— Лариса, ну скажи честно, ты хоть что-нибудь зарабатываешь вообще?
Он засмеялся. Не зло, нет. Именно так, как смеются люди, которые считают себя добродушными. Широко, с удовольствием, откидываясь на спинку стула и глядя на гостей, которые тоже должны были засмеяться. И они засмеялись. Почти все.
Лариса взяла бокал с водой. Медленно. Не потому что хотела пить. Просто надо было куда-то деть руки.
— Зарабатываю немного, — сказала она спокойно.
— Немного, это мягко сказано. — Геннадий откинулся ещё дальше, и стул слегка скрипнул под его ста килограммами. — Она у меня переводами занимается. С английского. Представляете? Статейки какие-то, инструкции. Я ей говорю: Лара, ну это же несерьёзно. А она: нет, мне нравится.
Андрей Викторович, сосед по даче, с которым они виделись три раза в год, уставился в тарелку. Его жена Светлана тихо переложила вилку с места на место. Молодой коллега Геннадия Паша, которого тот привёл впервые, покраснел и начал очень внимательно изучать этикетку на бутылке вина.
Лариса улыбнулась.
Именно так. Улыбнулась.
— Мне действительно нравится, — сказала она. — Передай, пожалуйста, соль.
Геннадий передал соль и тут же переключился на историю про своего нового клиента, крупную строительную компанию, которая, по его словам, вот-вот должна была подписать с ним контракт на консалтинговые услуги. Он говорил громко, уверенно, жестикулировал. Он умел рассказывать. Это у него всегда было.
Лариса ела утку с апельсинами. Утку она готовила сама, три часа, с правильными специями. Никто этого не заметил. Никто не спросил рецепт. Геннадий сказал только «вкусно» и сразу перешёл к истории про клиента.
Где-то в области солнечного сплетения у неё было что-то холодное. Не больно. Просто холодно. Как будто кто-то положил туда маленький кусочек льда, и он не таял.
Она думала об этом ощущении поздно ночью, когда Геннадий уже спал, громко и уверенно дыша в темноте. Думала и понимала, что знает его природу. Этот лёд появился не сегодня. Он копился по чуть-чуть, капля за каплей, много лет. Просто сегодня его стало достаточно, чтобы почувствовать.
Она встала. Прошла на кухню. Налила себе чай, хотя знала, что от чая не уснёт. Просто нужно было сидеть и думать без звука его дыхания рядом.
Ей было пятьдесят один год. Геннадию пятьдесят четыре. Женаты они были двадцать шесть лет. Больше половины жизни.
Она помнила, каким он был в двадцать восемь. Блестящим. По-настоящему блестящим. Тогда это не казалось фальшью.
Они познакомились в МГУ, на факультете экономики. Геннадий Рощин был из тех людей, которых видно сразу. Высокий, быстрый, умеющий говорить так, что все вокруг замолкали и слушали. На семинарах он отвечал первым. На вечеринках он был в центре. У него было то, что Лариса про себя называла «напряжением поля», и которое не имело отношения к красоте или уму в обычном смысле. Просто рядом с ним воздух был другим.
Лариса Вострикова была другой. Она сидела в третьем ряду, делала идеальные конспекты, сдавала все сессии на пятёрки и при этом умела быть незаметной так хорошо, что некоторые однокурсники узнавали её имя только на третьем курсе. Не потому что была серой. Просто у неё не было потребности занимать пространство. Ей хватало внутреннего.
Они начали встречаться на четвёртом курсе. Сначала она сама удивилась. Зачем ей это блестящее? Зачем ему это тихое? Потом поняла: он выбрал её именно за это. За то, что она не конкурировала. За то, что рядом с ней он был единственным источником света и не должен был делиться.
Она не думала об этом так прямо тогда. Тогда она просто любила его.
После университета он сразу пошёл работать в крупную корпорацию «Стратум», занимался консалтингом, рос быстро. Она устроилась в небольшую фирму переводчиком, потому что диплом был лингвистический, второй, она взяла параллельно, тихо, не афишируя. Он знал про диплом, но не придавал значения. Переводы казались ему чем-то несерьёзным даже тогда.
