– Вот что ты опять приготовила?! Это же есть невозможно! Чистые помои! Свиней и то лучше кормят! – возмущалась Зинаида Васильевна, брезгливо отодвигая суп.
Виктория забрала тарелку прямо из-под носа бабушки.
– Ты куда это утащила?! Совсем уже? Голодной меня оставишь?!
– Раз не нравится, сама съем, – отрезала Виктория. – А ты можешь приготовить себе то, что считаешь нужным. Сама. Своими золотыми ручками. Я устала, и сегодня к плите вообще не прикоснусь.
Зинаида Васильевна поджала губы. Ее возмущенный взгляд метнулся от внучки к тарелке в ее руках и обратно.
– Ладно, – выдавила она наконец. – Съем, что есть. У меня тоже нет сегодня настроения возиться на кухне.
Виктория с грохотом вернула тарелку на стол.
– Вот так бы сразу, бабуль. А то помои…
Зинаида Васильевна одарила ее взглядом, от которого молоко скисло бы за секунду, а потом вдруг расплылась в ехидной улыбке.
– А чего себе-то не наливаешь? Настолько отвратно вышло?
– Ба, я сейчас заберу тарелку, и будешь голодная до утра сидеть, ей-богу!
Зинаида Васильевна вцепилась в край посуды обеими руками.
– Ну а серьезно? Почему не ешь-то?
– Да пока готовила, напробовалась так, что смотреть на еду не могу.
Бабушка хмыкнула, удовлетворенная ответом, и принялась за ужин. Виктория ушла к себе.
Она рухнула на кровать и уставилась в потолок. Губы сами собой растянулись в улыбке – невозможная же бабка, абсолютно невозможная! Но они с ней были до смешного похожи: обе язвительные, колючие, с характером. Умели задеть так, что потом неделю саднило. Но мирились быстро, легко, будто и не было ничего.
С детьми у Зинаиды Васильевны все складывалось иначе. Виктория перевела взгляд на фотографию: бабушка, отец, тетя Люда. Все молодые, улыбаются. Тетя Люда уже лет десять не переступала порог этого дома. Даже не звонила. Отец передавал все через Викторию: поздравления, дежурные «как здоровье». Мать и сестра заглядывали дважды в год: на Новый год и бабулин день рождения. Полчаса натянутых разговоров, и нет их.
«Зато у нее есть я», – подумала Виктория, и от этой мысли стало одновременно тепло и горько.
Бабушка сдавала. Силы таяли, здоровье рассыпалось. Но Виктория была рядом.
А потом наступила весна. Солнце заливало комнату, за окном орали птицы. А Зинаида Васильевна ушла тихо, во сне, будто просто решила отдохнуть. Навечно…
После всех церемоний, когда родственники разъехались по своим углам, нотариус зачитал завещание. Квартиру бабушка оставила любимой внучке, той, которая оставалась рядом до конца.
Трехкомнатная квартира оказалась слишком большой для одного человека.
Виктория ловила себя на том, что готовит на двоих по привычке. Ставила две чашки, наполняла их. А потом замирала посреди кухни, когда накатывало осознание.
– Ба, тебе с сахаром или без? – вырвалось однажды, и тишина в ответ оглушила так, что пришлось схватиться за край стола.
Бабушки больше не было. А квартира дышала ею: каждый угол, вещь, трещинка на старом паркете. Вот здесь она сидела в своем кресле. Вот отсюда кричала, что суп пересолен. Вот на этой полке ее очки, которые Виктория так и не убрала.
Характер у Зинаиды Васильевны был невыносимый, это правда. Но Виктория любила ее. Возможно, единственная из всей семьи по-настоящему, не из чувства долга.
Вечером она достала бабушкину вышивку. Незаконченная работа: розы, наполовину красные, наполовину еще белые, ждущие своей очереди. Виктория никогда не вышивала, но ей казалось важным закончить.
Час мучений, исколотые подушечки пальцев, нитки, которые путались как назло. Нервы звенели, но она не сдавалась. Стежок за стежком, криво, неумело, зато сделано.
Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что Виктория подскочила и уколола себя в очередной раз.
На пороге стояла тетя Люда.
– Викуся! – тетя сгребла ее в объятия. – Как ты тут? Справляешься? Держишься?
– Да, нормально, – ответила Виктория машинально, а сама соображала: что происходит? Десять лет не появлялась, не звонила, и вдруг такая забота?
Они прошли на кухню. Виктория поставила чайник, достала чашки – опять две, на этот раз осознанно. Тетя Люда оглядывала квартиру цепким взглядом, будто приценивалась.
– Слушай, Вика, – начала она, отпивая чай, – а когда ты собираешься продавать?
– Что продавать?
