— Нина Васильевна, но это несправедливо.
Голос у Кирилла Громова был такой, каким бывает у мальчиков, которые слишком рано узнали, что некоторые слова действуют лучше кулаков. Не просящий. Не возмущённый. Спокойный, почти скучающий. Именно эта интонация и насторожила Нину Васильевну Казакову больше всего остального.
Она не подняла глаз от журнала. Поставила цифру два напротив его фамилии, аккуратно, с нажимом, и только потом посмотрела на него поверх очков.
— Что именно несправедливо, Кирилл?
— Двойка. Я же написал кое-что.
— Ты написал условие задачи. Переписал его с доски. Это не решение.
— Другим ставят три за неполный ответ.
Нина Васильевна закрыла журнал. Аккуратно, без хлопка. Сложила руки на столешнице.
— Антонова написала три шага из пяти. Громов, ты написал ноль шагов из пяти. Это разные вещи. Математика не различает, кто ты и откуда. Она различает только, решено или нет.
Кирилл чуть прищурился. Ему было пятнадцать лет, он был высок для своего возраста, и у него была привычка смотреть слегка сверху вниз даже на тех, кто сидел выше него.
— Мой отец — мэр города. Вы это знаете.
В классе стало тихо. Не демонстративно, не подчёркнуто. Просто тридцать человек перестали шуршать бумагой и одновременно уставились в свои парты.
Нина Васильевна помолчала несколько секунд. Выдохнула.
— Знаю. И что?
— И то. Обычно люди это учитывают.
— Люди учитывают. Математика нет. Ты получил двойку, Кирилл. Садись.
Мальчик постоял ещё секунду. Потом сел. Но в этом движении, в том, как он опустился на стул, не было ни смущения, ни злости. Было что-то похожее на пометку. Мысленную. Как будто он что-то записал в голове на будущее.
Нина Васильевна повернулась к доске. Взяла мел.
Внутри у неё что-то напряглось, как струна, которую натянули чуть сильнее обычного. Не страх. Скорее усталость. Она уже сорок лет вела математику в школе номер семь Верхнекамска, и за эти сорок лет перед ней сидели всякие. Дети директоров заводов, дети прокуроров, дети людей, у которых были связи в областном центре. Все они рано или поздно проходили через контрольные работы, и контрольные работы не интересовались их родителями.
Она написала на доске формулу и начала объяснять. Голос ровный. Указка двигалась чётко. Урок продолжился, как будто ничего не произошло.
Но струна внутри не расслабилась.
Домой Нина Васильевна шла пешком, как всегда. Жила она в десяти минутах от школы, в старом кирпичном доме на улице Садовой, на втором этаже. Три комнаты, книги на всех подоконниках, герань на кухне, фотографии на стене в прихожей. Квартира, которую она обжила так плотно за тридцать лет, что та казалась продолжением её самой.
Сейчас октябрь, и темнело рано. Она не любила этот час, когда солнце уже садилось, а фонари ещё не зажигались. Промежуток между светом и светом. Она всегда чуть ускоряла шаг в такие минуты и сама над собой иронизировала: шестьдесят три года, а всё то же самое. Темноты не любила с детства. Брат Алёша знал это. Когда они были маленькими, он всегда первым входил в тёмную комнату и щёлкал выключателем, даже не объясняя зачем.
Она поднялась на второй этаж, открыла дверь, включила свет в прихожей.
На кухне поставила чайник. Достала из холодильника суп, поставила разогреваться. Попробовала. Пересолила вчера, как всегда. Иногда думала, что пересаливает, потому что живёт одна и некому сказать. Потом смеялась над этой мыслью.
Телефон лежал на столе. Она посмотрела на него и подумала о брате.
Алексей Николаевич Казаков. Пятьдесят семь лет. Генерал юстиции, заместитель главы Следственного комитета. Имя, которое в определённых кабинетах произносили осторожно.
Нина была старше его на шесть лет. Когда он поступал на юридический, она уже второй год работала в школе. Когда он защищал диссертацию, она вела выпускной одиннадцатый класс, и они виделись раз в год. Но каждый вечер, точнее каждый вечер, когда ей не было совсем поздно, она набирала его номер. Просто так. Поговорить. Пять минут, иногда двадцать. Он всегда брал трубку.