Когда родился Кирилл, она взяла декрет. Геннадий к тому времени уже зарабатывал хорошо, они переехали из съёмной однушки на Щукинской в трёхкомнатную на Фрунзенской. Арендовали, но это была другая аренда. Там была лепнина на потолках и вид на реку.
Она сидела с Кириллом и переводила. По ночам, когда он спал. По утрам, пока Геннадий был на работе. Заказы брала сама, нарабатывала клиентов, постепенно. Геннадий иногда спрашивал: ну сколько ты там заработала? Она называла цифру, которая была правдой, но не всей правдой. Потому что правда была больше.
Кирилл пошёл в школу. Лариса начала брать не просто переводы, а технические тексты для Айти-компаний. Там платили больше. Там она познакомилась с людьми, которые делали интересные вещи. Начала понимать, как работает эта сфера, изнутри. Взяла несколько курсов. Потом ещё. Потом сама стала консультировать небольшие компании по локализации программных продуктов.
Геннадий тогда получил повышение и купил машину, которую не мог себе позволить. Взял кредит. Потом ещё один. Говорил: статус важен, клиенты смотрят на то, как ты выглядишь. Лариса не спорила.
В сорок два года она зарегистрировала компанию. Не на своё имя. На имя подруги детства Тамары Нечаевой, которой доверяла абсолютно. Компания называлась «Лингвосфера» и занималась разработкой программного обеспечения для автоматизации локализации. Звучит скучно. На деле это была ниша, в которой почти никого не было, и через три года «Лингвосфера» стала лидером рынка в России и вышла на европейские контракты.
Геннадий об этом не знал.
Он знал, что она «всё ещё переводит, но теперь немного управляет проектами». Он видел, что у неё бывает много звонков. Иногда удивлялся: надо же, звонят. Но не спрашивал. Он вообще редко спрашивал о её работе. Это была не его территория.
Квартира на Фрунзенской, которую они снимали уже восемь лет, в какой-то момент оказалась выставлена на продажу. Хозяева решили продавать. Геннадий занервничал: это была хорошая квартира, он к ней привык, его клиенты знали этот адрес, смешно переезжать на Щукинскую обратно. Он сказал: надо выкупать.
Денег у него не было. Кредиты, машина, дорогие костюмы, командировки в Европу, откуда он привозил галстуки по цене небольшого холодильника. Он жил так, как будто завтра будет больше, всегда больше, это правило хорошо работало лет десять, а потом стало работать чуть хуже.
Лариса сказала: я разберусь.
Она разобралась. Квартиру купила структура, связанная с «Лингвосферой». Небольшое юридическое лицо, которое называлось «Меридиан Проперти». Геннадию она объяснила, что нашла инвестора, который готов купить и сдавать им по льготной ставке, потому что ей доверяет. Геннадий не стал вникать в детали. Он был доволен, что вопрос решился.
С тех пор они платили «аренду». Геннадий платил. Лариса знала, что эти деньги автоматически уходят на счёт благотворительного фонда «Просвет», который поддерживал детские библиотеки в малых городах. Она выбрала это направление сама. Тихо, без огласки.
Вот что она думала, сидя на кухне в час ночи после того вечера с гостями.
Думала об этом спокойно. Без слёз. Слёзы были года три назад, когда он в первый раз сказал при чужих людях что-то вроде «она у меня домохозяйка с претензиями». Тогда было больно по-настоящему. Теперь было только холодно.
Она взяла телефон. Открыла приложение, которое называлось «Домашние расходы» и выглядело ровно так. Внутри, за паролем, была панель управления «Лингвосфера Холдинг». Квартальный отчёт. Оборот за прошедшие три месяца был такой, что она привычно скользнула по цифрам и закрыла.
Потом открыла другое приложение. Написала Тамаре: «Завтра поговорим. Мне нужен Игорь.»
Игорь Семёнов был юристом. Очень хорошим юристом. Он работал с «Лингвосферой» с самого начала и знал про её ситуацию всё. Тамара ответила через минуту: «Он свободен в пятницу утром. Всё хорошо?»
Лариса написала: «Да. Просто пора.»