– Ну квартиру, что же еще.
Виктория медленно поставила свою чашку.
– Зачем мне продавать трешку в историческом центре? С видом на площадь?
– А как иначе деньги поделить? – тетя пожала плечами так буднично, словно речь шла о какой-то мелочи.
– Какие деньги? Между кем делить?
– Ну не думала же ты, милая, что такая дорогая квартира достанется тебе одной? – тетя снисходительно улыбнулась.
– Есть завещание. Бабушка оставила квартиру мне.
– Ой, брось! – тетя махнула рукой. – Завещание– это бред ее воспаленного мозга. Мама была уже не в себе. Ты же понимаешь.
– Бабушка была в здравом уме до последнего дня.
– Вика, не усложняй. Мы семья. Нужно делить имущество по-честному.
– Квартиру я продавать не буду.
Тетя Люда переменилась мгновенно, будто кто-то выключил режим «добрая родственница».
– Вот наглая, ты об этом знаешь? Думаешь только о себе! А о семье кто позаботится? Такое имущество должно быть поделено между всеми!
Она вскочила, едва не опрокинув чашку, и вылетела в коридор.
Виктория так и осталась сидеть, не понимая, что это сейчас было.
Когда ш.ок немного отпустил, Виктория схватила телефон и набрала мать.
– Мам, ты не представляешь, что сейчас было! Тетя Люда приходила, требовала продать квартиру и поделить деньги!
– Чего?! – мать задохнулась от возмущения. – Во обнаглела! С чего она решила, что ей вообще что-то причитается? Десять лет носа не казала, а теперь приползла?
– Вот именно! Это было ужасно, она на меня орала, назвала эгоисткой…
– Не переживай, дочка. Людка ничего не получит. Все деньги пойдут в нашу семью.
Виктория запнулась на полуслове.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну как что? Квартиру продадим, купим жилье тебе и Насте. Нам с отцом машина нужна, старая уже разваливается. А остальное отложим, будем на дачу копить.
В трубке повисла пауза.
– Мам, – Виктория заговорила медленно, будто объясняла что-то очевидное, – квартира моя. По завещанию. Бабушка оставила ее мне.
– Ой, да ладно тебе! – мать рассмеялась. – Ты же не оставишь сестру без денег? Я тебя не настолько жестокой воспитывала. Настя только институт закончила, ей жить негде, а ты…
– Это я жила с бабушкой! – Виктория сорвалась на крик. – Я за ней присматривала! Я готовила, убирала, таскала ее по врачам, пока вы все делали вид, что ее не существует! И теперь вы хотите забрать то, что она мне оставила?!
– Виктория, следи за словами!
– А вы следили за бабушкой? Хоть раз позвонили спросить, как она? Хоть раз приехали просто так, не на праздник?!
– Да как ты смеешь…
Виктория нажала отбой.
Она ходила по квартире кругами, не в силах остановиться, и разговаривала с бабушкой:
– Бабуль, ты посмотри, что творится! Они как коршуны слетелись! Тетя, мать моя… Все хотят эту квартиру заполучить. Но ты же ее мне оставила! Мне! Почему они этого не понимают?
Ответа не было. Только тикали старые часы на стене.
Виктория измотала себя к ночи настолько, что уснула прямо в одежде. И приснилась ей бабушка: живая, строгая, в своем любимом халате.
«Не позволяй никому наложить лапы на квартиру, – сказала она, глядя внучке прямо в глаза. – Слышишь меня? Не смей».
Звонок в дверь вырвал ее из сна…
Виктория открыла, еще толком не проснувшись, и обнаружила на пороге мать, отца и младшую сестру Настю.
– Мы должны поговорить, – заявила мать, проталкиваясь внутрь.
– Вика, пойми, мы же семья…
– Тебе одной такая квартира не нужна! – встряла Настя. – А мне жить негде!
– Завещание это просто бумажка, – мать давила на жалость. – А ты должна думать о тех, кто еще жив! О сестре, о нас с отцом. Нам машина нужна. Насте жилье. А ты сидишь тут одна в трехкомнатной квартире! Ты же не эгоистка, правда. доча?
Виктория смотрела на людей, которые были ее семьей. И совсем их не понимала.
– Нет, – сказала она спокойно. – Я не эгоистка. Но и не наивная девочка, которую можно задавить чувством вины. Эта квартира – мое наследство. Бабушка оставила ее мне, потому что я была рядом. А вы нет.
– Вика!..
– Уходите. Все трое. Эта квартира будет моей. Нравится вам это или нет.
Дверь захлопнулась за ними. И Виктория выдохнула. Кажется, она начала понимать, почему бабушка особо не переживала из-за того, что ее никто в семье не любит…