Сейчас она смотрела на телефон и не брала его.
Кирилл Громов написал ноль шагов из пяти. Это факт. Она поставила двойку. Это правило. Мальчик сказал, что его отец мэр. Она ответила то, что всегда говорила в таких случаях. Всё правильно.
Но подпись была другой. «Обычно люди это учитывают».
Чайник закипел. Она налила себе чай, принесла его к окну. На улице уже горели фонари. Двор был пустым, только кот соседки Зои Павловны сидел на скамейке и смотрел в никуда.
Звонить Алёше не стала. Подумала: это пустяки, контрольная работа, мальчишка слегка зарвался, бывает. Не стоит поднимать. Он занятой человек, у него другие масштабы.
Суп она выпила молча. Потом долго смотрела в одну точку, держа пустую чашку в руках.
На следующий день в учительскую зашёл директор школы Пётр Сергеевич Волков. Ему было пятьдесят два года, и он выглядел так, как выглядят люди, которые давно научились слышать то, что им нужно слышать, и не слышать остального. Среднего роста, с аккуратными седоватыми висками, всегда в пиджаке, всегда с ровным голосом.
Нина Васильевна сидела за своим столиком и проверяла тетради. Остальных учителей в учительской не было.
Пётр Сергеевич прикрыл дверь. Прошёл к окну. Постоял.
— Нина Васильевна, у меня к вам разговор.
Она не отвлеклась от тетради.
— Слушаю, Пётр Сергеевич.
— Вы вчера поставили двойку Громову. Кириллу.
— Поставила. Он не решил ни одного примера.
— Я понимаю. — Волков помолчал. — Мне вчера вечером позвонил Андрей Валентинович. Громов-старший. Мэр.
Нина Васильевна отложила ручку. Посмотрела на него.
— И что сказал Андрей Валентинович?
— Сказал, что оценка несправедливая. Что у его сына стресс, что он спортсмен, что у него соревнования. Попросил пересмотреть.
— Нет.
Директор слегка повёл плечами.
— Нина Васильевна, я понимаю вашу позицию. Но бывают ситуации, когда разумный компромисс…
— Пётр Сергеевич. — Она говорила ровно, без повышения голоса. — Кирилл Громов написал контрольную работу. Он получил оценку за то, что написал. Это не вопрос компромисса. Это вопрос правил, по которым работает школа. Если мы начнём делать исключения для детей чиновников, то что мы тогда вообще здесь делаем.
Волков переложил из руки в руку какую-то папку. Бессмысленное движение. Он делал так всегда, когда не знал, куда деть руки.
— Я не говорю про исключения. Я говорю про… гибкость.
— Нет разницы.
Они помолчали. За окном кто-то из старшеклассников играл в мяч на площадке.
— Хорошо, — сказал наконец директор. — Я передам Андрею Валентиновичу, что вы отказались пересматривать.
— Передайте именно это.
Волков кивнул и вышел. Нина Васильевна снова взяла ручку. Рука была совершенно спокойна. Только в ушах звенело слегка, как бывает после долгого шума.
Она вернулась к тетрадям.
Прошло три дня.
За эти три дня ничего не происходило видимого. Кирилл Громов сидел на уроках, молчал, смотрел в окно. Двойку в дневник мать ему подписала, это Нина Васильевна видела. На переменах мальчик держался особняком. Нина Васильевна не думала об этом специально, просто замечала, потому что сорок лет работы в школе делают из тебя наблюдателя поневоле.
На четвёртый день её вызвал директор.
Кабинет директора был обставлен тяжёлой мебелью семидесятых годов: шкаф с папками, стол с зелёным сукном, портрет на стене. Нина Васильевна бывала здесь сотни раз. Сейчас она вошла, огляделась и увидела, что Пётр Сергеевич стоит у окна, а не сидит за столом. Это было необычно.
— Садитесь, Нина Васильевна.
Она села.
Волков долго не поворачивался. Смотрел в окно на пустой школьный двор. Потом сел напротив неё, не за стол, а на стул сбоку, и это тоже было необычно.
— У меня был разговор с Андреем Валентиновичем, — начал он.
— Я слушаю.
— Он… настаивает. На пересмотре ситуации. — Волков запнулся. — На вашем… на изменении оценки.
— Вы уже это говорили. Я уже ответила.
