— Сто двадцать человек, Ниночка. Не сто девятнадцать и не сто двадцать один. Ровно сто двадцать.
Зинаида Аркадьевна сидела на кухне так, словно это была её кухня. Спина прямая, сумка на коленях, на шее янтарные бусы, тяжёлые, крупные, как спелые сливы. Чашку с чаем она к себе не пододвинула. Чай в этом доме, судя по её лицу, нужно было сначала заслужить.
— Простите, — сказала Нина. — Какие сто двадцать? Мы с Геннадием решили на пятнадцать человек. Стол в ресторане уже заказан.
— Решили они. — Зинаида Аркадьевна поджала губы. — Вы решили, а мать не спросили. Я его одна поднимала. Я на двух работах стояла, пока вы со своими таблицами сидели.
Нина посмотрела на Геннадия. Он устроился на табуретке возле холодильника и внимательно изучал магнит в виде яблока. Магнит висел там четыре года, но именно сегодня почему-то стал интересным.
— Гена, — сказала Нина. — Ты слышишь?
— Слышу. — Он откашлялся. — Нин, ну мама хочет как лучше. Такое событие раз в жизни.
— У тебя оно второе. У меня тоже.
— Ну, значит, по второму разу надо красиво.
Зинаида Аркадьевна достала из сумки листок, сложенный вчетверо. Разгладила его на скатерти ладонью, как разглаживают дорогую ткань.
— Слушай меня. Осетрина. Холодная и горячая, чтобы на каждом столе. Коньяк, и не какой попало, а выдержанный, пять звёздочек, не меньше. Живая музыка. Ансамбль «Ивушки», они у нас в Тутаеве на юбилее районной больницы играли, так люди плакали. Тамада свой, Кузьмич, он и в ЗАГС поедет. Из Тутаева приедет тридцать человек, из Борисоглеба ещё двадцать, тётя Валя со всеми внуками, сваты, соседи. Я людям слово дала.
— Вы дали слово, не спросив меня, — тихо сказала Нина.
— А чего тебя спрашивать? Ты кто такая, чтобы слово мне запрещать? Ты пока никто. Ты будешь женой, когда штамп поставят.
Нина хотела ответить, но почувствовала, что горло сжалось. Она встала, налила воды из чайника в стакан, выпила. Вода была тёплая и невкусная. Руки у неё не дрожали, и это её удивило. Руки просто лежали на столешнице, ровные и спокойные, как у человека, который сейчас будет считать.
— Зинаида Аркадьевна, — сказала она. — Скажите, вы прикидывали, сколько это стоит?
— Я не прикидываю. Я не бухгалтер.
— А я сметчик. Тридцать лет считаю, во что обойдётся то, чего ещё нет. Хотите, скажу навскидку?
— Не хочу. Цифры мне не нужны. Мне нужен праздник.
— Осетрина на сто двадцать человек, это только рыба, без гарнира, около восьмидесяти тысяч. Коньяк по бутылке на стол, а столов будет двенадцать, это ещё тридцать пять. Музыканты, тамада, зал, обслуживание. Меньше чем в четыреста тысяч не уложитесь. А скорее в пятьсот.
Геннадий перестал разглядывать магнит.
— Ну, ты посчитала так, с запасом, — сказал он. — Сметчики всегда с запасом.
— Я посчитала без запаса, Гена.
— Всё дорожает, конечно, — примирительно вставила Зинаида Аркадьевна, и это прозвучало так, будто она согласилась с чем-то, чего никто не говорил. — Но ведь не в деньгах счастье. А ты, милая, копила. Мне Геночка говорил. Вот и пускай деньги работают. Свадьба для того и копится.
— Я копила на праздник для пятнадцати человек. Двести сорок тысяч.
— Двести сорок. — Зинаида Аркадьевна произнесла это так, словно назвала цену пучка укропа. — Ну, для начала неплохо.
Она поднялась. Бусы качнулись на груди, тихо стукнули друг о друга.
— Я вам вечер даю подумать. Завтра приеду и привезу список гостей. Там по фамилиям. И чтобы к моему приходу вы с Геночкой всё обсудили как люди.
Дверь за ней закрылась. В прихожей остался запах духов, сладкий и тяжёлый, похожий на запах старого шкафа, в котором долго хранили конфеты.
Нина вернулась на кухню. Геннадий сидел всё там же и смотрел на неё виноватыми, добрыми, как ей всегда казалось, глазами. Сейчас она вдруг заметила, что глаза у него не столько добрые, сколько ожидающие. Он ждал, когда она скажет, что всё в порядке.
— Ты даже не возразил, — сказала она.
— Я хотел, а она бы разозлилась. Ей давление нельзя.
— А мне что можно?
— Нин, ну ты у меня умная. Ты всегда всё уладишь.
Он улыбнулся. Улыбка была та самая, за которую она когда-то его полюбила, немного неловкая, с ямочкой на левой щеке. Нина посмотрела на эту ямочку и почувствовала, что внутри, где-то под рёбрами, начинает работать маленький холодный счётчик. Он щёлкал тихо и ровно и подсчитывал не деньги. Он подсчитывал, сколько раз за два года она вот так уладила.
Нине Андреевне Лебедевой исполнилось пятьдесят четыре года. Тридцать из них она проработала в проектно-строительном управлении номер семь, в отделе, где никто не любил сметчиков. Проектировщики рисовали дома мечты, прорабы обещали сдать к сроку, а Нина приходила с калькулятором и папкой и говорила, что стены такой толщины стоят вот столько, а лифт вот столько, а вместо мраморной лестницы будет бетонная. Её называли Ниной Андреевной, но за глаза говорили «наш калькулятор». Она не обижалась. Калькулятор всегда прав.
Жила она в двухкомнатной квартире на улице Чкалова, на четвёртом этаже панельного дома. Квартира досталась ей после развода двадцать лет назад. Бывший муж уехал в другой город с новой женой и старым диваном, а Нина осталась с дочерью Ирой, с ипотекой, которую выплачивала одиннадцать лет, и с привычкой всё записывать в тетрадь. Тетрадь была зелёная, в клетку, девяносто шесть листов. Таких тетрадей за жизнь набралось четырнадцать. Они стояли на нижней полке шкафа, как маленький архив честной жизни.
Ира давно выросла, вышла замуж и уехала в Вологду. Звонила по воскресеньям, присылала фотографии внука Матвейки, спрашивала про давление. В остальное время в квартире было тихо. Тишину Нина привыкла считать нормой, как привыкают к шуму холодильника.
С Геннадием Пряжкиным она познакомилась два года назад на даче у бывшей коллеги. Он привёз ящик рассады и рассказывал про перспективы плиточного рынка. Был он высокий, полноватый, в куртке цвета сливочного масла, и говорил так, будто читал по бумажке важные слова. «В перспективе». «С точки зрения логистики». «Мы с вами, Нина Андреевна, люди одного склада». Склад у него и правда был. Он заведовал складом в фирме «Плиточный двор», но в разговоре называл себя руководителем логистики. Нина не поправляла. Ей нравилось, что он слушает. Ей нравилось, что он приносит на свидания пирожные из кондитерской, коробку на две штуки, как у людей. Ей нравилось, что впервые за много лет кто-то звонит вечером и спрашивает, как прошёл день.
