— Ты что, совсем о нас не думаешь? — мать стояла у кухонного стола, руки сложены на груди, глаза смотрели не на Катю, а куда-то в сторону, как будто уже всё решила про себя. — Деньги есть, чтобы по магазинам ходить, а помочь сестре не можешь.
— Мам, я себе блузку купила. Одну. — Катя поставила пакет на стул и почувствовала, как что-то внутри сжалось, как будто она снова семилетняя и объясняет, почему взяла печенье без спроса.
— Одну! Слышали мы это «одну». Лена третий месяц с Димой концы с концами не сводит, ребёнку зимние сапожки нужны, а ты «одну».
— Я знаю про Лену.
— Знаешь, а помалкиваешь.
Катя не ответила. Достала из холодильника воду, налила в стакан, выпила медленно, глядя в окно. За окном был двор с облезлой горкой и тремя скамейками, на которых никто не сидел. Город Привольск в ноябре выглядел именно так, как чувствовала себя Катя, серо, тихо, без обещаний.
— Я завтра получку получу, — сказала она наконец. — Разберёмся.
— «Разберёмся». — Мать повторила это слово с такой интонацией, будто оно означало что-то нехорошее. — Ты думаешь, я не вижу, как ты живёшь? Для себя. Только для себя. Нас растила, не думала о себе. А ты выросла, и всё, забыла.
Катя поставила стакан на стол. Пакет с блузкой стоял на стуле, светло-серая ткань чуть выглядывала из бумажных ручек. Она купила её два часа назад в маленьком магазине на Советской улице, долго держала в руках, примеряла у зеркала, чувствовала что-то похожее на радость, лёгкое, почти детское. Тысяча восемьсот рублей. Три смены в кафе «Уют», где она работала официанткой уже четвёртый год.
— Я пойду к себе, — сказала Катя.
— Иди. Иди к себе.
Она взяла пакет и прошла в свою комнату. Комната была маленькая, с узкой кроватью и столом, за которым она готовилась к занятиям в колледже. На стене висел календарь с природой, уже позапрошлогодний, она не меняла. Катя села на кровать, положила пакет рядом. Достала блузку, расправила на коленях. Хорошая была блузка. Мягкая, приятная на ощупь, с небольшими пуговицами у ворота. Такие носят женщины на работе в офисе. Катя про такую работу пока только думала.
Она сидела так минут десять. Потом убрала блузку обратно в пакет и задвинула его под кровать.
Есть она не пошла.
Ночью вспоминалось детство. Не всё подряд, а отдельными кусками, как бывает перед сном, когда голова устала, но ещё не отключилась.
Вот ей лет девять. Мать достаёт из шкафа куртку, синюю, с потёртыми рукавами. «Лена из неё выросла, тебе в самый раз». Куртка велика на два размера, плечи съезжают, рукава приходится подворачивать. В школе Маша Тихонова, соседка по парте, спрашивает: «Это же Ленина куртка?» Катя говорит, что нет, это её. Маша не верит, но больше не спрашивает.
Вот ей двенадцать. Лена идёт на день рождения к подруге, мать покупает ей новые джинсы и розовую кофту. Катя спрашивает, когда ей тоже купят что-нибудь новое. Мать отвечает: «Тебе и так всего хватает. Главное не одежда». Катя запоминает это. Главное не одежда. Потом ещё долго повторяет себе это как правило, когда в классе кто-нибудь приходит в чём-то красивом.
Вот ей пятнадцать. Лена поступает в медицинский колледж в Самаре, и родители собирают ей деньги на первый год. Откладывают со всей семьи, берут немного у бабушки. Катя не спрашивает, будут ли откладывать на неё. Уже знает ответ.
Вот ей семнадцать. Она устраивается на первую работу, посудомойкой в кафе, три раза в неделю по вечерам. Матери говорит, что хочет сама зарабатывать на карманные расходы, не обременять семью. Мать кивает, не переспрашивает. Часть денег Катя всё равно отдаёт домой, потому что отец тогда болел и не работал две недели. Это кажется правильным, само собой разумеющимся.
