — сказала она. — Это правда?
— Мама, я хотела отдать. Я собиралась вернуть Вите. Я всего лишь хотела поехать в горы с девчонками, мне врач сказал, нужен воздух.
— Врач, — повторила свекровь. Помолчала. Подняла голову. Растерянности как не бывало, глаза её снова стали жёсткими, но повернулись почему-то не к дочери. К невестке. — Ну и что? Ну хотела дочь отдохнуть. Она у меня одна. Ты, Нина, не о том говоришь. Она сестра. Ей нужно было. Ей надо жить, а не в трубы смотреть. Мы тут не про костюмы, мы про семью.
— Про какую, Зоя Дмитриевна?
— Про ту, где брат сестре помогает. Семейный долг, Нина. Ты слов таких не знаешь.
— Знаю, — сказала Нина Петровна. — Я двадцать лет преподаю русский язык. Долг бывает разный. Бывает тот, который берёшь по своей воле и отдаёшь. А бывает, когда тебе говорят, что ты должен, и не говорят кому и за что. Второй долг я пока не поняла.
Зоя Дмитриевна открыла рот, но ответить не успела.
— Позвольте мне, — сказал Сергей Николаевич.
Он отложил вилку, промокнул губы салфеткой, аккуратно положил её на край тарелки и повернулся к Виктору. Все замолчали. Сергей Николаевич говорил негромко и без выражения, как человек, привыкший объяснять жильцам, почему у них потекло.
— Витя, смету я составлял. Я стоял рядом, когда ты подписывал. Помнишь, что я тебе сказал? Стояк на кухне держится на честном слове. Я в прошлом году в соседнем подъезде людям потолки менял на трёх этажах, потому что один сорвало. У Антонины Васильевны под тобой пятно уже с тарелку, а к лету будет с простыню. Ты знаешь, что такое, когда по стояку идёт горячая вода на всех этажах, как в трубе? Тебе это надо?
— Сергей, я…
— Погоди. Я тебя двадцать лет знаю. Ты мужик хороший, не жадный. Ты просто отказывать не умеешь. Но ты сначала за свой дом отвечай, а потом уже спонсируй чужие капризы. Я так думаю. А сестре помогай, коли надо. Только чтоб она сама могла сказать, на что. И чтобы это была не рассрочка на комбинезон.
— А ты кто такой, чтобы нам указывать?! — Зоя Дмитриевна поднялась с места. Платок сполз на плечи. — Ты в наш дом пришёл гостем!
— Я гость, — согласился Сергей Николаевич. — Но труб ваших я видел. Больше, чем вы.
Лариса схватила пуховик. Голос её сорвался.
— Мам, пойдём отсюда. Пойдём. Я не буду это слушать!
— Пойдём, — сказала Зоя Дмитриевна. — Одевайся.
Она обернулась к сыну. Виктор сидел, опустив голову, вцепившись в скатерть.
— Витя, ты выбирай. Мать или эту.
— Мам, сядь, — выговорил он.
— Нет. Ты слышал. Ноги моей.
Лариса у порога обернулась, лицо её было пунцовым.
— Ты пожалеешь, — бросила она Нине Петровне.
— Возможно, — ответила та.
Дверь хлопнула. В подъезде отдалённо простучали каблуки. Потом стихло, и стало слышно, как в кухне из крана падают капли, ровные, как метроном.
Гости не двигались. Тамара Юрьевна первой пошевелилась. Она тихо встала, взяла у Нины Петровны из рук папку, положила на стол, а руку её сжала двумя своими тёплыми ладонями. Ничего не сказала.
— Так, — сказал наконец Геннадий Львович. Он откашлялся. — Пирог у вас, Нина Петровна, отменный. С капустой. Давно такого не ел.
Все выдохнули, кто-то нервно засмеялся. Нина Петровна разрезала пирог. Руки у неё двигались чётко, и она вдруг обратила внимание, что нож ходит ровно, как по линейке. Она положила по куску каждому, Виктору последнему. Он взял тарелку двумя руками и не стал есть.
Гости ушли в седьмом часу. Тамара Юрьевна помогла унести посуду, шепнула в прихожей «Держись, дорогая», Геннадий Львович пожал Виктору руку дольше обычного. Сергей Николаевич надел куртку молча, перед самой дверью повернулся к Нине Петровне.
— Двадцать второго, — сказал он. — Вода будет перекрыта в восемь утра. Предоплату не забудьте.