— Нина Васильевна. — Директор поднял глаза. В них было что-то, что она определила бы как неловкость, если бы была щедрее. — Он сказал, что если оценка не будет изменена, у школы начнутся проверки. Финансовые. Что финансирование ремонта, который мы ждём с прошлого года…
— Остановится.
— Да.
Она не сразу ответила. Посмотрела на его руки: он держал карандаш и вертел его. Всё та же привычка. Бессмысленные движения.
— Пётр Сергеевич, вы понимаете, что он говорит вам делать?
— Я понимаю, что он говорит мне сделать. Но я также понимаю, что у нас в школе семьсот учеников, и котельная держится на честном слове, и…
— Всё это я слышу. Но при чём здесь оценка Кирилла Громова?
Директор отложил карандаш. Встал. Прошёлся к окну и обратно.
— При том, что его отец считает, что вы его обидели. Его сына. Понимаете, как это устроено. Им достаточно повода.
— Мне не нужно объяснять, как это устроено. Я прожила шестьдесят три года.
— Тогда вы понимаете, что я не могу…
— Не можете что?
Пауза. Долгая. Директор смотрел на стол. Потом поднял голову.
— Нина Васильевна, я вас прошу написать заявление по собственному желанию.
Она услышала эти слова. Они легли в тишине, и она их услышала целиком, всё значение сразу, без постепенного доходения.
Выдохнула. Помолчала несколько секунд. Поправила очки.
— Что?
— Я вас прошу. — Голос директора стал тише. — Это не моя инициатива. Вы понимаете, что не моя. Он требует. Прямо говорит: или оценка меняется, или учительница уходит. Я… я не нахожу другого выхода, Нина Васильевна. Школа не переживёт проверку, если он натравит.
Нина Васильевна сидела прямо. Смотрела на него. Лицо оставалось спокойным, потому что она умела держать лицо спокойным, сорок лет это делала каждый раз, когда задачу нужно было довести до конца несмотря на то, что внутри всё сдвинулось.
А внутри действительно что-то сдвинулось. Не сломалось. Именно сдвинулось, как сдвигается тяжёлый шкаф, когда его толкают. Стоит на месте, но уже не совсем там, где был.
— Вы серьёзно, Пётр Сергеевич.
— Да.
— Вы увольняете меня за то, что я поставила ученику оценку, которую он заработал.
— Я не увольняю. Я прошу написать по собственному. Без записей в трудовой, без…
— Я слышу разницу в словах. Смысл один.
Директор снова взял карандаш.
— Нина Васильевна, я понимаю, как это выглядит. Я сам себя не уважаю за этот разговор. Но у меня нет другого…
— Хорошо, — сказала она.
Он замолчал. Посмотрел на неё с удивлением.
— Хорошо?
— Я напишу заявление. Сегодня.
— Я… Нина Васильевна, я не ожидал, что вы так…
— Я напишу заявление, Пётр Сергеевич. Принесу его вам к концу дня. — Она встала. — Это всё?
Директор открыл рот и закрыл. Кивнул.
Она вышла.
В коридоре было пусто: перемена ещё не началась. Она прошла до конца коридора, до окна, выходившего во двор, и остановилась. Постояла там, глядя на школьный двор, на берёзы без листьев вдоль забора. Тяжесть в ногах была такая, будто она шла весь день, хотя шла только от кабинета директора до этого окна.
Сорок лет. Она пришла в эту школу в двадцать три года. Кабинет математики на третьем этаже, та же доска, те же окна, три поколения учеников. Мальчики и девочки, которые теперь были взрослыми людьми. Некоторые уезжали. Некоторые оставались в Верхнекамске и иногда встречали её на рынке у «Граната» и здоровались, и она не всегда помнила их по именам, но всегда помнила, как они решали примеры.
Заявление она написала в учительской, после уроков, когда все уже разошлись. Ровным почерком. Поставила число.
Положила на стол директора. Он был в кабинете, когда она вошла, и встал.
— Нина Васильевна…
— Всё в порядке, Пётр Сергеевич.
— Я…
— Всё в порядке.
Она вышла из школы. Шла по тротуару вдоль улицы Садовой и думала о том, что надо купить хлеб, потому что дома закончился. Это была конкретная мысль, за которую удобно держаться.