Он был вдовцом, жил в Тутаеве, за Волгой, в трёхкомнатной квартире с матерью. Про жену вспоминал редко и всегда одним и тем же тоном, как вспоминают вокзал, где давно не бывали. Про мать говорил с придыханием.
— Мама у меня кремень, — говорил он. — Всю жизнь на мне. Ты её полюбишь.
Нина не спорила. Она вообще с годами разучилась спорить с тем, чего не могла проверить.
К маме её повезли осенью. Тутаевская квартира оказалась заставлена мебелью так плотно, что казалось, стены раздвинуты вширь. Мебельная стенка «Славянка», сервант с хрусталём, на комоде кружевные салфетки, а на серванте, на видном месте, стоял лакированный ларец. Чёрный, с красными цветами на крышке и золотой каймой, размером с хлебницу. Зинаида Аркадьевна протирала его тряпочкой при гостях. Когда Нина попыталась его разглядеть, хозяйка мягко, но твёрдо развернула её за плечо.
— Это семейное. Не трогай.
Потом усадили за стол. Поставили перед Ниной тарелку пшённой каши с тыквой и стали смотреть, как она ест. Гена смотрел, склонив голову набок. Зинаида Аркадьевна смотрела не мигая, сложив руки на бусах. Свою тарелку она так и не тронула. Каша остыла и покрылась плёнкой.
— Хозяйка по еде видна, — сказала Зинаида Аркадьевна. — Как человек ест, так и живёт. Ешь, ешь, не стесняйся. Только не торопись, у нас тут не столовая.
Нина ела и понимала, что её проверяют. Каша была вкусная, но проглатывать её было трудно. Она съела всё до дна и положила ложку. Зинаида Аркадьевна кивнула, как кивают на экзамене, когда ученик наконец выдал правильный ответ.
— Ничего, — сказала она сыну, будто Нины не было в комнате. — Аккуратная. С пенсией будет, с квартирой. Годится.
Нина тогда решила, что ослышалась. Или что это такой стариковский юмор.
Ресторан назывался «Тихая гавань». Стоял он недалеко от набережной, в старом двухэтажном доме с лепным карнизом. Зал на втором этаже, в семь окон, на пятнадцать человек, пожалуй, великоват, но администратор Оксана, невысокая женщина с усталыми, приветливыми глазами, сама предложила отгородить угол ширмой.
— Тепло будет, по-домашнему, — говорила она. — Мы такие свадьбы любим. Без криков.
Нина ходила туда три раза. В первый раз просто посмотрела. Во второй пробовала горячее, курицу с черносливом и запечённый картофель. В третий внесла аванс, тридцать тысяч, и получила бумагу с печатью. Она положила её в зелёную папку, где лежали квитанции, чек из салона за платье цвета пыльной розы и список гостей на одном листе.
Список у неё был короткий. Дочь Ира с мужем Славой, без внука, потому что внука Ира собиралась оставить дома с няней. Подруга Тамара Григорьевна с мужем. Соседка Клавдия Петровна, которая всегда заносила Нине банку соленья в праздники. Две коллеги из управления. Зинаида Аркадьевна с Геной. Гена ещё предложил позвать друга Витю, потому что «должен же кто-то с моей стороны». Получилось пятнадцать.
Свою долю Гена обещал внести. Сто тысяч. Обещал давно, ещё весной, когда они подали заявление в ЗАГС.
— Только премию жду, — говорил он. — Квартальную. Как придёт, сразу отдам.
Квартальная премия то приходила, то не приходила. Один раз ему выдали её «продукцией», то есть коробкой плитки для ванной, которую он привёз Нине в подарок. Плитка была цвета болотной воды. Нина сказала спасибо и убрала коробку на балкон.
На следующее утро после визита Зинаиды Аркадьевны Нина сидела в кабинете над сметой на реконструкцию детской поликлиники. Цифры лежали ровными столбиками, и она вдруг поймала себя на том, что в третий раз складывает одну и ту же колонку. Получалось то восемьсот сорок, то восемьсот сорок две. Такого с ней не случалось лет двадцать.
Зазвонил телефон. Ира.
— Мам, ты чего не отвечаешь? Я вчера три раза звонила.
— Гости были. Извини, доченька.
— Какие гости? Что случилось? Голос у тебя какой-то…
— Обычный голос.
— Мам.
Нина помолчала. За окном кабинета качалась мокрая ветка, и на ней сидел воробей, нахохленный, как маленький старик.
— Зинаида Аркадьевна приходила. Хочет сто двадцать человек.
— Куда сто двадцать?
— На свадьбу. Осетрина, коньяк, музыканты.
— Мам, ты шутишь.
— Не шучу.
В трубке стало тихо. Потом Ира сказала медленно, чётко, как говорят с человеком, который стоит на краю платформы:
— А Гена что?
— Гена сказал, что мама хочет как лучше.
— Ясно. — Ира вздохнула. — Мам, я не хочу лезть. Но ты помнишь, сколько он тебе должен? Я не про деньги. Я про слова. Он тебе сказал за два года хоть раз «нет» своей матери?
— Ирочка, он её уважает.
— Уважать и слушаться это разные вещи.
— Ты рассуждаешь, как в журнале.
— Я рассуждаю как твоя дочь. Мам, если она и дальше будет вот так, это не про рыбу. Это называется манипуляция. Она сначала просит, потом требует, потом плачет. Ты увидишь.
— Не плачет она. Такие не плачут.
— Заплачет, если надо, — сказала Ира. — Ладно. Позвони мне вечером. И, мам, не соглашайся ни на что за один день. Хоть бы даже за два.
Нина положила трубку. Воробей улетел. Она вернулась к смете и в этот раз получила ровно восемьсот сорок две тысячи.
Гена пришёл вечером, с тортом. Торт был в пластиковой коробке и назывался «Птичье молоко». Он поставил его на стол торжественно, как ставят знамя, и Нина поняла, что разговор будет долгим.
— Мама сегодня до вечера сидела, список писала, — начал он. — Много народу набралось. Ты не думай, я ей объяснил про твои расчёты. Она послушала. Просто, понимаешь, ей важно людям показать.
— Что показать?
— Что у нас всё хорошо. Что сын женится не как-нибудь. Она в Тутаеве человек уважаемый. Тридцать лет проработала в паспортном столе.
— Гена, а ты хочешь на сто двадцать человек?
Он помолчал, поковырял вилкой торт.
— Я хочу, чтобы всем было хорошо.
— Это не ответ.
— Ну, в принципе, чего плохого? Все соберутся, поздравят. Подарят. Я, Нин, между нами, сто двадцать человек это же конверты. Хорошие деньги. У нас в Тутаеве принято дарить по пять, по десять. Это ж не пятнадцать человек, которые принесут по полторы тысячи и вазу.
— Ира с мужем подарят больше полутора.
— Я про твоих не говорю. Я в среднем.
Нина отодвинула торт.
— Хорошо. Посчитаем вместе. У меня двести сорок тысяч. Аванс тридцать уже внесён. Банкет на сто двадцать стоит полмиллиона. У тебя обещанные сто тысяч. Их нет. Как ты предлагаешь закрыть разницу?
Гена оживился, как оживляется человек, которого наконец спросили о том, к чему он готовился.