Она допила чай. Вымыла кружку. Поставила на место. Вернулась в спальню. Легла. Геннадий дышал ровно. Она лежала и смотрела в потолок, и думала, что, наверное, надо было что-то почувствовать. Страх, или грусть, или облегчение. Но было только ощущение, что она что-то решила. Как задачу решила. Поставила точку в конце.
Утром он вышел на кухню в халате, налил себе кофе, взял её кофе по ошибке, выпил половину, поставил её кружку обратно и сказал:
— Паша вчера написал, говорит, ужин был отличный. Ты произвела впечатление.
— Рада слышать, — ответила Лариса.
— Он молодой, ему всё в диковинку. Домашняя еда, живая жена, не из сети. — Геннадий засмеялся своей шутке. — Ты сегодня дома?
— С утра дома. После обеда встреча.
— С кем встреча?
— С клиентом.
— А, ну да. — Он уже читал телефон. — Вечером я задержусь, у меня переговоры по этому строительному проекту. Может, сдвинется наконец.
— Хорошо.
Она налила себе свежий кофе и вышла на балкон. Москва просыпалась внизу. Река была серая и спокойная. Она стояла и пила кофе и думала о том, что этот балкон ей нравится. Всегда нравился. Именно за этот вид она и выбрала эту квартиру, когда покупала. Не Геннадий выбирал. Она.
Он об этом не знал.
Через два дня она встретилась с Игорем. Они сидели в небольшом кафе недалеко от офиса «Лингвосферы», который официально числился как консалтинговое бюро под другим названием. Игорь был спокойным человеком с внимательными глазами и привычкой никогда не торопиться с выводами.
— Лариса Андреевна, — сказал он, — вы уверены?
— Да.
— Тогда нам нужно обсудить несколько вещей. Во-первых, совместно нажитое имущество. По закону при разводе…
— Игорь, я понимаю, что по закону. Давайте я скажу вам, что именно я хочу, а вы скажете мне, как это сделать.
Он кивнул и открыл блокнот.
Она говорила двадцать минут. Он слушал, иногда что-то записывал. Когда она закончила, он помолчал немного, потом сказал:
— Это реализуемо. Структура у нас выстроена грамотно. По активам вопросов нет, они защищены. По квартире ситуация прозрачная, «Меридиан Проперти» является собственником, Геннадий Рощин юридически не имеет к ней отношения. Кредиты его собственные, не совместные.
— Да, он всегда оформлял на себя. Считал, что так он контролирует финансы.
— К вашему счастью. — Игорь закрыл блокнот. — Когда вы планируете разговор?
— Скоро. Я жду одного события.
— Какого?
Лариса подняла взгляд.
— Я не могу вам сейчас объяснить. Но когда это случится, вы поймёте само.
Игорь не стал спрашивать дальше. За пять лет работы он научился ей доверять.
Событие случилось через три недели.
Геннадий пришёл домой раньше обычного. Она услышала, как хлопнула дверь, как он прошёл в гостиную, как сел. Не снял пальто сразу. Это было необычно.
Она вышла из кабинета.
Он сидел на диване с видом человека, которому сообщили что-то, во что он пока не верит.
— Гена?
— Строительный проект сорвался.
Она подождала. Не стала говорить «как» или «почему». Просто ждала.
— Клиент отказался от услуг. Совсем. Они нашли себе другого консультанта. Какой-то Айти-холдинг, который предложил им комплексное решение. Вот так. Двадцать лет в профессии, и вот так.
— Понятно.
— Понятно? — Он поднял голову. — Лара, это был главный контракт на этот год. Я на него рассчитывал.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь. — Он встал, снял наконец пальто, бросил его на кресло. — Ты сидишь тут со своими переводами и понимаешь. А у меня теперь дыра в бюджете на полгода вперёд. Мне надо думать, чем платить аренду, чем закрывать кредиты.
Лариса ничего не сказала.
— Слушай, — он повернулся к ней, и в голосе его появилось что-то, что она хорошо знала, почти деловитое, — у тебя же есть какие-то накопления? Ты же копила что-то за эти годы со своих переводов?
— Немного есть.
— Сколько?
Она назвала сумму. Небольшую. Ту, которую всегда называла.
Он скривился.
— Это смешно. Лара, нам нужно думать о кредите. Ты могла бы взять на себя, на твоё имя, здесь ставка будет лучше, потому что у тебя нет текущих обязательств…
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Что «нет»?