В магазине «Гранат» было светло и тепло. Она взяла хлеб, кефир, пачку чая. На кассе кассирша Галя, которая знала её лет десять, спросила:
— Нина Васильевна, как школа?
— Хорошо, — ответила она. — Всё хорошо.
Дома она поставила чайник. Заварила чай. Села к окну.
Телефон лежал на столе.
Она смотрела на него долго. Алёша позвонит сам, если что. Или она позвонит, но не сейчас. Сейчас нужно подумать. Всё взвесить.
Она подумала: он заместитель главы Следственного комитета. У него работа, дела, люди. У него не бывает простых дней. А у неё что, контрольная работа. Подросток со связями. Директор, который испугался. Это её история, её маленький город, её маленькая жизнь. При чём здесь Алёша.
Она выпила чай. Поела. Помыла посуду.
Перед сном перечитала несколько страниц из книги, которую держала на тумбочке уже третью неделю. Не запомнила ни слова.
Прошла неделя.
Первые дни она вставала в привычное время: шесть сорок пять. Делала зарядку, варила кашу. Потом спохватывалась, что идти некуда, и садилась у окна с книгой. Книга не читалась. Она переключилась на кроссворды. Кроссворды шли лучше.
На третий день позвонила соседка Зоя Павловна, семидесяти лет, бывший библиотекарь, с которой Нина Васильевна дружила накоротке последние двадцать лет. Зоя Павловна каким-то образом уже всё знала.
— Нина, это правда, что тебя выгнали?
— Зоя, меня не выгнали. Я написала заявление.
— Не морочь мне голову. По собственному после сорока лет. Это что такое.
— Это мои дела.
— Это всего города дела, если хочешь знать. Я сегодня была в парикмахерской, там говорили. Будто Громов потребовал, а Волков прогнулся.
— Люди много говорят.
— Нина. Ты мне подруга или нет.
Пауза.
— Подруга.
— Тогда скажи прямо: это из-за двойки? Из-за Кирилла?
— Зоя, не надо.
— Надо. Это… Нина, это же просто неправильно. Это произвол. Так нельзя. Ты честный учитель, ты всю жизнь…
— Я знаю, что я такое. Мне не нужно это слышать.
Зоя Павловна помолчала.
— Ты будешь что-то делать?
— Не знаю.
— Позвони брату.
Нина Васильевна не ответила сразу.
— Алёша занятой человек.
— Нина. Он твой брат.
— Я слышу, что ты говоришь, Зоя.
— Позвони.
Они попрощались. Нина Васильевна убрала телефон в карман. Вышла на кухню. Стала нарезать овощи для супа. Резала аккуратно, ровными кусочками.
Думала.
Она стеснялась звонить Алёше по делам такого рода, и это было старым, въевшимся чувством. Не потому что он откажет. Потому что она всю жизнь старалась не быть обузой. Мать их умерла рано, отец был строгий человек, и они оба, она и Алёша, выросли с привычкой решать свои проблемы самостоятельно. Она старшая, она первая показала этот образец. Алёша на неё смотрел и перенял.
Ему она позволяла звонить ей с чем угодно. Сам же никогда не звонил с проблемами. Гордый.
А она.
Она поставила суп на плиту. Посолила. Вспомнила, что всегда пересаливает, и отложила ложку.
Позвонила на следующий день.
Алексей Николаевич Казаков взял трубку на втором гудке, как всегда.
— Нина. Добрый вечер.
— Добрый, Алёша.
— Как ты?
Обычный вопрос, обычный тон. Она помолчала секунду лишнюю, и он, конечно, это заметил. Он всегда замечал.
— Нина, что-то случилось?
— Тут… есть история. Я не знаю, стоит ли вообще говорить. Это, скорее всего, не твоего уровня дело.
— Расскажи.
Она рассказала. Без лишнего. Коротко, как рассказывают люди, которые умеют излагать условие задачи: факты, последовательность, результат. Кирилл Громов, двойка за контрольную, разговор с директором, заявление.
Алексей слушал молча. Она слышала его дыхание в трубке.
— Когда ты написала заявление?
— Неделю назад.
— Почему ты мне сразу не позвонила?
— Потому что я… Алёша, это же школьная история. Я думала, это мои дела.