Под утро она провалилась в сон без сновидений. Когда проснулась, за стеной на кухне уже гремела посуда, мать варила кашу. Запах молочной гречки плыл под дверью. Катя лежала и слушала, как мать переставляет тарелки, что-то бурчит себе под нос, включает телевизор на новостной канал и сразу убавляет звук.
Привычный утренний шум. Иногда он успокаивал. Сегодня нет.
Катя встала, умылась, зашла на кухню. Мать стояла спиной, помешивала кашу.
— Доброе утро, — сказала Катя.
— Утро, — ответила мать, не оборачиваясь.
Катя налила себе чай, села за стол. Между ними висело вчерашнее, плотное, как туман над рекой в октябре. Мать поставила перед ней тарелку с кашей, ушла в комнату. Катя ела молча, смотрела в стол.
Потом взяла телефон и написала Лене: «Как вы там?»
Лена ответила быстро, она всегда отвечала быстро, когда писала младшая сестра: «Нормально. Артёмке нужны ботинки зимние, у Димы опять задержали. Сама понимаешь». Катя понимала. Дима работал на складе, его там держали и задерживали зарплату с завидной регулярностью, каждые два-три месяца. Лена об этом говорила с таким выражением, которое означало одновременно и раздражение, и привычку к этому раздражению.
«Сколько нужно?» — написала Катя.
«Ну, нормальные тысячи три хотя бы».
Катя посмотрела на сумму в мобильном приложении банка. После покупки блузки там оставалось четыре тысячи двести. До следующей получки три дня.
Она закрыла приложение. Открыла снова. Закрыла.
Потом написала: «Ладно, приеду завтра, привезу».
Лена ответила смайликом с сердечком.
Вечером Катя достала блузку из-под кровати. Долго смотрела на неё. Примерила перед маленьким зеркалом на дверце шкафа. Блузка была хороша, она это знала. Потом сложила её аккуратно, убрала в пакет и поставила пакет в угол. Не под кровать, а в угол, как будто это меняло что-то.
На следующий день она поехала к Лене.
Лена жила в соседнем районе, в хрущёвке на пятом этаже без лифта. Квартира была небольшая, двухкомнатная, всегда немного в беспорядке: Артёмке было три года, он ещё не понимал, что игрушки надо убирать. Катя поднялась по лестнице, позвонила, услышала Артёмкин топот.
— Тётя Катя! — Он бросился к ней ещё в дверях, обхватил ноги.
— Ого, какой тяжёлый стал. — Катя подняла его, прижала. Он пах детским шампунем и чем-то сладким.
Лена вышла из кухни в фартуке, с полотенцем на плече.
— Привет. Заходи, я пирог делаю.
Они сели пить чай. Артёмка крутился рядом, потом ушёл к своим машинкам. Дима был на работе. Катя отдала деньги просто, конвертом, не объясняя откуда, просто положила на стол рядом с чашками.
— Спасибо, — сказала Лена. — Ты нас выручаешь всё время. Правда.
— Нормально.
— Нет, не нормально. — Лена посмотрела на неё, и в этом взгляде было что-то, что Кате было трудно читать, не совсем благодарность и не совсем вина. Что-то среднее, привычное. — Ты всегда так. Не жалуешься, помогаешь. Мама говорит, ты вчера пакет какой-то принесла.
— Блузку купила.
— Покажешь?
— Не взяла.
Лена кивнула, отпила чай. За стеной Артёмка громко жужжал, изображая машину.
— Ты на колледж не забываешь? — спросила Лена. — Тебе же ещё год, нет?
— Полтора. Успею.
— Ты смотри. Не запускай из-за нас.
Катя промолчала. Это была одна из тех фраз, которые говорятся с заботой, но по факту ничего не меняют. «Не запускай из-за нас» при том, что конверт уже лежал на столе и деньги на ботинки Артёмке были из Катиной следующей смены.
Когда она уходила, Лена проводила её до двери.
— Мама волновалась, — сказала Лена тихо, пока Артёмка не слышал. — Она не со зла. Ты же понимаешь.
— Понимаю.
— Она просто привыкла, что ты всегда есть. Что на тебя можно… ну, ты знаешь.
— Знаю, — сказала Катя и начала спускаться по лестнице.