— Нет, я не возьму кредит.
— Лара, ты не понимаешь ситуацию…
— Я понимаю ситуацию очень хорошо. Лучше, чем ты думаешь.
В его глазах появилось удивление. Не злость, именно удивление. Она очень редко говорила «нет» вот так. Обычно она мягко обходила, уклонялась, находила другие слова. А тут просто «нет».
— Что с тобой?
— Гена, сядь, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Что рассказать? Ты серьёзно? Я только что потерял главный контракт года, мне не до…
— Сядь.
Он сел. Скорее от неожиданности, чем потому что хотел.
Она прошла в кабинет. Вернулась с папкой. Не торопилась. Положила папку на стол. Открыла.
— Это документы на квартиру.
Он посмотрел.
— Это я вижу. И что?
— Собственник, как ты можешь видеть, компания «Меридиан Проперти». — Она говорила спокойно, ровно, как будто объясняла техническую инструкцию. — «Меридиан Проперти» на сто процентов принадлежит мне. Через ряд юридических структур. Это наша квартира, Гена. Только не наша, а моя.
Он смотрел на документы. Потом поднял взгляд.
— Что это значит?
— Это значит, что платить аренду никуда не нужно, потому что никакой аренды нет. Точнее, есть. Ты платишь мне. Все эти годы. Твои платежи шли на счёт благотворительного фонда «Просвет». Если хочешь, я покажу отчёты, там детские библиотеки, очень хороший фонд.
Он открыл рот. Закрыл.
— Подожди…
— Подожди. — Она достала ещё листы. — Это выписка по компании «Лингвосфера Холдинг». Это моя компания. Я основала её девять лет назад. Мы работаем в сфере Айти-локализации, у нас контракты с тридцатью двумя европейскими компаниями и восемью азиатскими. В прошлом году оборот составил… — она назвала цифру.
Геннадий молчал.
В комнате было очень тихо. Снаружи шумела Москва, где-то внизу проехала машина, и этот звук был как будто из другого мира.
— Ты это… придумала?
— Нет.
— Это правда?
— Да.
Он встал. Прошёл к окну. Постоял там, глядя на реку. Лариса не двигалась. Она стояла у стола и ждала.
— Почему ты молчала?
Вот этого вопроса она ждала. Именно этого.
— Потому что ты не мог бы с этим жить, — сказала она просто. — Я это знала ещё в начале. Ты выбрал меня тихой. Ты хотел быть добытчиком. Ты хотел чувствовать, что ты главный, что без тебя не справились бы. Это было важно для тебя. Важнее, чем правда. Я думала, что если я буду молчать, мы сохраним что-то важное. Семью. Близость. Не знаю.
— Лара…
— Дай мне договорить. Пожалуйста. Я молчала двадцать лет. Дай мне договорить.
Он замолчал.
— Я молчала, потому что любила тебя. Это правда, не пытайся сейчас убедить себя, что нет. Любила. Долго. И я понимала, что твоя уверенность в себе, вся эта история про «я кормлю семью, я принимаю решения», она хрупкая. Что если я скажу правду, что-то сломается. Я не хотела ломать.
Он не смотрел на неё. Смотрел в окно.
— А потом?
— А потом это стало невозможно. Не потому что у меня появились деньги или потому что я добилась успеха. А потому что ты начал говорить обо мне при людях так, как говорят о чём-то незначительном. «Она у меня переводами занимается. Немного зарабатывает. Несерьёзно.» Ты говорил это с улыбкой, как будто это мило и забавно. Как будто я домашнее животное, которое притворяется, что умеет читать. — Она остановилась. Выровняла дыхание. — Три года назад, когда ты сказал это в первый раз, мне было больно. Я думала, ты нечаянно. В прошлом году я поняла, что ты делаешь это с удовольствием. А на прошлой неделе, при Андрее и Светлане и этом молодом Паше, ты сделал это с таким видом, как будто ждёшь аплодисментов.
Он повернулся.
— Лара, это было не со зла…
— Я знаю, что не со зла. Ты просто не думал, что мне больно. Потому что ты давно перестал думать о том, что я чувствую. Ты думал о том, как выглядишь ты.