— Вот я как раз об этом. У меня же идея. Ты только не пугайся, она нормальная. Кредит.
Слово повисло в кухне. Холодильник вздрогнул и начал гудеть громче обычного.
— Чей кредит? — спросила Нина.
— Ну, твой. У тебя работа официальная, стаж тридцать лет, зарплата белая. Тебе дадут под хороший процент. А у меня, сама знаешь, по месту работы часть неофициально, банки не любят. Я узнавал. В «Северном кредитном доме» на полмиллиона дают спокойно. Пять лет, платёж тринадцать с копейками в месяц.
— Тринадцать восемьсот, — сказала Нина.
— Ты уже посчитала?
— Я всегда считаю, Гена. Сам понимаешь. Пять лет по тринадцать восемьсот, это почти восемьсот тридцать тысяч. Переплата триста тридцать. Ты предлагаешь, чтобы я взяла кредит на своё имя, заплатила за твою мать и за её ансамбль ещё и триста тридцать тысяч сверху.
— Да ты не так на это смотри. — Он махнул вилкой. — Кредит закроется конвертами. Конверты придут в день свадьбы. Ты же понимаешь, что это оборотные средства, как в бизнесе.
— Тогда зачем кредит на пять лет, если конверты закроют его за один вечер?
Он замялся. Это была секунда, короткая, почти незаметная. Нина ее заметила.
— Ну, часть закроет, — сказал он. — А другая часть, если честно… Нин, только не заводись. Мне машина нужна. Я же на автобусе езжу, на склад к семи утра, ты знаешь. Есть одна хорошая, «Волжанка», четыре года, почти новая, продают знакомые за пятьсот пятьдесят. Я подумал, если деньги от гостей пустить на машину, мы, так сказать, решим два вопроса разом. Свадьба и транспорт.
— Подожди. — Нина говорила ровно, будто читала вслух чужую смету. — Кредит беру я. Плачу за него я. Праздник оплачивает кредит. А деньги, которые подарят гости, идут тебе на машину.
— Нам на машину.
— Записанную на кого?
— На меня, конечно. У тебя же свои права нет, ты сама говорила.
— Я говорила, что у меня нет машины, а права есть.
— Ну, Нин, это детали.
Она посмотрела на него. Вот он сидит на её кухне, в её любимой чашке чай, губы блестят от крема, а глаза смотрят почти по-детски, с беззащитной надеждой, будто он попросил не машину, а конфету. И сейчас, в этой лёгкой, живой, чуть смешной картинке, она увидела то, чего не замечала два года. Он никогда не просил у неё денег прямо. Он всегда предлагал ей «пустить деньги в дело». Он никогда не говорил «дай». Он говорил «давай мы».
— Гена, — сказала она. — А если я откажусь?
— От чего?
— От кредита. От ста двадцати. От машины.
Он вздохнул, как вздыхает уставший человек.
— Нин, ну не начинай. Мама обидится. Она уже всем в Тутаеве сказала. Ты представляешь, что будет? Мне перед людьми стыдно.
— Тебе стыдно перед людьми. А передо мной?
— Перед тобой чего стыдиться? Ты же своя.
Слово «своя» упало между ними, как гиря. Нина встала, убрала торт в холодильник. Поставила чайник. Пока вода закипала, она думала о том, что «своя» в устах Гены означало «та, с кого можно брать». Что слово это она слышала и раньше, много раз, только не так отчётливо. «Своя, значит, потерпит». «Своя, значит, поймёт». «Своя, значит, не обидится».
— Иди домой, Гена, — сказала она. — Мне надо подумать.
— Ты обиделась?
— Нет. Мне надо подумать.
— Ну, подумай. — Он встал, поправил куртку. На пороге обернулся, и ямочка на щеке снова показалась. — Только не долго. Мама завтра приедет, ей нужно будет ответ.
— Я знаю.
Когда дверь закрылась, Нина осталась стоять посреди кухни. Чайник щёлкнул и выключился. Она не налила себе чаю.
Ночью она не спала. Лежала на спине и слушала, как за стеной капает кран у соседей, ровно, по капле в секунду. Считала капли до пятисот, сбивалась и начинала заново. В два часа встала, прошла на кухню, включила лампочку над плитой и стала варить овсянку. Овсянку она варила в детстве, когда не спалось, потому что мама говорила, что от тёплой каши душа успокаивается. Мама давно ушла из жизни, но привычки её остались.
Каша получилась хорошая, густая, с маслом. Нина насыпала её в тарелку, села за стол и не смогла проглотить ни ложки. Она смотрела на кашу, а каша смотрела на неё. Над тарелкой поднимался пар, потом перестал подниматься. Сверху появилась тонкая плёнка, такая же, как в тарелке Зинаиды Аркадьевны в тот осенний день.
«Хозяйка по еде видна», — вспомнила Нина.
Вот и посмотрим на хозяйку, подумала она. Сидит в два часа ночи над остывшей кашей и не знает, как ей жить дальше. Хороша хозяйка.
Она достала из ящика тетрадь. Тетрадь номер четырнадцать, зелёную, в клетку. Открыла на чистой странице и разделила её пополам вертикальной линией. С левой стороны написала «Что я получаю». С правой «Что я отдаю».
Левая сторона заполнялась плохо. Нина сидела над ней минут десять. Написала «ужины». Зачеркнула. Написала «внимание». Зачеркнула, потому что внимание это было скорее вниманием к тому, как она реагирует на его просьбы. Написала «не одна». Посмотрела. Подумала. Не зачеркнула, потому что это была правда.
Правая сторона заполнялась быстро. Двести сорок тысяч. Кредит, пять лет. Право выбирать, кого звать за свой стол. Право сказать «нет» без слёз и без «мама обидится». Квартира на Чкалова, потому что рано или поздно за фразой «мама одна, ей тесно» пришла бы фраза «а вот у тебя две комнаты». Тишина по вечерам. Дочь, которая перестанет приезжать, потому что не сможет смотреть на эту семью. И ещё что-то, чему она пока не подобрала названия. Нина написала просто «я сама».
Она посмотрела на этот листок. Страница выглядела как смета, самая простая в её жизни, которую можно проверить одним взглядом. Итог не сходился. На левой стороне было пять слов и три из них зачёркнуты. На правой полная страница.
Нина вспомнила развод. Двадцать лет назад муж, тогда ещё молодой, красивый, говорил такими же мягкими словами. «Ниночка, ну давай мы в этом году не поедем к морю, купим мне мотоцикл». «Ниночка, ну одолжи у мамы на мой бизнес». Каждый раз она думала, что любовь это уступка. Каждый раз она уступала, и со временем от неё самой осталась только та часть, которая умела считать чужие расходы. Потом она разучилась считать и свои.
Она тогда пообещала себе, что никогда больше. Не будет ничего говорить громко и никому ничего доказывать, но и не подпишет того, чего не хочет. И вот двадцать лет она держала слово так тихо, что, кажется, забыла о нём сама.
Нина отодвинула тарелку с кашей. Каша осталась нетронутой. Она вымыла ложку, вытерла её полотенцем и убрала на место. Потом взяла телефон и написала Ире только два слова. «Приезжай, когда сможешь». Ира ответила через минуту, потому что в Вологде она тоже не спала. «Завтра выезжаю».