Лена стояла в дверях и смотрела вслед.
С Надей они познакомились в колледже, на третьем курсе, когда оказались в одной группе на практических занятиях по бухучёту. Надя была на год старше Кати, работала в страховой компании и поступила заочно, чтобы получить диплом и двигаться дальше. Она была из тех людей, которые говорят то, что думают, без подготовки и без лишних слов. Это Катю сначала настораживало, потом стало нравиться.
Они часто шли вместе после занятий до остановки, там пути расходились. Постепенно эти десять минут стали разговорами на полчаса, потом на час в кафе за углом, где подавали нормальный кофе и не торопили с уходом.
Надя первая заговорила про семью. Катя не собиралась ничего рассказывать, так вышло, само.
Был февраль, Катя пришла на занятия с тёмными кругами под глазами после ночной смены, отработала ещё пары и тихо сидела с кофе, глядя в никуда. Надя спросила: «Что случилось?» Обычно так спрашивают для вида. Надя спросила по-настоящему.
И Катя рассказала. Про мать, про Лену, про конверты, про блузку под кроватью, которую она так и не надела. Рассказывала долго, сбивчиво, и сама удивлялась, сколько всего накопилось.
Надя слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Ты понимаешь, что у твоей сестры есть муж?
— Ну да.
— Который обязан содержать свою семью. Не ты.
— Но он не всегда может.
— Катя. Он не может или не хочет?
Катя не ответила сразу. Она думала про Диму. Дима был не плохим человеком, он не грубил, не скандалил, помогал с Артёмкой, когда был дома. Но с работой у него не клеилось уже несколько лет подряд. Склад, задержки, опять склад, снова задержки. Он как будто не видел в этом проблему, которую нужно срочно решать. Лена видела, злилась, но оставалась.
— Я не знаю, — сказала Катя честно.
— Ну вот. — Надя взяла свою чашку, посмотрела в неё. — Ты не знаешь, а платишь ты.
— Это племянник. Артёмка. Я не могу смотреть, как ему не хватает.
— Это не твоя ответственность.
— Надя, ну как не моя.
— Вот так. Не твоя. Твоя ответственность: ты сама. — Надя говорила без злости, ровно, как человек, который давно всё для себя решил. — Ты сейчас работаешь ночами, учишься, откладываешь себе на жизнь, и при этом закрываешь дыры в чужом бюджете. Это ненормально.
— Это семья.
— Семья, в которой тебя научили быть удобной.
Это слово, «удобной», попало куда-то точно. Катя почувствовала это физически, как будто кто-то тихо нажал на больное место.
— Ты не обязана быть удобной, — добавила Надя. — Ты вообще никому ничего не обязана просто так, по умолчанию.
— Легко говорить.
— Да, легко. Потому что я через это прошла и вышла с другой стороны.
Катя посмотрела на неё.
— У тебя тоже?
— У меня мама с братом. Другая история, но похожая. — Надя чуть усмехнулась, без веселья. — Я три года платила за его репетиторов. Три года. А он так и не поступил никуда, потому что не хотел.
Они помолчали.
— И что ты сделала? — спросила Катя.
— Перестала платить. Был скандал, мама месяц не звонила. Потом позвонила. Жизнь продолжилась.
— И ты не чувствовала себя…
— Виноватой? — Надя закончила за неё. — Чувствовала. Долго. Это не проходит быстро. Но потом начинаешь замечать, что тебе легче дышать.
Катя ехала домой и думала об этом. «Удобной». Слово крутилось в голове и никак не уходило. Она смотрела в окно автобуса на вечерний Привольск, на фонари, на людей с сумками, на маленький магазин с мигающей вывеской, и думала: было ли у неё когда-нибудь время, когда она жила просто для себя? Не «тоже для себя», а именно просто. Без фонового чувства, что где-то кому-то нужно что-то дать.
Она не могла вспомнить такого времени.
Весной у Кати появилась новая смена по воскресеньям. Директор кафе «Уют», Раиса Константиновна, спросила, не против ли она поработать лишний день, и Катя согласилась не раздумывая. Деньги были нужны, и не только для семьи. Она копила на следующий семестр колледжа, а ещё откладывала понемногу на то, что сама себе пока не называла вслух. Просто откладывала.