В комнате снова стало тихо.
Потом Геннадий сказал:
— И строительная компания. Ты имеешь отношение к тому, что они нашли другого консультанта?
Лариса помолчала секунду.
— «Лингвосфера» предложила им комплексное Айти-решение. Они приняли решение сами.
— Ты знала, что это мой клиент.
— Да.
— И ты…
— Я не давала никаких указаний насчёт тебя. Наш менеджер предложил им решение, они приняли его. Рынок есть рынок, Гена. Ты сам так всегда говоришь.
Он смотрел на неё долго. Она выдержала этот взгляд без труда. Раньше под таким взглядом она немного сжималась. Сейчас нет.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец. — Развода?
— Да.
— Лара.
— Гена, я хочу развода. Документы готовы, юрист занимается этим уже несколько недель. Твои вещи я попрошу забрать до конца месяца. Квартира моя, это ты уже видел. Машина твоя, кредиты твои, я не претендую. Совместно нажитого практически нет, потому что всё нажитое я оформляла отдельно, а ты всё оформлял на себя. Юридически это чисто.
— Ты всё продумала.
— Да.
— Давно?
Она думала. Потом честно сказала:
— Три года назад я начала думать. Решила примерно полгода назад. Юристу сказала три недели назад.
— А жила как ни в чём не бывало.
— Да. — Она помолчала. — Ты тоже жил как ни в чём не бывало. Мы оба умеем делать вид.
Это попало. Она видела, что попало. Он сел обратно на диван. Как-то тяжело, не так, как обычно садился.
— Кирилл знает?
— Нет. Кириллу тридцать лет, он живёт в Петербурге с Дашей и занят своей жизнью. Я скажу ему после того, как мы договоримся официально.
— Он будет против.
— Возможно. Это его право. Но это мои решения, а не его.
Геннадий потёр лицо руками. Жест, который она знала хорошо. Он так делал, когда не знал, что говорить дальше. В молодости это было редко. Он почти всегда знал, что говорить. Теперь реже.
— Лара, подожди. Просто подожди немного. Мы можем поговорить нормально. Я понимаю, что был не прав, что иногда говорил лишнее…
— Гена.
— Что?
— Не надо.
— Что «не надо»?
— Не надо сейчас говорить «я понимаю, что был не прав». Не потому что я злюсь. Просто это уже ничего не меняет. Если бы ты понял это три года назад, до того, как лёд стал льдом, может быть. Но сейчас ты говоришь это не потому что понял, а потому что испугался. Это разные вещи.
Он молчал долго. Потом сказал тихо:
— Ты меня ненавидишь?
— Нет.
— Но?
— Я тебя больше не люблю. — Она сказала это просто, без театральности. — Я очень долго любила. Потом чувства умерли. Это произошло не в один момент, это было медленно, но произошло. Я не могу делать вид, что это не так.
— Из-за тех слов при гостях?
— В том числе. Но не только. Из-за двадцати лет маленьких вещей, которые ты не замечал.
Она убрала документы в папку. Аккуратно. Положила папку под мышку.
— Я сделаю чай. Если хочешь, поговорим ещё. Если не хочешь, это тоже хорошо.
Она пошла на кухню. Поставила чайник. Стояла и ждала, пока он закипит, и смотрела на реку в окне. Было уже темно, и огни отражались в воде длинными жёлтыми полосами.
Он вошёл на кухню через несколько минут. Сел за стол. Она поставила перед ним кружку. Он взял её обеими руками, как будто ему было холодно.
— Ты умнее меня, — сказал он вдруг.
— Я другая, — ответила она.
— Нет, именно умнее. Я всю жизнь думал, что я… — он остановился. — Ладно. Не важно.
— Важно. Ты думал, что ты основной, а я дополнение. Это не глупость, это воспитание. Тебя так вырастили: мужчина добывает, женщина держит дом. Ты в это верил. Искренне верил.
— А ты?
— А я выросла у другой мамы. — Она чуть улыбнулась. — Моя мама говорила: делай своё дело хорошо и никому не рассказывай раньше времени. Я и не рассказывала.
Он смотрел на неё так, как она не видела, наверное, лет пятнадцать. Без этого блеска, без уверенности. Просто смотрел.