— Нина. — В его голосе было что-то, чего она не умела назвать. Не злость. Не упрёк. Что-то тихое и очень твёрдое. — Ты работала в этой школе сорок лет.
— Да.
— И тебя уволили за то, что ты поставила двойку.
— По собственному желанию.
— Не называй это так.
Пауза.
— Что ты хочешь сделать? — спросила она.
— Я хочу приехать.
— Не нужно. Не надо из-за меня…
— Нина. Я приеду в конце недели. — Он говорил спокойно, но так, как говорят люди, которые уже всё решили и озвучивают не предложение, а факт. — Мне нужно тебя увидеть. И мне нужно кое-что уточнить. Как фамилия мэра?
— Громов. Андрей Валентинович. Ему сорок семь лет. Работает мэром Верхнекамска третий год.
— Хорошо.
— Алёша, ты не натворишь чего-нибудь?
— Я приеду, поговорю с тобой, и посмотрим. Всё.
— Это не «и посмотрим».
— Нина. — Пауза. — Ты помнишь, как ты не пустила меня провалить зачёт по алгебре в девятом классе? Ты три вечера со мной занималась. Три. Я тогда хотел сдаться, а ты не дала.
— Это было не то же самое.
— Это было то же самое. Ты не дала несправедливости закрепиться. Я запомнил.
Она не ответила. Смотрела в окно: во дворе уже было темно, фонарь горел, кот Зои Павловны опять сидел на скамейке.
— Хорошо, — сказала она наконец.
— Увидимся в пятницу. Не готовь много, я на диете.
— Какой диете, Алёша, тебе пятьдесят семь лет.
— Именно поэтому.
Она улыбнулась. Первый раз за неделю.
Алексей приехал в пятницу вечером, на служебной машине «Волга-54» тёмно-синего цвета. Без водителя: за рулём сидел сам. Он всегда предпочитал ездить сам, когда не по службе.
Нина открыла дверь ещё до того, как он позвонил: услышала шаги на лестнице, его шаги, узнала.
Он был высокий, крупный, с коротко стриженными тёмными волосами, в которых уже много было седины. На шесть лет моложе неё, но последние годы у него было лицо человека, который занимается тяжёлой работой и знает об этом. Чёткие морщины вдоль рта, внимательные глаза.
— Привет, Нин.
— Привет.
Она пропустила его в прихожую. Он снял пальто, повесил. Огляделся.
— Всё такое же.
— А что должно измениться.
На кухне она поставила перед ним тарелку. Несмотря на диету, он съел всё, потом взял хлеб и вытер тарелку. Она налила чай.
Он спросил:
— Покажи заявление. Копию.
Она принесла из папки. Он прочитал. Отложил.
— Ты сама написала или они написали, а ты подписала?
— Сама написала. Рукой. Добровольно.
— Давление было.
— Конечно было. Но я написала сама.
— Свидетели были при разговоре с директором?
— Нет. Только мы двое.
Алексей кивнул. Взял чашку. Помолчал.
— Нина, я тебя сейчас буду спрашивать не как брат. Как следователь. Хорошо?
— Хорошо.
— Директор сказал тебе напрямую, что требование исходит от Громова?
— Да. Прямо сказал.
— Именно это слово: требует?
Она подумала.
— Он сказал: «настаивает», а потом «требует». Оба слова были.
— Что именно Громов ему говорил о проверках? Директор воспроизводил его слова?
— Да. Сказал, что Громов пригрозил финансовой проверкой школы. И ремонтом.
— Каким ремонтом?
— Мы ждём ремонт котельной с прошлого года. Финансирование идёт через городской бюджет. Громов, видимо, дал понять, что деньги можно задержать.
Алексей медленно поставил чашку.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Пока ничего конкретного. Нина, я хочу, чтобы ты понимала: я ничего не обещаю. Я могу запросить проверку администрации. Стандартную. Это в моих полномочиях, для этого мне не нужен особый повод. Но это не значит, что результат будет такой, как тебе хотелось бы. Может быть, у него всё чисто.
— Я не прошу тебя ничего гарантировать. Я вообще не просила тебя этим заниматься.
— Ты позвонила.
— Ты сам попросил рассказать.
Он посмотрел на неё. Слегка усмехнулся.
— Да.