Зинаида Аркадьевна явилась ровно в одиннадцать. Она пришла не одна. С ней приехала сестра, полная женщина в платке, которую представили как тётю Валю из Борисоглеба. Тётя Валя внесла в прихожую сумку с пирожками и сразу заплакала.
— Ой, Ниночка, ой, какая радость, ой, как я рада, — причитала она, вытирая глаза концом платка. — Мы ж вас, Геночку, ещё вот таким помним. Кто б подумал, что он в такие годы женится!
— Здравствуйте, — сказала Нина. — Проходите на кухню.
На кухне Зинаида Аркадьевна села на то же место, достала тот же листок. Тётя Валя устроилась рядом, положила на стол пирожки и приготовилась смотреть.
— Значит так, — сказала Зинаида Аркадьевна. — Список у меня на шесть страниц. Я тебе его оставлю. Тут сто двадцать три человека, но троих я вычеркну, если надо будет. Гена мне вчера передал, что ты, Нина, какие-то расчёты делала.
— Делала.
— И что получилось?
— Получилось, что без кредита не выйдет.
— Вот и молодец, — с удовольствием кивнула Зинаида Аркадьевна. — Вот и правильно. Разумная женщина. Я Геночке говорила, она разумная.
— Я не сказала, что возьму.
Наступила тишина. Тётя Валя перестала шуршать пакетом. Где-то в подъезде хлопнула дверь.
— Как не возьмёшь? — спросила Зинаида Аркадьевна, и голос её впервые изменился, стал сухим и длинным, как щепка. — А что ж ты тогда хочешь? Чтоб мой сын перед всей роднёй позорился? Чтоб я в Тутаеве глаз поднять не могла?
— Я хочу тихий праздник на пятнадцать человек. Как мы и договаривались.
— Ты хочешь! — Зинаида Аркадьевна всплеснула руками. — Ты всё про себя! А обо мне подумала? Мне семьдесят восемь лет. Я всю жизнь для Геночки. Вот эти бусы я на его первую свадьбу берегла. Ладно, не сложилось, но теперь-то, теперь-то могу я перед смертью один раз увидеть, как мой сын стоит в красивом зале?
Слово «смерть» она не произнесла. Она сказала «перед концом», и голос у неё дрогнул, как у настоящей артистки. Тётя Валя тут же всхлипнула. Нина посмотрела на Зинаиду Аркадьевну и заметила, что слёзы у неё не текут. Глаза блестят, но сухие. Она смотрит, как на экзамене, куда упадёт слово.
Ира была права, подумала Нина. Она сначала просит, потом требует, потом плачет. Осталось только последнее.
— Зинаида Аркадьевна, — сказала она. — Я вас уважаю. Но давление вам нельзя, это правда, и мне нельзя нервничать, потому что мне пятьдесят четыре. Давайте не будем плакать друг перед другом. Давайте просто посчитаем.
— Мы не на базаре! — вскрикнула Зинаида Аркадьевна.
— А деньги, они везде одни, хоть на базаре, хоть в ЗАГСе.
— Геночка сказал, что ты согласилась подумать, — вмешалась тётя Валя. — Так думай, милая. Чего ж отказываться?
— Я подумала.
Нина положила на стол зелёную тетрадь, раскрытую на нужной странице. Они не стали читать. Обе смотрели на неё, как смотрят на кошку, которая вдруг заговорила.
— Вот мой расчёт, — продолжила Нина. — Кредит на пять лет: восемьсот тридцать тысяч. Я зарабатываю шестьдесят две тысячи. Каждый месяц тринадцать восемьсот, это почти четверть. Ваш сын обещал сто тысяч. Вы его спросите, где они.
— Он даст, — буркнула Зинаида Аркадьевна. — Он даст после премии.
— Он обещал весной. Не дал.
— Ты попрекаешь?
— Я считаю.
Зинаида Аркадьевна вскочила, стул отъехал и ударился о плиту.
— Знаешь что, дорогая моя! Я тебе прямо скажу. Мы к тебе с душой, а ты с калькулятором! Жалко тебе для моего сына? Жалко для семьи? Мы с Геной, между прочим, тебя приняли в семью! Пирожки вот привезли! Такие люди тебя выбрали, а ты цифрами прикрываешься!
— Зинаида Аркадьевна, — спокойно сказала Нина. — Я не прикрываюсь. Вот мои цифры. Они честные. А что прячете вы?
Тётя Валя открыла рот, но ничего не сказала. Зинаида Аркадьевна замерла, как замирают люди, когда им неожиданно возвращают их же слова. Секунда, две. Потом она села, с силой выдохнула и заговорила совсем другим, вкрадчивым голосом, каким говорят с ребёнком или с больным.
— Ниночка. Милая. Я же не враг тебе. Я тебе добра хочу. Вот скажи по-женски. Ну неужели тебе не хочется один раз в жизни быть королевой? Ты всю жизнь одна, всё сама, сама. А тут люди, музыка, цветы. Все смотрят на тебя. А ты про кредит. Разве это главное? Деньги, они приходят и уходят.
— Приходят и уходят, — согласилась Нина. — Только мои почему-то всё время уходят.
Она встала.
— Зинаида Аркадьевна, мне нужно на работу. Ответ я дам завтра. Обещаю.
— Какой ответ? Что ты завтра решишь такого, чего не решила сегодня?
— Не знаю, — сказала Нина. И это была правда.
Ночью Нина собрала документы. Заявление на регистрацию брака, копию с печатью ЗАГС, квитанцию об уплате госпошлины, договор с рестораном. Все положила в зелёную папку. Потом достала платье цвета пыльной розы, висевшее в чехле на дверце шкафа, и долго смотрела на него. Платье было простое, прямое, с коротким рукавом. Продавщица сказала, что оно «подчёркивает достоинство фигуры». Нина усмехнулась, но взяла. Достоинство, подумала она тогда. Смешное слово. И такое неудобное, когда его приходится подчёркивать.
Утром приехала Ира. Обняла с порога, потом отстранила и посмотрела, как врач смотрит на пациента.
— Ты не спала.
— Немного.
— Что решила?
— Ещё не знаю.
— Врёшь, — сказала Ира. — Ты уже всё решила, только боишься сама себе сказать.
Они сели на кухне. Нина рассказала про кредит, про машину, про «ты же своя». Ира слушала, не перебивая, только сжимала в руках кружку.
— Знаешь, что самое интересное? — сказала она наконец. — Он даже не понял, что предлагает. Он правда думает, что это нормально. Что ты обязана.
— Он не злой, Ира. Он слабый.
— Мам. От слабого человека бывает столько же вреда, как от злого. Даже больше. Злого ты видишь, а слабого жалеешь.
— Может, поговорить с ним ещё раз?
— Ты с ним уже говорила. Ты два года с ним говоришь. Мам, послушай. Я не скажу тебе, что делать. Это твоя жизнь. Но я скажу, чего я боюсь. Я боюсь, что через пять лет я приеду, а ты будешь стоять на этой кухне, и у тебя будет долг, машина будет у него, а сама ты будешь у его матери на побегушках. И скажешь мне, что так вышло.
Нина не ответила. Только протянула руку и погладила дочь по волосам, как когда-то, когда Ире было семь.
— Пойдём в ресторан, — сказала она.