— Мне негде жить.
— Я понимаю. Поэтому в конце месяца. У тебя есть время найти квартиру.
— На что?
— Ты хороший консультант, Гена. Ты и правда хорош в том, что делаешь. Просто ты жил не по средствам. Это поправимо.
— Ты дашь мне денег?
Она посмотрела на него внимательно.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не поможет. Тебе нужно научиться жить на то, что зарабатываешь. Ты умеешь зарабатывать. Просто привык, что есть запас, который я создавала, не говоря тебе об этом.
— Ты создавала запас?
— Конечно. Думаешь, откуда деньги на ремонт пять лет назад? На Кириллово образование? На твою операцию на колене, когда страховка не покрывала?
Он моргнул.
— Ты сказала, что это из твоих накоплений.
— Да. Из накоплений. Я просто не уточняла, каких.
Он снова потёр лицо руками. Потом поставил кружку и сказал:
— Я не знал тебя.
— Нет.
— Двадцать шесть лет.
— Двадцать шесть лет.
Они помолчали. В этом молчании не было ни злобы, ни слёз. Было что-то странное, почти спокойное. Как будто они оба наконец перестали играть роли и сидели просто два немолодых человека за кухонным столом, и за окном была ночная Москва.
— Ты счастлива была хоть когда-нибудь? — спросил он.
— Да. Долго. Правда.
— А потом?
— А потом по-другому. — Она подумала. — Я была довольна. Работой, тем, что строила. Кириллом. Иногда тобой. Но это уже не то же самое, что счастлива.
— Когда ты поняла, что всё?
— На той вечеринке три года назад. Когда ты сказал «домохозяйка с претензиями» и засмеялся, и все засмеялись. И я поняла, что мне не больно. Уже не больно. Что лёд внутри, и он не тает. Это и было «всё».
Он кивнул. Медленно. Как будто принял информацию.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я заберу вещи.
Она кивнула.
— Ты скажешь мне, как найти тебя? Ну, телефон хотя бы.
— Телефон не изменится.
— Ты не будешь отвечать.
— Буду. Если нужно по делу, по разводу, по документам. Просто так, нет.
Он встал. Взял своё пальто с кресла в гостиной. Надел. Остановился у двери.
— Лара.
Она стояла в дверях кухни.
— Что?
— Та утка. Вчера. Это было вкусно.
Она смотрела на него секунду.
— Я знаю, — сказала она.
Дверь закрылась.
Она стояла в тишине. Прошла в гостиную. Собрала со стола кружки, его и свою. Вымыла. Поставила сушиться.
Потом вернулась на кухню и позвонила Тамаре.
— Ну как? — сразу спросила та.
— Нормально. Сказала.
— И?
— И всё. Он уйдёт к концу месяца. Скажи Игорю, что можно запускать официальную часть.
— Лара, ты как?
Она подумала.
— Знаешь, я ехала к этому три года. Думала, что когда наступит, будет… не знаю. Страшно, или грустно, или как-то громко. А оно тихо. Просто тихо.
— Может, это и хорошо.
— Может. Том, ты же помнишь, я говорила про домик в Карелии?
— Ну, тот, что на берегу?
— Да. Я хочу туда поехать. На следующей неделе. Ненадолго. Просто посидеть в тишине.
— Езжай. Ты заслужила.
— Я не о заслугах. Просто я давно хотела, и всё время что-то было. Сначала Кирилл, потом ремонт, потом одно, другое. А теперь нет ничего, что мешало бы.
— Езжай, — повторила Тамара мягко. — Я пригляжу за делами.
— Знаю. Поэтому и говорю.
Они ещё поговорили немного, ни о чём, о том о сём, как умеют разговаривать подруги, которые знакомы тридцать лет. Потом Лариса положила трубку и пошла в кабинет.
Села за стол. Открыла ноутбук. Посмотрела на папки. На рабочие файлы, на письма, на отчёты.
Потом закрыла ноутбук.
Встала. Прошла в спальню. Переоделась. Легла. И почти сразу заснула, что было для неё редкостью, она обычно долго не могла успокоиться. А тут заснула легко, как будто что-то тяжёлое перестало давить.