В кафе она работала хорошо. Это был один из тех редких случаев, когда человек занимается делом, которое у него получается, пусть это дело и не то, о котором мечталось. Катя умела ладить с посетителями, запоминала постоянных, знала, кому нести чай без сахара, а кому положить лишний кусок хлеба. Раиса Константиновна её ценила, это чувствовалось.
Иногда после смены Катя сидела за угловым столиком с чашкой чая, которую ей наливали бесплатно, и листала учебники. Бухгалтерский учёт, финансовый менеджмент, экономика предприятия. Скучные названия, но за ними стояло что-то понятное: как устроены деньги, как они двигаются, как не терять то, что заработал.
Однажды в апреле она сидела вот так, с учебником, когда за соседний столик сел Игорь Сергеевич, хозяин небольшой компании по ремонту офисов, постоянный посетитель. Он заказал кофе, увидел её учебник и спросил, что изучает. Она объяснила. Он поднял брови.
— Заочно?
— Да.
— И работаешь здесь?
— Да.
Он помолчал, отпил кофе.
— Когда диплом?
— В следующем году, весной.
— Приходи потом. Мне нужен человек в бухгалтерию, умеющий работать, а не только диплом показывать.
Катя кивнула, поблагодарила. Особенно не поверила, такие разговоры бывают и ничем не заканчиваются. Но записала его имя в телефоне, на всякий случай.
О разговоре с Игорем Сергеевичем она не рассказала ни матери, ни Лене. Что-то остановило, не желание скрыть, а скорее инстинкт сохранить. Если сказать, начнутся вопросы, ожидания, и потом, если не получится, будет неловко. А если получится, будет другой разговор про то, что теперь-то уж можно помочь с тем и с этим. Она не была готова ни к тому, ни к другому.
Летом Лена позвонила и сказала, что Дима нашёл новое место, получше прежнего. Голос у неё был осторожно радостный, как у человека, который боится спугнуть.
— Хорошо, — сказала Катя. — Правда хорошо.
— Мам говорит, ты теперь сможешь немного меньше нам помогать деньгами. Раз у нас наладится.
— Ага, — сказала Катя.
— Хотя она, конечно, всё равно будет просить. Ты же знаешь её.
— Знаю.
— Ты не обижаешься на неё?
Катя подумала.
— Нет.
— Она тебя любит. По-своему.
— Я знаю.
Это было правдой. Мать любила её, Катя в этом не сомневалась. Просто любовь матери была устроена особым образом, она не умела отделить любовь от ожидания, заботу от требования. Это не было злым умыслом. Это было просто так, как она умела.
В августе Катя записалась на курсы английского языка, онлайн, два раза в неделю по вечерам. Небольшие, но платные. Она никому не сказала. Просто платила и занималась.
Было что-то странное в этой тайне. Не неприятное, нет. Скорее немного стыдное, как будто она делала что-то запрещённое. Хотя что запрещённого в английском языке?
Она думала об этом однажды ночью и поняла, в чём дело. Раньше любое своё достижение, любая покупка, любой маленький успех неизбежно становились предметом семейного обсуждения. И в этом обсуждении всегда оказывалось, что у кого-то есть нужда поважнее. Поэтому теперь она просто молчала. Это было не честно, она это понимала. Но это было легче.
Надя однажды спросила, почему она такая закрытая с семьёй.
— Я не закрытая. Просто не рассказываю лишнего.
— Что значит лишнего?
Катя подумала, как объяснить.
— Вот ты получила повышение, — сказала она. — Ты бы рассказала маме?
— Конечно.
— И что бы произошло?
— Она бы порадовалась. — Надя пожала плечами. — Ну, наверное.
— А у меня по-другому работает. Я рассказываю что-то хорошее, и это сразу превращается в разговор про то, что я теперь могу сделать для них. Как будто моя радость — это билет, который нужно оплатить.
Надя долго молчала.
— Понимаю, — сказала она наконец. — Это очень грустно, Катя.
— Нормально. Привыкла.
— Вот именно. Ты привыкла к тому, к чему не надо привыкать.