— Не забуду, — ответила она.
Виктор сидел в комнате на краю дивана, в той самой белой рубашке. Ворот он расстегнул, галстук висел на спинке стула. Нина Петровна собрала посуду, сложила в раковину. Долго терла кастрюлю губкой, хотя кастрюля была чистая. Услышала за спиной шаги.
— Я вытру, — сказал он.
Она подала ему полотенце. Он взял тарелку, стал вытирать её медленно, кругами. Потом ещё одну. На третьей остановился.
— Она мне мать.
— Я знаю, Витя.
— Ты могла бы наедине.
— Я десять дней предлагала наедине. Ты обещал поговорить с Ларисой. Ты не поговорил.
— Я не знал, как.
— Я знаю.
Он поставил тарелку в шкаф. Взялся за следующую. Вода шумела. За окном во дворе кто-то выбивал ковёр, глухо, размеренно, как будто кто-то стучал в закрытую дверь.
— Она не простит, — сказал он.
— Может, и нет.
— Ты думаешь, я слабый?
Нина Петровна выключила воду. Повернулась к нему, вытерла руки о фартук.
— Я думаю, что тебе шестьдесят лет, и ты первый раз за всю жизнь услышал, как за тебя ответил кто-то другой, при людях, и это не мама. И тебе неловко. И это нормально.
— Мне стыдно.
— Стыдно тоже нормально.
Он потёр лицо ладонями. Потом полез в задний карман брюк, достал зарплатную карту и положил её на стол, прямо на клеёнку рядом с солонкой. Пластик негромко щёлкнул.
— Возьми, — сказал он. — Пусть у тебя будет. А то я… я опять что-нибудь.
— Витя, я для этого не говорила.
— Я знаю. Возьми.
Она смотрела на карту. Ей хотелось сказать много: что не надо так, что дело не в контроле, что она не хотела держать его на поводке, как выразилась Лариса. Но она знала, что если скажет «не надо», он снова уйдёт на две недели в гараж, а деньги снова будут утекать по узким ручейкам. Она взяла карту, повертела в пальцах и положила в карман фартука.
— Хорошо. Пока так. А там посмотрим.
Он кивнул. Ушёл в комнату. Нина Петровна осталась на кухне. Батарея в большой комнате продолжала подтекать, она слышала это по гулкому шлепку. Третья секция, полотенце. Она пошла и поменяла полотенце, хотя была суббота, а не среда.
Двадцать второго апреля в восемь утра в подъезде выключили воду. Пришли братья Петровы, оба лет по сорок, молчаливые, в одинаковых синих комбинезонах. Один привёз на тележке новые радиаторы в плёнке, другой втащил длинные пластиковые трубы. Сергей Николаевич пришёл проверить, встал у двери с планшетом и смотрел, как вскрывают пол.
Старый стояк вынули за час. Он лежал на газете в прихожей, тяжёлый, чёрный, в бурой чешуе. Один из братьев распилил кусок, чтобы показать разрез. Сергей Николаевич поднёс его к свету.
— Гляди, Витя. Стенка с копейку. Ещё бы неделя-две, и ты бы по нему воду в доме не удержал.
Виктор смотрел на разрез и молчал. Потом взял у брата пилу и без слов принялся помогать. К обеду у Нины Петровны во рту стоял привкус ржавчины, в комнатах было пыльно, холодно и пусто. Но труба под ванной, всегда сырая, наконец была сухой. А к вечеру, когда сдали работу и включили воду, из новых блестящих батарей послышалось ровное бульканье.
Она стояла в большой комнате, положив ладонь на верх нового радиатора. Он был ещё не тёплым, только начинал набирать тепло. Из вежливости к соседям отопления в апреле не давали, и пробный пуск сделали на час. Она прижала руку плотнее и ощутила, как внутри просыпается ровный, глубокий жар.
Антонина Васильевна с третьего этажа поднялась на следующий день с банкой варенья.
— Пятно перестало, — сказала она. — Смотрела утром, сухо. Первый раз за два года.
Нина Петровна отдала ей часть оставшихся плиток, чтобы та заделала потолок.
Виктор с пятого мая стал приносить зарплату. Он не приносил её в конверте, приносил на карте, и каждый раз клал у солонки. Пятого и двадцатого. Раньше она узнавала о его доходах по табелю, теперь по уведомлению. «Зачисление. Заработная плата». Иногда он приходил домой раньше и говорил:
— Нин, там аванс пришёл.