В «Тихой гавани» днём было пусто. Уборщица мыла пол в зале, Оксана сидела в маленьком кабинетике за столом и что-то записывала в толстую книгу. Увидев Нину, она улыбнулась, потом присмотрелась и улыбка погасла.
— Что-то случилось?
— Оксана, — сказала Нина. — Я хочу отменить заказ.
— Совсем?
— Совсем.
Оксана отложила ручку. Посмотрела на Нину, потом на Иру, стоявшую у двери.
— Аванс не возвращается, вы же помните. Условия в договоре. Пятнадцать процентов удерживаем, остальное могли бы вернуть, но у нас пункт…
— Я помню. Я читала договор. Пункт 4.3. При отказе менее чем за четырнадцать дней сумма аванса не возвращается.
— Да.
— Тридцать тысяч. — Нина кивнула. — Что ж. Дорогое, но честное знание.
— Вы уверены? — тихо спросила Оксана. — Может, перенести? У нас в октябре свободно. Может, вы просто…
— Нет, Оксана. Не перенести. Отменить.
Оксана помолчала. Потом достала бланк, положила на стол.
— Знаете, — сказала она, пока Нина подписывала, — я двенадцать лет тут работаю. Видела много свадеб. Видела, как невесты отказываются накануне. Всегда бывает по-разному. Но вы первая, кто отменяет и не плачет.
— Я поплачу дома, — сказала Нина. — Если получится.
— Если что, — Оксана понизила голос, — вы меня не выдавайте. Но если кто-то из семьи жениха придёт и станет требовать зал, я скажу, что он занят. Хорошо?
— Спасибо.
В коридоре Ира взяла её под руку.
— Ты молодец.
— Я потеряла тридцать тысяч.
— Ты сберегла двести десять и ещё триста тридцать переплаты.
— Считаешь, как мать, — усмехнулась Нина.
— Так я в кого?
ЗАГС находился в бывшем купеческом особняке с колоннами, облезлыми, но всё ещё гордыми. Внутри пахло мастикой и цветами из вазонов. Вера Львовна, женщина в строгом синем костюме и с причёской, которую никакой ветер не брал, сидела за столом с табличкой «Приём заявлений».
— Слушаю вас.
— Я хочу отозвать заявление о заключении брака, — сказала Нина. — Подано в апреле, регистрация назначена на субботу.
Вера Львовна подняла на неё глаза. Профессиональная улыбка, которая всегда была наготове, на секунду сползла. Потом вернулась.
— Паспорт с собой?
— Да.
— Вы вдвоём пришли?
— Я одна.
— Понимаете, — мягко сказала Вера Львовна, — по закону, для отзыва достаточно заявления одной стороны. Но я обязана спросить. Вы точно уверены? Бывает, что за неделю до свадьбы у людей накопления сомнений. Это нормально. Это проходит.
— Это не сомнения, — сказала Нина. — Это, как бы сказать, итог.
Вера Львовна кивнула, достала бланк.
— Пишите. «Прошу аннулировать заявление о регистрации брака от такого-то числа». Дата, подпись. Я приму.
Нина писала, и ручка не дрожала. Буквы выходили ровные, как в ведомости. Ей вдруг пришло в голову, что если бы ей сказали десять лет назад, что она будет подписывать такую бумагу с лёгким сердцем, она бы не поверила.
— Готово, — сказала Вера Львовна, принимая лист. — Заявление аннулировано. Госпошлина, к сожалению, не возвращается.
— Я знаю.
— Знаете… — Вера Львовна помедлила. — У нас работа такая, что мы видим людей в самый красивый день. Но иногда самый красивый день это тот, который не случился.
Нина не ответила. Она вышла на крыльцо, вдохнула сырой июньский воздух и вдруг ощутила, как что-то внутри тихо-тихо, без щелчка, отпустило. Так отпускает узел на шнурке, который не успел завязаться потуже.
Она достала телефон. Открыла контакты. Нашла «Гена». Секунду смотрела на его фотографию, на которой он держал на вытянутой руке огромный кабачок. Нажала «заблокировать». Потом нашла «Зинаида Аркадьевна». Заблокировала. Потом ещё «Тётя Валя», потому что могли позвонить и с её номера.
— Всё? — спросила Ира.
— Пока всё.
— А что скажешь ему?
— Я ему ничего не скажу. Я и так слишком много говорила.
Они пошли по набережной. Волга была серая, широкая, лениво тащила по себе баржи. Нина зашла в маленькую пекарню, купила два ватрушки с творогом. Они с Ирой ели их на скамейке, обе молча, как ели в детстве после школьных собраний.
— Мам, — сказала Ира. — А ты сама как?
— Пока не знаю. Пусто. Но пусто не значит плохо. Пусто это просто пусто.
— Ты только не думай, что ты кого-то предала.
— Я не думаю.
— Думаешь. Я вижу.
— Ну, немного, — призналась Нина. — Они же не знают. Он, наверное, до вечера будет звонить. Потом решит, что телефон сломался.
— Пусть решает. Ему полезно.
Ира уехала в среду. Обняла у поезда, поцеловала в щёку.
— Если что, звони в любое время. Хоть ночью.
— Хорошо.
— Мам, я серьёзно.
— Я тоже.
Неделя тянулась долго. Нина ходила на работу, приносила домой смету, сидела над ней вечерами. Телефон молчал. Это была тишина совсем не такая, какую она знала раньше. Раньше в тишине что-то висело, ожидание звонка. Теперь ожидание кончилось, и осталось само пространство, чистое, как свежепобеленная комната.
Только в четверг приходила Клавдия Петровна, соседка. Постояла у двери с банкой огурцов, потом вошла и сказала шёпотом, будто в квартире был кто-то спящий.
— Нин, тут возле дома вчера машина стояла. Серая. Мужчина в ней сидел и на твои окна смотрел. Часа два. А потом ещё женщина подошла, в бусах таких, янтарных. Стояла у подъезда, сумку прижимала. Я мимо шла, она у меня спросила, дома ли ты.
— И что вы ответили?
— Что не знаю. Я ж не знаю. — Клавдия Петровна поставила банку на стол. — Она мне сказала, что вы вроде как жених и невеста.
— Были, — сказала Нина. — Теперь нет.
— А-а, — протянула Клавдия Петровна. И вдруг добавила: — Слава богу.
Нина посмотрела на неё внимательно.
— Почему вы так говорите?
— Да я видала, как он приходил. Всегда с пустыми руками. А ты каждый раз ему пироги в контейнеры совала. Я думала, мужик небось голодный. А он не голодный. Он просто привык.
В пятницу вечером Нина достала из чехла платье цвета пыльной розы. Померила ещё раз перед зеркалом. Оно сидело хорошо. Она стояла и смотрела на свою фигуру, на седые пряди у висков, которые давно перестала закрашивать, на руки с короткими, аккуратными ногтями. Потом сняла платье, аккуратно повесила обратно и закрыла молнию.
Суббота пришла тёплая, пахнущая липой. Нина проснулась рано, в шесть. Окно было открыто, на карнизе ворковал голубь. Она полежала минут пять, привыкая к мысли, что сегодня не свадьба. Потом встала, надела халат и вышла на кухню.
Поставила чайник. Достала из хлебницы вчерашний хлеб, подсушила в тостере. Намазала маслом. Съела медленно, глядя в окно. Телефон лежал рядом, экраном вниз.