— Ну и что теперь делать?
— Я не знаю, — сказала Надя, и это была, пожалуй, самая честная вещь, которую она говорила за всё их знакомство. — Я правда не знаю. Ты не можешь изменить их. Ты можешь только решить, сколько из себя отдавать.
— Звучит холодно.
— Да. Но иначе не работает.
Осенью Катя начала последний курс колледжа. Дипломная работа, последние экзамены, защита в мае. Она писала по ночам, после смен, за тем же маленьким столом в комнате с некрасивым позапрошлогодним календарём.
Мать иногда заглядывала, видела свет под дверью.
— Ложилась бы, — говорила она. — Завтра рано вставать.
— Ещё немного.
Мать уходила. Иногда возвращалась через полчаса и ставила под дверь стакан горячего молока. Это тоже была её любовь, вот такая. Молоко под дверью. Без слов.
Катя брала стакан и пила.
В декабре Дима потерял новое место. История повторилась, задержка зарплаты, конфликт с начальником, увольнение. Лена позвонила вечером, говорила раздражённо, почти кричала в трубку, не на Катю, просто выплёскивала.
— Не знаю уже, что делать. Я понимаю, он старается, но понимаешь, это постоянно. Постоянно!
— Понимаю.
— Артёмке в январе садик, это деньги. Плюс новый год, подарки…
Катя слушала и ждала. Пауза появилась сама.
— Мам говорила, что ты, может, поможешь с садиком первый месяц? — сказала Лена голосом чуть тише.
Катя закрыла глаза. Одну секунду. Открыла.
— Пришли реквизиты, — сказала она.
— Спасибо. Я верну потом.
— Не надо.
Она не злилась на Лену. Серьёзно, не злилась. Лена тоже была в ловушке, только в другой. Её ловушка называлась Дима и нелюбовь к переменам. Катина ловушка называлась иначе.
В январе она сдала две сессии подряд, без хвостов. Научный руководитель сказал, что дипломная работа очень сильная и он будет рекомендовать её на конкурс студенческих работ. Катя поблагодарила, вышла в коридор и стояла там несколько минут, глядя в окно на заснеженный двор колледжа. Внутри что-то поднималось, что-то хорошее, почти как тогда с блузкой. Она достала телефон. Хотела написать матери. Потом закрыла мессенджер и убрала телефон.
Вечером написала Наде.
Надя ответила немедленно: «Умница! Я знала! Угощаю кофе!»
Это было приятно.
В феврале позвонил Игорь Сергеевич. Катя не сразу вспомнила, кто это, потом вспомнила, тот самый посетитель кафе. Он сказал, что у него открылось место, что он помнит их разговор, и если диплом будет в мае, то с июня можно выходить.
Катя сидела в подсобке кафе «Уют» в перерыве и слушала. За стеной звенела посуда, Раиса Константиновна говорила кому-то про заказ. Пахло жареным луком и кофе.
— Я подумаю, — сказала Катя.
— Долго не думай. До конца марта.
Она думала ровно один день. Потом перезвонила и сказала, что согласна.
Об этом она не рассказала никому до самой защиты. Ни матери, ни Лене. Наде сказала в марте, когда уже точно решила и подписала предварительный договор.
— И правильно, — сказала Надя. — Пусть будет только твоим, пока не стало фактом.
— Странно это. Скрывать от семьи.
— Ты не скрываешь. Ты просто пока не говоришь.
— Это одно и то же.
— Не одно и то же, Катя. Скрывать, когда спрашивают, это одно. Просто не рассказывать, это другое. Тебе не обязательно отчитываться о каждом шаге.
Катя не была до конца согласна. Но молчала.
Апрель прошёл за дипломом и сборами на переезд, потому что работа Игоря Сергеевича была в другом районе, ближе к центру, и Катя нашла комнату в аренду у пожилой женщины, тихой и незаметной. Мысль о переезде жила в ней уже давно, но теперь стала конкретной, с адресом и датой.
Матери она сказала в начале мая, за две недели до защиты.
Мать сначала молчала. Потом сказала:
— Куда ехать-то? Тут дом.
— Мне так удобнее, работа рядом будет.
— Какая работа? Ты же в кафе.