— Вижу.
— Ты не думай, я себе на обед оставлю. Три тысячи.
— Оставь.
Он оставлял три тысячи наличными в бумажнике, в отделении для мелких купюр, и тратил на ряженку и проезд. Она знала, потому что он каждое воскресенье клал на стол чеки, аккуратно, стопочкой. Она не просила. Он сам. И в этой стопочке из кассовых лент было что-то от старательности отличника, который принёс дневник домой.
Зоя Дмитриевна не звонила. Ни в апреле, ни в мае. Виктор набирал мать сам, по воскресеньям, приносил ей продукты, и всякий раз возвращался молчаливым. Однажды он вернулся с банкой малинового варенья, поставил в кладовку, сказал:
— Мама передала. Для меня.
— Хорошо, — ответила Нина Петровна.
Она не притронулась к банке. Каждый раз, проходя мимо кладовки, думала, что варенье в тёмном стекле выглядит как записка, написанная не ей.
Вечерами он сидел у телевизора и смотрел футбол без звука. Она поймала себя на том, что ей его жалко, и на том, что жалость эта не отменяет ничего. Можно жалеть человека и всё равно не открывать перед ним счёт. Можно любить и держать оборону. Тридцать лет она считала, что это разные вещи, а вышло одно и то же.
Как-то в конце мая, разбирая карманы его куртки перед стиркой, она нашла свёрнутую вчетверо купюру. Три тысячи. Ту самую, из его аванса. Или не ту. Или новую. Она стояла над стиральной машиной, держа деньги двумя пальцами, и думала, как ей это понять. Он ведь мог просто забыть. Мог отложить на подарок матери. Мог собираться отдать сестре. Она положила купюру обратно в карман и промолчала. Этот вопрос у неё остался без ответа, как многие в те месяцы.
Перцы подросли. Нина Петровна пересадила их в горшки побольше, вынесла на застеклённую лоджию, где теперь было и светло, и не сквозило, потому что рамы Виктор недавно заново проклеил. В начале июня на самом крупном кусте раскрылся первый белый цветок, с жёлтой серединкой, будто крохотная звезда. Она наклонилась и долго на него смотрела. Цветок не знал про смету, про рассрочку, про пуховики и банки с вареньем. Он просто раскрылся, потому что пришло его время.
В воскресенье, в начале июня, около семи вечера, на кухонном столе зазвонил телефон Виктора. На экране высветилось «Лариса». Он взял его двумя пальцами, как берут горячий уголёк, и посмотрел на жену.
Нина Петровна стояла у окна с лейкой. Она поставила её на подоконник.
— Бери, — сказала она. — Только включи громкую.
Он колебался секунду. Потом нажал зелёную кнопку и положил телефон на стол.
— Витя? — Голос Ларисы звучал ровно, почти дружелюбно. — Привет. Ты один?
— Мы вдвоём, Лар.
— А… ну ладно. Слушай, я по делу. У мамы лекарства. Врач выписал новые, дорогие. Она стесняется тебе сказать. Мне бы тысяч тридцать, ты знаешь, у меня самой сейчас…
Виктор поднял глаза. Нина Петровна взяла со стола блокнот, написала одно слово и подвинула ему: «Название».
— Лар, — сказал он. — Назови лекарство.
— Что?
— Название лекарства. Мы с Ниной завтра утром съездим в аптеку и сами купим. И завезём маме.
— Витя, а зачем в аптеку? Дай мне деньги, я куплю.
— Назови название, Лара.
В трубке повисла тишина. Слышно было, как где-то у Ларисы включён телевизор, и в нём кто-то смеётся.
— Ты теперь у неё на побегушках, да? — сказала Лариса совсем другим голосом, тонким, скрипучим.
— Лар, назови лекарство, — повторил Виктор. Голос у него дрогнул, но не сорвался.
— Я потом перезвоню.
Короткие гудки. Экран погас.
Виктор долго смотрел на чёрное стекло. Нина Петровна взяла лейку и полила куст перца, осторожно, под самый корень, чтобы не попало на цветок.
— А если у мамы правда что-то нужно? — спросил он.
— Тогда завтра с утра поедем в аптеку. Вместе. К девяти.
— А если Лара не назовёт?
Нина Петровна поставила лейку на место, вытерла руки о фартук и посмотрела на телефон, который лежал экраном вниз.
— Тогда она перезвонит с другим. Разлей чай, Витя. Остынет.