Они посидели ещё час. Говорили о другом: о его работе в общих словах, о том, что осень в этом году затяжная, о соседке Зое Павловне, которую он помнил с детства. Перед уходом он задержался в прихожей.
— Ты как вообще? — спросил он.
— Нормально.
— Нина.
Она поправила очки. Посмотрела в сторону.
— Тяжело немного. Сорок лет в одном месте. Встаёшь утром и не знаешь, куда идти. Глупо звучит, да.
— Не глупо.
— Привыкну. Наверное.
Он обнял её на секунду, коротко, как обнимают люди, не привыкшие к долгим объятиям. Потом вышел.
Она закрыла дверь и постояла в прихожей. Тихо.
Через три дня после его отъезда в городскую администрацию Верхнекамска пришли люди из Следственного комитета. Не с шумом, не с оцеплением. Просто пришли утром, предъявили документы, попросили не выходить из кабинетов. Запросили документацию за три года: тендеры, договоры, акты выполненных работ, платёжные поручения.
Нина Васильевна не знала об этом в тот день. Она была дома, занималась тем, что разбирала на кухне ящик с ненужными вещами. Давно откладывала, и вот наконец взялась.
Узнала от Зои Павловны. Та позвонила в два часа дня:
— Нина, у нас в администрации проверка. Говорят, серьёзная. Оттуда никого не выпускают.
— Откуда ты знаешь?
— Племянник там работает, в хозяйственном отделе. Он написал, что у них всё перевернули. Бумаги требуют за три года.
Нина Васильевна убрала телефон. Села на табурет. Ящик с вещами стоял посреди кухни, наполовину разобранный.
Она подумала об Алёше. Он ничего ей не сказал, когда уезжал. Не пообещал и не предупредил. Просто уехал.
Она встала. Продолжила разбирать ящик.
Проверка шла несколько дней. Город был небольшой, двести с небольшим тысяч человек, и новости расходились быстро, но неточно, как всегда бывает в небольших городах: каждый знал что-то своё, и чужие сведения не совпадали с его собственными.
Нина Васильевна слышала разное. Что в администрации нашли что-то с тендерами. Что Громов ездил на встречу в областной центр и вернулся мрачным. Что кто-то из заместителей уже уволился по собственному.
Она не обсуждала это ни с кем. Зое Павловне, которая звонила каждый день с новыми подробностями, отвечала коротко: «Посмотрим. Не знаю. Подождём».
Алексей сам позвонил на пятый день. Коротко.
— Нина, ты сейчас дома?
— Да.
— Хорошо. Просто хотел убедиться. Как ты?
— Нормально. Алёша, там что-то нашли?
Пауза.
— Идёт работа.
— Это не ответ.
— Это всё, что я могу сказать сейчас.
— Хорошо. Ты поешь там?
— Ем.
— Точно?
— Нина. Я в порядке.
Они попрощались.
Арест мэра произошёл на восьмой день проверки.
Нина Васильевна узнала об этом поздно вечером, когда уже готовилась ко сну. Позвонил незнакомый номер, и она почему-то взяла трубку, хотя обычно незнакомым номерам не отвечала.
Это была Светлана, молодой учитель биологии из их школы.
— Нина Васильевна, простите что поздно. Вы слышали? Громова арестовали. Прямо в кабинете. Говорят, хищения, фиктивные тендеры, несколько лет. Огромные суммы.
— Слышала кое-что. Спасибо, Светлана.
— Нина Васильевна, мы все… у нас в учительской сегодня об этом говорили. Все думают, что вас несправедливо уволили. Ну, попросили написать. Что это вообще…
— Всё хорошо, Светлана.
— Нет, не всё хорошо. Извините, я прямо скажу: это был произвол. Самый настоящий. Из-за оценки выгнать человека, который сорок лет…
— Светлана. — Нина Васильевна остановила её. — Я ценю, что ты позвонила. Правда. Спокойной ночи.
Она положила трубку. Встала у окна. Во дворе было темно, фонарь мигал.
Внутри было странно. Не торжество. Не облегчение. Что-то похожее на то ощущение, когда долго несёшь тяжёлую сумку, а потом ставишь её на землю и не сразу понимаешь, что уже можно разогнуться.
Она выключила свет и легла спать.
На следующий день, под вечер, снова позвонил Алексей.
— Нина. Ты, наверное, уже слышала.