— Я заканчиваю колледж. Нашла место по специальности.
Мать посмотрела на неё. Долго.
— Давно нашла?
— В феврале.
Пауза была длинная.
— И молчала.
— Да.
— Почему?
Катя не нашла ответа, который был бы одновременно честным и не обидным. Поэтому сказала просто:
— Хотела сначала точно знать.
Мать отвернулась к окну. Молчала ещё минуту. Потом сказала, без злости, усталым голосом:
— Ты всё правильно делаешь. Учишься, работаешь. Я не против.
— Мам…
— Только предупреждай заранее. По-человечески.
— Хорошо.
Они не обнялись. Мать ушла на кухню, загремела посудой. Катя стояла в коридоре и смотрела на вешалку с чужими куртками, своей куртки на ней уже не было, она взяла её к себе в комнату. Маленькая деталь, которую никто не заметил, кроме неё.
Защита прошла в двадцатых числах мая. Катя получила отлично. Научный руководитель пожал руку и повторил про конкурс. Члены комиссии задали несколько вопросов, она отвечала спокойно, знала материал наизусть.
После защиты они с Надей сидели в том же кафе за угловым столиком и пили кофе. Надя заказала ещё и пирожные.
— Ну вот, — сказала Надя. — Ты это сделала.
— Сделала.
— И как?
Катя подумала.
— Хорошо. Немного странно. Будто ждала чего-то большего.
— Фанфары?
— Что-то вроде. — Она улыбнулась. — Смешно.
— Не смешно. Нормально. — Надя отломила кусок пирожного. — Ты пять лет шла к этому, работала ночами, отдавала деньги, которые нужны были тебе. Тебе положено что-то чувствовать.
— Я и чувствую.
— Что именно?
Катя подумала ещё раз. Честно.
— Облегчение, — сказала она. — Больше всего облегчение. И немного страшно.
— Страшно, потому что всё теперь по-другому будет?
— Наверное.
За окном был тёплый майский вечер, люди шли по улице, кто-то с мороженым, кто-то с пакетами из магазина. Привольск в мае был почти красивым.
— Ты матери рассказала? — спросила Надя.
— Что защитилась? Нет ещё.
— Почему?
Катя смотрела в чашку.
— Ты понимаешь, как это звучит? Я защитилась с отличием, она скажет «молодец», а потом спросит, буду ли я теперь больше помогать Лене, раз у меня будет нормальная работа.
— И что?
— И я не хочу этого разговора сегодня. Сегодня хочу просто сидеть здесь.
Надя смотрела на неё. Без осуждения, просто смотрела.
— Это грустно, Катя.
— Да.
— Что тебе нельзя просто порадоваться с мамой.
— Можно. Завтра можно. Сегодня нет.
Надя не нашла, что ответить. Они допили кофе, съели пирожные, поговорили ещё о чём-то несерьёзном, о погоде, об отпуске, который Надя планировала в июле. Потом разошлись по домам.
По дороге Катя достала телефон. Написала матери: «Защитилась. Всё хорошо».
Мать ответила через двадцать минут: «Хорошо. Молодец».
И всё.
Катя убрала телефон и смотрела в окно автобуса. Город проплывал мимо, вечерний, немного усталый. Где-то там была квартира, где мать смотрела телевизор и думала о чём-то своём. Где-то в хрущёвке без лифта Лена укладывала спать Артёмку. Где-то Дима искал новую работу или не искал. Жизнь шла своим ходом.
Катя думала о том, как это устроено, это умение молчать о хорошем. Она раньше думала, что это плохо, что это какое-то предательство себя. Но теперь думала иначе. Это было скорее как стекло между ней и тем, что могло разрушить радость раньше времени. Не обман. Просто защита.
Было ли это правильно? Она не знала. Надя говорила, что нет, что так нельзя жить, закрытой. Мать говорила молоком под дверью вещи, которые не умела говорить словами. Лена говорила «я верну», зная, что не вернёт, и они обе это знали.
В июне Катя вышла на новую работу. Небольшая компания Игоря Сергеевича занималась несколькими объектами сразу, работы было много, но Катя справлялась. У неё хорошо шли цифры, она это знала о себе. Коллеги были нормальными, кто-то даже симпатичным. Она приходила в восемь утра, уходила в шесть вечера, не по воскресеньям.