В половине двенадцатого он зазвонил.
Номер был незнакомый, из ресторана. Нина взяла трубку.
— Нина Андреевна? — Голос Оксаны звучал тихо, будто она говорила из-за угла. — Извините, что беспокою. Тут такое… В общем, они приехали.
— Кто приехал?
— Ваши. Жених. И родня. Два автобуса, наверное, больше пятидесяти человек. Стоят у входа. Я сказала, что ресторан закрыт на санитарный день. Они мне не верят. Мать его требует ключ.
— Дайте мне подумать, — сказала Нина. — Оксана, вы не бойтесь. Вы мне ничего не должны. Скажите им, что заказ отменён и что мне ничего не известно.
— Я уже сказала. Она хочет с вами поговорить. Я не давала ваш номер, но она у меня телефон выхватила и…
В трубке зашумело, кто-то шумно вздохнул. Потом голос, который Нина узнала бы из тысячи, взвизгнул так, что пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Нина! Ты где?! Ты что творишь?!
— Здравствуйте, Зинаида Аркадьевна.
— Я тебя спрашиваю, где ты! Мы тут стоим! Люди приехали! Ты понимаешь, что происходит?! Тут восемьдесят человек! Двери закрыты! Открывай немедленно, слышишь?!
— Я дома, Зинаида Аркадьевна. Пью чай.
— Какой чай?! Тебя ждёт весь город! Мы тебя два часа ждём! Гена в костюме стоит! Тётя Валя в третий раз чулки поправляет!
— Зинаида Аркадьевна, заказ отменён. Вы ведь получили мою записку?
— Какую записку?
— Я оставила у Клавдии Петровны. Для вас. Я просила передать.
— Никаких записок мне не передавали!
Нина слегка удивилась. Клавдия Петровна, значит, не передала. Или передала, но ту не прочли. Впрочем, разве это что-то меняло?
— Что ж, — сказала она. — Тогда скажу сейчас. Заказ отменён. Заявление в ЗАГСе аннулировано. Свадьбы не будет.
В трубке повисла тишина, короткая, вязкая, как масляная краска. Потом раздался рёв.
— Да как ты смеешь?! Да ты знаешь, кто мы?! Ты нас опозорила на весь город! Мы автобусы наняли! Люди с работы отпрашивались! Ты кто такая вообще?! Ты что о себе возомнила?! Ах ты… Я в суд подам! Я в прокуратуру напишу! Я тебя по всем инстанциям!..
— Зинаида Аркадьевна.
— Что?!
— Дышите, пожалуйста. Вам давление нельзя.
— Не смей мне указывать!
— Я не указываю. Я заботюсь. Вы сами вчера говорили, что пожилой человек должен беречь себя.
В трубке что-то булькнуло, потом раздался голос Геннадия, торопливый, с придыханием. Он вырвал телефон у матери.
— Нина! Нина, ты что? Ты с ума сошла? Ты понимаешь, в каком я положении? Все стоят!
— Здравствуй, Гена.
— Что значит «здравствуй»? Мы приехали с цветами! Я костюм взял в аренду! Ты можешь сейчас приехать? Мы всё уладим, обещаю. Мама погорячилась, я извинюсь, только приезжай!
— Гена, куда мне приезжать?
— К ресторану! Ко входу!
— Там же закрыто.
— Ну, договоримся! Скажи им, чтобы открыли! Нин, ну ты что, мы же семья!
— Мы не семья. Мы были знакомые, которые собирались стать семьёй. Теперь не собираемся.
— Ты что говоришь?! Как это не собираемся?! Я же тебе… я тебе два года!.. Слушай, ты понимаешь, что у нас с матерью теперь долг? Мы деньги на автобусы отдали! Мама из ларца всё выгребла! Последнее!
— Из ларца? — переспросила Нина.
— Ну да, из семейного. Там сбережения были, на чёрный день. А тут… Господи, ну ты приедь, всё объясним!
Нина сидела и слушала. За окном ворковал голубь. На столе остывала чашка, и над ней уже не было пара. Она думала не о том, что кричит Гена, и не о том, как далеко он от неё. Она думала о том, что вот он, момент, о котором она читала, о котором Ира говорила по телефону. Сейчас на другом конце города стоят восемьдесят человек в парадной одежде у закрытых дверей, и её жизнь всё ещё принадлежит ей. Вот это самое странное. Всё осталось на своих местах.
— Гена, — сказала она. — Послушай меня, пожалуйста. Заказ отменён. Я платить не буду. Ни за автобусы, ни за банкет, ни за что.
— Да как же так?! Мы же…
— Я ни к чему не обязана.
— Ах вот как! — В голосе Геннадия вдруг прорезалась злость, настоящая, острая, какой она раньше не слышала. — Тогда знай! Я подам на тебя в суд! Я скажу, что ты нас обманула! Я моральный вред потребую! Мы все документы соберём! Свидетелей у нас полно, вон, восемьдесят человек! Посмотрим, что ты запоёшь!
Нина слушала его и вдруг почувствовала что-то похожее на жалость. Не к нему. К нему она уже не могла испытывать ничего, кроме лёгкой усталости. К себе двухлетней давности, которая верила, что такой человек может сказать «нет» собственной матери.
— Гена, — спокойно сказала она. — Заявление в ЗАГСе аннулировано. Не существует заявления. Не существует брака. Не существует даже обещания брака, потому что по закону оно ничего не значит. Ты мне ничего не оплачивал. Ты мне не дал ни рубля. Ты мне должен сто тысяч, но я тебе их прощаю. Считай, что это плата за науку.
— Что?..
— Суд ты подать можешь. Только подумай сначала, что скажешь судье. Что я отказалась брать кредит на твою машину?
В трубке стало тихо. Потом Геннадий сипло произнёс:
— Кто тебе про машину сказал?
— Ты.
— Я не так говорил.
— Так, Гена. Именно так.
Она услышала, как где-то рядом ахнула женщина. Наверное, тётя Валя. Значит, о машине родня не знала. Значит, Зинаида Аркадьевна тоже не всё им рассказывала. Или он не всё рассказал ей. Нина не стала разбираться.
— Позовите, пожалуйста, Зинаиду Аркадьевну обратно, — попросила она.
Пауза. Возня. Потом тяжёлое, надрывное дыхание.
— Слушаю.
— Зинаида Аркадьевна, — сказала Нина. — Я не хочу вам зла. Я вам это говорю искренне. Но платить за ваш праздник я не буду. Вы можете отвезти людей домой. Можете найти для них другое место. Можете накормить их чем угодно. Только не мной.
— Ты… ты змея, — прохрипела Зинаида Аркадьевна. — Я тебе не прощу.
— Хорошо. Не прощайте. Это ваше право.
— Ты одна умрёшь! — вырвалось у неё.
— Все когда-то отправятся, — ответила Нина ровно. — А пока я жива, я буду жить так, как считаю нужным.
— Никому ты не нужна! Ни одному нормальному мужчине!
— Возможно. Но я нужна себе. Этого хватает.
В трубке что-то щёлкнуло, связь оборвалась. Нина положила телефон на стол экраном вверх. Посидела. Встала, вылила остывший чай в раковину, налила свежий. Села снова.