Следующие дни были спокойными. Геннадий не появлялся. Прислал сообщение, что заберёт вещи в субботу, когда её не будет дома. Она написала, что хорошо.
Кирилл позвонил в среду. Судя по голосу, Геннадий уже сообщил ему.
— Мама, что происходит?
— Мы разводимся с папой.
— Я слышал. Но почему? Он говорит, что ты ему ничего не объяснила…
— Кирилл, мы разводимся. Это взрослое решение двух взрослых людей. Ты имеешь право знать, что я в порядке. Я в порядке.
— Мама, у вас всё было нормально, я не понимаю…
— Кирюш. — Она говорила мягко, без раздражения. — Тебе тридцать лет. У тебя своя семья. У вас с Дашей своя жизнь. То, что между мной и папой, это между мной и папой. Я вас люблю. Мы оба вас любим. Это не изменится.
— Ты хоть объяснишь когда-нибудь?
— Когда-нибудь, возможно, да. Не сейчас.
Он помолчал. Потом сказал неожиданно взрослым голосом:
— Ты правда в порядке?
— Правда.
— Ладно. Приедешь к нам на майские?
— Приеду.
После разговора с Кириллом она ещё долго сидела с телефоном в руке. Думала, что он вырос хорошим. Не идеальным, нет, кто идеальный. Но хорошим. Это тоже она делала, и не только она, справедливости ради. Геннадий как отец был неплохим. Это правда.
В четверг пришло письмо от европейских партнёров. «Лингвосфера» заключала крупный контракт с немецким холдингом, и в пятницу нужно было либо подписывать документы лично в Берлине, либо давать доверенность. Менеджер спрашивал, как поступить.
Лариса прочитала письмо. Встала. Прошла по квартире. Вернулась. Села.
Написала менеджеру: «Подписывай по доверенности. Оформляй. Я буду недоступна следующую неделю, все вопросы к Тамаре Нечаевой.»
Потом открыла другой браузер и начала искать домик в Карелии. Тот самый, на берегу Сямозера. Она видела его фотографии полгода назад, случайно, на каком-то сайте. Маленький, деревянный, с мостком над водой. Сосны. Тишина. Ни одного соседа.
Она нашла контакт, позвонила. Хозяин сказал, что домик свободен с понедельника.
— Хорошо, — сказала она. — На десять дней.
— Телевизора нет, — предупредил хозяин. — Только природа.
— Отлично.
— Вы одна поедете?
— Одна.
— Ну, и хорошо, — сказал он, как будто это было самым правильным ответом из всех возможных. — Там тихо. Рыбаки иногда, больше никого.
Она положила трубку.
За окном была Москва. Серая, апрельская, с полурастаявшим снегом на газонах и запахом выхлопа. Она смотрела на неё и думала, что в следующий понедельник её здесь не будет. Она будет там, где сосны и вода и ни одного человека, которому надо что-то объяснять или перед которым надо что-то изображать.
Впервые за двадцать шесть лет она планировала поездку, не согласуя ни с кем.
Она взяла листок бумаги. Написала список: что взять с собой. Книги. Тёплый свитер. Резиновые сапоги. Хорошее кофе. Тетрадь.
Тетрадь она добавила почти случайно. Просто подумала: а вдруг захочется написать. Что-нибудь. Для себя. Она не писала ничего для себя, наверное, лет двадцать.
В субботу утром она уехала к Тамаре. Пока её не было, Геннадий забрал вещи. Когда она вернулась, его половина шкафа была пуста. Его кресло в гостиной стояло на месте, но без него в нём было что-то другое. Просто кресло.
Она поставила в это кресло торшер, который раньше стоял в углу. Отошла. Посмотрела. Лучше.
В воскресенье вечером пришло сообщение от Геннадия. Она ждала злобного, или обвинительного, или просящего. Там было короткое: «Ключи оставил под ковриком. Спасибо за утку.»
Она смотрела на это сообщение минуты две.
Потом написала: «Хорошо.»
И закрыла телефон.
Вот, собственно, и всё о прошлом. Что будет дальше, она не знала. Знала только, что в понедельник утром едет в Карелию. Что там тихо. Что там сосны. Что контракт с немцами подпишут без неё. Что Кирилл приедет на майские. Что Игорь справится с бумагами.