Первую полную зарплату на новом месте она получила в конце июня. Зарплата была заметно больше, чем в кафе.
Она сидела дома, в своей арендованной комнате, смотрела на цифру в телефоне. Комната была маленькая, с чужой мебелью и чужими занавесками. Но тихая. Очень тихая.
На следующий день она поехала в магазин на Советской, в тот самый. Долго выбирала. Взяла светлое платье на лето и ещё шарф, мягкий, хорошего синего цвета. Домой шла пешком, пакет в руке, солнце светило сбоку, длинные тени от деревьев лежали наискосок на асфальте.
Никому она об этом не рассказала. Лена позвонила вечером, спросила, как новая работа. «Нормально», сказала Катя. «Привыкаешь?» «Привыкаю». «Мам хочет в воскресенье, приедешь?» «Приеду».
Приехала в воскресенье. Без пакетов. В старом. Мать сварила борщ, Лена пришла с Артёмкой. Дима не пришёл, был занят. За столом говорили про дачный сезон, про соседей, про Артёмкин садик. Катя ела борщ, слушала, иногда отвечала. Было нормально. Почти хорошо.
Перед уходом мать задержала её в прихожей.
— Ты как там, на новом месте?
— Нормально, мам.
— Хорошо платят?
— Нормально.
Мать смотрела на неё. Это был знакомый взгляд, оценивающий, ищущий.
— Если у Лены опять с деньгами…
— Я знаю, — сказала Катя. — Если надо будет, скажу.
Мать кивнула. Это тоже был ответ. Не тот, которого она ждала, но какой есть.
Катя вышла на улицу. Был тёплый воскресный вечер, пахло нагретым асфальтом и где-то далеко цветущей липой. Она шла к остановке и думала о Наде, которой надо было позвонить. Они не виделись уже две недели.
Набрала номер.
— Привет, — сказала Надя. — Ты с семьёй была?
— Да.
— Как прошло?
— Нормально. Борщ был хороший.
Надя засмеялась.
— Ты купила что-нибудь себе наконец?
— Купила.
— Показала им?
— Нет.
Пауза.
— Тебе не кажется это неправильным? — спросила Надя.
Катя шла по улице, смотрела под ноги на асфальт, на длинные июльские тени.
— Кажется, — сказала она. — И не кажется.
— Ты не можешь так жить всегда.
— А как иначе?
— Ну… честно. Открыто.
— Надя, я пробовала. Блузку помнишь?
— Помню.
— Вот.
Молчание было долгим. Надя думала, Катя слышала это в тишине трубки.
— Ты права, — сказала Надя наконец, и голос у неё был немного другой, тише. — Я не знаю, что лучше. Правда не знаю.
— Вот и я не знаю.
— Но тебе сейчас как?
Катя остановилась у остановки. Скамейка была свободная, она села. Мимо прошла пожилая женщина с маленькой собакой. Где-то включилось радио в открытом окне.
— Мне сейчас нормально, — сказала Катя. — Лучше, чем раньше. Не хорошо, просто… легче.
— Потому что молчишь?
— Наверное.
— Это грустно, Катя.
— Наверное, — повторила она. — Но знаешь, бывают вещи, которые и грустные, и правильные одновременно. Или не правильные. Но рабочие. Работают на тебя, и ладно.
Надя не ответила сразу. Потом сказала:
— Приходи в субботу. Я делаю ужин, будет Марина из нашей группы.
— Приду.
— И никому ничего не рассказывай заранее, — добавила Надя, и в голосе её была улыбка, не весёлая, но живая.
— Это ты у меня научилась, — сказала Катя.
Автобус подошёл. Катя встала, зашла в него, нашла место у окна. Привольск уплывал назад, дома, деревья, маленький продуктовый магазин с криво приколоченной вывеской. Она смотрела в окно и ничего особенного не думала. Просто ехала домой, в свою тихую комнату с чужими занавесками, где в шкафу висело новое платье и лежал синий шарф.
Телефон молчал.
Это тоже было нормально.