Ей показалось, что должно наступить какое-то чувство. Триумф, слёзы, облегчение. Ничего не наступало. Только в груди было ровно и тихо, как в комнате после ремонта, когда вынесены все ящики и виден пол.
Через минуту телефон снова зазвонил. Номер незнакомый, не из Тутаева. Нина сбросила. Через десять минут опять. Она отключила звук.
Потом пришло сообщение от Оксаны. «Они уехали. Мать вашего жениха плакала в автобусе. Мужчины ругались. Кто-то сказал, что автобусы надо возвращать, а водитель требует доплату за простой. Я не знаю, чем закончится. Но я закрыла зал. Всё хорошо».
Нина ответила коротко. «Спасибо вам».
Она прошла в комнату, достала платье в чехле, повесила на дверцу шкафа. Потом взяла его снова и понесла к комоду. Аккуратно сложила, положила на верхнюю полку. Подумала, что надену его в сентябре на юбилей Тамары Григорьевны. Платье хорошее. Что ему пропадать.
Вечером она съела суп. Настоящий, с картошкой, луком и лавровым листом. Ела не спеша, глядя на стену, где висел старый календарь с видом Плёса. Тарелка опустела. Нина посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Так странно и по-детски, что сама удивилась.
Позвонила Ира.
— Мам, ты как?
— Хорошо. Съела суп.
— Мам, я серьёзно.
— И я серьёзно. Суп был вкусный.
Ира засмеялась в трубку, потом всхлипнула, потом снова засмеялась.
— Ты у меня самая лучшая. Знаешь?
— Ну, не самая. Просто своя.
Первый месяц Нина боялась тишины. Не потому, что она пугала, а потому, что не привыкла. Тишина в её доме теперь была другая, без ожидания. Она включала радио, потом выключала. Слушала, как за стеной сосед двигает мебель. Стирала и развешивала бельё на балконе, где по-прежнему стояла коробка с болотной плиткой. Однажды она вынесла эту коробку на лестничную площадку и оставила у мусоропровода с запиской «Берите». К вечеру коробки не было.
Второй месяц она начала спать по-другому. Раньше засыпала после полуночи, ворочалась, прислушивалась, а теперь ложилась в десять и просыпалась в семь, без будильника. По утрам заваривала овсянку и ела её всю, с маслом и мёдом. В выходные ходила на рынок. Купила себе новые тапки, мягкие, синие. Купила настольную лампу с зелёным абажуром. Всю жизнь хотела такую и ни разу не покупала, потому что «зачем, у нас люстра есть».
На работе тоже что-то изменилось. Начальник отдела Павел Игоревич, обычно громкий, вдруг стал разговаривать с ней осторожнее. Может, слухи дошли. В Ярославле все друг друга знают через двух знакомых. Но никто вопросов не задавал. Только Людмила Соколова, бывшая коллега, которая уволилась в прошлом году, написала как-то в мессенджере: «Нинуль, слышала, ты молодец. Расскажешь потом». Нина ответила смайликом. Рассказывать было нечего.
В сентябре погода стояла мягкая, с золотой паутиной в воздухе. Нина шла с работы через рынок. День был тёплый, пахло яблоками, укропом, свежей выпечкой. Она собиралась купить хлеб в пекарне «Пшеничный колос», что в конце ряда, и килограмма два яблок у бабушки, у которой всегда покупала.
— Нина! Ниночка Андреевна!
Она обернулась. Из-за прилавка с капустой к ней шла Людмила Соколова, полная, круглолицая, в бордовой кофте, с двумя пакетами в руках. Они обнялись прямо посреди рынка.
— Господи, сколько лет! Ты почти не изменилась! Даже лучше стала! Слушай, ты чего такая светлая? Влюбилась?
— Скорее наоборот, — улыбнулась Нина.
— А-а. — Людмила понизила голос, хотя никто не слушал. — Значит, правда.
— Что правда?
— Про твоего жениха. Ну, бывшего. Слушай, а ты знаешь, что там потом было?
Нина поправила ремешок сумки на плече.
— Нет. Я не интересовалась.
— Ой, ну ты прямо героиня! Я бы сама не выдержала, всё бы вызнала. — Людмила потянула её за рукав к скамейке у ограды. — Давай присядем на минутку. Я тебе такое расскажу, ты не поверишь.
— Люда, мне не нужно.
— Нужно, нужно. Ты же не хочешь, чтобы я всю жизнь носила в себе. У меня сестра в Тутаеве живёт, в соседнем подъезде с ними, представляешь? Она мне всё в подробностях доложила. Тётя Валя, сестра её, ходила на рынок и рассказывала всем подряд.
Нина села. Людмила сунула пакеты между ног и заговорила быстрым, приглушённым голосом, каким сплетничают все женщины на свете, без злобы, с жадным удовольствием.
— Значит, так. Ты отменила, они приехали, двери закрыты. Постояли. Мужики стали ругаться. Тётя Валя плакала. Зинаида твоя, ну, бывшая свекровь несостоявшаяся, оказалось, тридцать с лишним тысяч на автобусы выложила. Из ларца. Ну этого, чёрного, с цветами. Там у неё, оказывается, все сбережения хранились. И было их там, как сестра сказала, не так и много. Тысяч сорок с копейками.
— Сорок?
— Ага. Сорок пять. Она всю жизнь рассказывала, что у неё там сто тысяч, а оказалось меньше. Ну, это уже в подъезде вскрылось.
Нина молчала.
— Дальше слушай. Автобусы отвезли обратно. Люди недовольные, каждый хочет объяснений. Зинаида собрала всех у себя. Дома. Стол накрыла, кто чем богат. Салаты, колбаса, картошка. А Гена этот твой стоит и молчит, как двоечник. Ему родственники начали высказывать. Один дядя, помню, из Борисоглеба, сказал прямо. «Ты, Гена, обещал зал, а привёл нас на ветер».
— И что они решили?
— Решили не позориться. Чтоб хоть как-то оправдаться перед людьми, устроили гулянку. Знаешь где? В шашлычной у трассы. «Дядя Ахмед» называется, сын хозяина у них в Тутаеве в школе учился. Дёшево. Заказали мясо, лаваш, пиво и ту самую водку. Купили с рук.
— И как прошёл праздник?
— Ой, Нина, тут я сама не видела, но сестра по рассказам восстановила. Сначала вроде тихо. Тосты говорили. За молодых, хотя молодых-то и не было, представляешь? Вышли из ресторана без невесты, а сели гулять за здоровье жениха. Потом Гена стал рассказывать, как его обманули, а один из двоюродных братьев ему возразил. Мол, мать твоя тебя всю жизнь портила. Гена полез с кулаками. Другие встали на защиту. Столы перевернули. Разбили окно и три стула. Хозяин вызвал охрану, потом ещё полицию. В итоге выставили счёт за ущерб, тридцать восемь тысяч.
— Тридцать восемь?
— Ага. Зинаида ходила по соседям, занимала. Кому-то из ларца рассказывала, что там ничего не осталось. Ей не давали. Она у сестры взяла, у Гениного начальника попросила, потом ещё в какой-то фирме, где быстро дают под проценты. Сестра говорит, теперь она отдаёт им по четыре тысячи в месяц, а пенсия у неё двенадцать.