Она сложила чемодан. Немного вещей, не много. Добавила тетрадь. Потом добавила ещё одну книгу, которую начала три года назад и не дочитала. Всё время что-то мешало.
Поставила будильник на шесть утра.
Легла.
И подумала о реке за окном. Что эта река будет здесь и без неё. Что Москва не изменится от того, что её нет неделю. Что «Лингвосфера» работает отлично, потому что она выстроила её так, чтобы она работала без её постоянного присутствия. Что она сделала это намеренно, несколько лет назад, именно для такого момента.
Она не знала, что будет через год. Останется ли здесь, в этой квартире с видом на реку, или захочет перемены. Вернётся ли когда-нибудь в Берлин лично, или ей хватит Тамары и доверенностей. Позвонит ли Геннадий ещё раз, и что она скажет, если позвонит.
Она не знала.
Но в шесть утра она встанет. Сварит кофе. Возьмёт чемодан. Сядет в машину. И поедет на север, где нет никого, кому надо что-то доказывать.
Телефон мигнул. Ещё одно сообщение. Она посмотрела: менеджер сообщал, что немцы подтвердили подписание, всё хорошо, отдыхайте.
Она убрала телефон в ящик тумбочки.
За окном была ночная Москва. Тихая, насколько Москва умеет быть тихой.
Она закрыла глаза.
И в первый раз за очень долгое время не стала думать о том, что подумают другие.
***
Монтажница Светлана, та самая, соседка с дачи, позвонила через неделю. Лариса была в Карелии, сидела на мостке, и телефон лежал рядом на досках, в двух шагах. Она посмотрела на экран. Увидела имя. Подняла.
— Лариса, привет. Мы слышали, что вы с Геной… в общем. Я просто хотела узнать, как ты.
— Хорошо, Света. Спасибо, что позвонила.
— Ты где вообще?
— В Карелии. Сижу на мостке. Смотрю на воду.
— Одна?
— Одна.
Пауза. Потом Светлана сказала осторожно:
— Ты держишься?
Лариса посмотрела на воду. Сямозеро было серое и огромное, и сосны отражались в нём длинными тёмными столбами. Ни одного рыбака сегодня. Только ветер и запах хвои.
— Света, — сказала она, — я не держусь. Я сижу.
— В смысле?
— В смысле мне хорошо. Просто сижу, и мне хорошо. Это не одно и то же.
Пауза была длиннее этот раз.
— Понятно, — сказала Светлана наконец, хотя, судя по голосу, не очень понятно. — Ну и хорошо. Ты звони, если что.
— Позвоню. Спасибо.
Она положила телефон обратно на доски. Смотрела на воду. Где-то в камышах возилась птица, невидимая, только звук.
Она думала: интересно, что Геннадий рассказывает людям. Наверное, что-то вроде: она сошла с ума, или устала, или просто такой характер. Может, рассказывает правду. Может, нет. Это его выбор.
Она думала: Кирилл приедет на майские. Надо будет его кормить нормально, он всегда был худой. И Дашу. Даша ела мало, но хорошо.
Она думала: тетрадь лежит в домике на столе. Она открыла её вчера вечером, написала несколько строк. Потом ещё несколько. Потом закрыла. Не потому что плохо получалось. Просто хватит пока.
Она думала: надо будет заехать на обратном пути к маминой подруге в Петрозаводске. Давно обещала. Мама уже пять лет как ушла, а подруга всё ещё там, ждёт.
Она думала о многом и ни о чём. Мысли шли медленно, как вода, без срочности и без цели.
Ветер пошевелил сосны. Птица в камышах замолчала.
Лариса встала с мостка. Потянулась. Пошла в домик. Поставила чайник. Взяла тетрадь.
Открыла на той странице, где остановилась вчера.
Дописала одно предложение. Закрыла.
Вышла обратно. Чайник ещё не закипел.
Она стояла на пороге и смотрела на озеро, и думала: вот так оно и есть. Вот так оно теперь и будет. Какое-то время. А потом по-другому. Что именно по-другому, она не знала. И это было нормально.
В домике зашумел чайник.
— Иду, — сказала она вслух.
Непонятно кому. Просто вслух, потому что здесь не надо было молчать.