Нина смотрела на яблоки на соседнем прилавке. Крупные, с румяными боками, с бархатистой кожицей. Продавщица укладывала их аккуратными рядами.
— А Гена? — спросила она.
— Гена, — Людмила вздохнула с удовольствием, — Гена твой теперь на стройке. Разнорабочим. Его с должности тихо попросили. Начальство не любит, когда сотрудник скандалит, а он ещё и прогулы брал. Теперь возит мешки и кирпичи. Без выходных. Живёт всё там же, у мамы. Машину у него, я говорила? Была у него старая, «Дилижанс» какой-то, отцовская. Так и ту продали. Он машину ту продал за сто с чем-то тысяч, долг маме закрывать. Сестра говорит, ходит серый, не улыбается. Мать его пилит с утра до вечера. Всё вспоминает, что он невесту не удержал.
— Ясно.
— Ты не рада?
Нина повернулась к Людмиле. Лицо у неё было спокойное.
— Люда, скажу тебе честно. Радости нет.
— Как это нет?
— Так и нет. Мне жалко ту женщину, у которой в ларце было сорок пять тысяч и целая жизнь ожиданий. Жалко человека, который в пятьдесят шесть лет разгружает мешки, потому что не смог сказать одно слово. Но мне не радостно и не досадно. Я про них уже не думаю.
— А про что думаешь?
— Про хлеб. И про яблоки. Хочу шарлотку испечь.
Людмила засмеялась, потом вдруг смутилась.
— Ты извини, я, наверное, зря разболтала. Я думала, тебе интересно.
— Интересно. Просто по-другому, чем ты думаешь.
— А по-каковски?
— Как читать про чужую жизнь в газете. Понимаешь, что она есть, но не про тебя.
Людмила помолчала, потом сжала ей руку.
— Знаешь, я тебе завидую. Тихо так, по-хорошему завидую. Я двадцать восемь лет замужем. Муж хороший, не пьёт, не гуляет. Только всё время как-то мимо меня. Я бы так, как ты, не смогла.
— Смогла бы, если б пришлось. Я ведь тоже не думала, что смогу.
— А как ты решилась? Ну вот прямо там, за десять дней?
Нина посмотрела на неё внимательно. Людмила ждала ответа с тем же жадным интересом, но в глубине её глаз мелькнуло что-то другое, настоящее, ищущее. Наверное, сама искала ответ на свой вопрос.
— Не знаю, — сказала Нина. — Мне кажется, я просто посчитала. И по итогу цифры не сошлись.
— Только и всего?
— Только и всего. Иногда этого хватает.
Они посидели ещё немного. Людмила рассказала про внуков, про давление, про то, как бывший начальник отдела теперь торгует запчастями и вполне доволен. Нина слушала вполуха и смотрела, как над рынком кружат голуби, оседая на карниз пекарни. Потом Людмила встала, стряхнула крошки с юбки.
— Ну, я пошла. Ты заходи в гости. Я варенье сварила, крыжовниковое.
— Зайду.
— Правда зайдёшь?
— Правда.
Они обнялись снова, теперь уже без спешки. Людмила ушла, покачиваясь под тяжестью пакетов, и на повороте обернулась и помахала.
Нина осталась одна. На рынке становилось многолюднее, начинался вечерний час, когда люди возвращаются с работы и покупают то, что нужно к ужину. Она встала, отряхнула юбку и пошла к пекарне.
Внутри пахло тёплым тестом, дрожжами и корицей. Продавщица, молодая девушка с косой, подала ей буханку ржаного хлеба в бумажном пакете.
— Ещё что-нибудь?
— Нет, спасибо. Только вот это.
Хлеб был тёплый, ещё дышал. Нина прижала пакет к груди, и в этой тяжести и тепле почувствовала что-то простое, забытое. Так, наверное, чувствуют себя люди, у которых всё в порядке. Не очень много денег, не слишком яркая жизнь, зато свои руки, свой хлеб и своя дорога домой.
У выхода она остановилась у прилавка со старой бабушкой в тёмном платке. На прилавке стоял ящик антоновки, крупной, зелёной, с восковым налётом.
— Почём килограмм?
— Восемьдесят, милая. Вкусные, с огорода. Кисленькие. Для пирога самые лучшие.
— Дайте два килограмма.
Бабушка насыпала яблоки в пакет и добавила сверху ещё одно.
— Это тебе. За хорошие глаза.
— Спасибо. Только что в них хорошего?
— А в них спокойно. Это всегда видно.
Нина улыбнулась. Взяла пакет с яблоками и пошла домой.
Дорога пролегала мимо набережной. Волга под вечер стала золотой, тяжёлой, и по ней тянулась узкая лодка с одним рыбаком. Над водой летали чайки. Нина замедлила шаг. Она шла и думала, как странно устроено время. Три месяца назад казалось, что вот-вот обрушится весь мир. А мир не обрушился. Он остался таким же, с той же Волгой, с теми же чайками, только в нём стало больше воздуха.
Она подумала о Гене. Не с обидой, а с тихим недоумением. Как можно так долго не замечать простого, что взрослый человек может не сказать матери «нет». Она подумала о Зинаиде Аркадьевне, о её янтарных бусах, которые, наверное, лежат теперь в ларце. Если, конечно, не заложены. Подумала о том, что ларец, наверное, пустой, а она всё равно вытирает его тряпочкой при гостях.
Подумала и о себе. О женщине в синем пальто, которая идёт по набережной с хлебом и яблоками. Она не богатая и не молодая, но у неё есть двести десять тысяч на счёте, которые она никому не должна, тетрадь в клетку, дочь в Вологде, внук Матвейка и вечером шарлотка. Она не победила никого. Просто не проиграла себя.
Во дворе горел один фонарь, остальные ещё не включили. У подъезда, на лавочке, сидела Клавдия Петровна с вязанием. Увидев Нину, она отложила спицы и подалась вперёд.
— Нина Андреевна, а я вас жду.
— Здравствуйте, Клавдия Петровна. Что-то случилось?
— Да вот… — Соседка замялась. — Тут днём приходил мужчина. Тощий такой, в рабочей куртке. Руки в цементе, лицо серое. Звонил в ваш звонок, стучал. Я ему сказала, что вас нет. Он сел на ступеньки, час просидел. Потом ушёл. Сказал, что вернётся вечером. Мол, надо поговорить.
Нина молча поправила пакет с хлебом.
— Вы его узнали?
— Узнала, — тихо сказала Клавдия Петровна. — Тот самый, что был с пирожными. Только не он уже. Другой человек, Нина. Стоял, руки у него дрожали. Я даже пожалела.
— Пожалели?
— Ну, не знаю. Он сказал, что ему очень нужно. А что нужно, не сказал.
Нина посмотрела на тёмные окна своей квартиры. На четвёртом этаже, за стеклом, стояла в вазе засохшая веточка сирени, которую она давно собиралась выбросить.
— И что мне теперь ему сказать, если придёт? — спросила Клавдия Петровна.
— Ничего не говорите.
— А если он опять спросит?
Нина помолчала. Потом подняла пакет с яблоками повыше и достала из него самое румяное, подаренное за хорошие глаза. Надкусила. Яблоко было кислое, хрусткое, пахло осенью и землёй.
— Скажите, что я дома, — сказала она. — Только дверь не открою.