— Слышала.
— Мэр задержан. Материалы переданы в прокуратуру. — Он говорил официальным тоном, отчётливым. — Эпизодов несколько: фиктивные тендеры, перечисления на подставные фирмы, откаты при строительных подрядах. Это работа не одного года.
— Понятно.
— Нина.
— Да?
— Параллельно проверили школьный бюджет. По стандартному протоколу.
Она не сразу поняла, куда он клонит. Потом поняла.
— Волков?
— Там обнаружили несоответствия. Несколько позиций в штатном расписании, по которым шли начисления, но люди там не работали. И ещё кое-что по закупкам. В общем, это уже отдельное дело.
Нина Васильевна помолчала. Потёрла висок.
— Он сам туда полез. Или Громов его затянул?
— Это следствие разберётся. Мне пока неизвестно.
— Жалко его, — сказала она неожиданно для себя.
Алексей помолчал.
— Жалко?
— Он не злой человек, Пётр Сергеевич. Просто трусливый. И жадный. Это плохой набор, да. Но он не злой.
— Нина, он тебя уволил.
— Я знаю, кто меня уволил.
— Да.
Она выдохнула.
— Алёша, спасибо тебе.
— Не надо.
— Надо. Ты рискнул.
— Я сделал свою работу. Проверка выявила нарушения. Это не ради тебя.
— Алёша.
— Что?
— Ты умеешь очень убедительно врать. Сорок лет назад тоже умел.
Он засмеялся. Коротко, негромко.
— Ты поедешь обратно в школу, если предложат?
— Не знаю. Посмотрим.
— Нина…
— Я сказала: посмотрим.
Несколько дней в городе гудело. Это был Верхнекамск, не большой город, не столица, и такие события случались здесь нечасто. Арест мэра, потом новость о директоре школы, потом подробности: суммы, схемы, имена. Местная газета «Верхнекамский вестник» вышла с большой статьёй, в которой было много слов про коррупцию в малых городах и восстановление справедливости, и история об учительнице там тоже была упомянута, в середине, без лишних деталей. Кто-то из журналистов попытался дозвониться до Нины Васильевны, она трубку не взяла.
На педагогическом совете, куда её пригласили как бывшего сотрудника, она не пошла. Позвонила новому исполняющему обязанности директора, Ирине Николаевне Соловьёвой, которая раньше была завучем по учебной части, и сказала, что не готова пока.
Ирина Николаевна, женщина деловая и прямая, ответила:
— Нина Васильевна, коллектив принял решение просить вас вернуться. Единогласно. Это не формальность.
— Я слышу.
— Вы подумаете?
— Дайте мне несколько дней.
— Конечно.
Нина Васильевна положила трубку. Сидела у окна. Ноябрь уже был настоящим: серое небо, мелкий дождь, лужи на асфальте. Кот Зои Павловны сидел в эту погоду дома.
Несколько дней она обдумывала. Не то чтобы было над чем долго думать. Она знала ответ с первого дня, с того момента, как Светлана позвонила и сказала про арест. Просто ей нужно было привыкнуть к тому, что ответ именно такой, а не другой.
Она позвонила Ирине Николаевне на третий день.
— Я приду в понедельник.
— Нина Васильевна, мы рады.
— Поставьте мне уроки на второй и третий период. Я не люблю первый, вы знаете.
— Конечно.
— И скажите кому-нибудь протереть доску в третьем кабинете. Там всегда меловая пыль на полке.
— Скажу.
В воскресенье вечером она погладила блузку. Достала из шкафа тёмно-синий жакет, который носила в торжественных случаях. Повесила на спинку стула.
Подумала: чего это я так нарядилась. Потом решила: ничего. Можно.
Позвонила Алёше.
— Завтра иду.
— Хорошо. — Пауза. — Волнуешься?
— Немного. Глупо.
— Не глупо. Ты сорок лет не пропускала. А тут три недели дома. Это странно после такого.
— Да.
— Ты справишься.
— Алёша, мне шестьдесят три года.
— Знаю. Поэтому и говорю.
Она засмеялась.
Утром она встала в шесть сорок пять, как всегда. Оделась. Позавтракала. Взяла сумку.
Вышла на улицу. Ноябрьское утро было холодным и сухим, без дождя. Листья уже все облетели, и деревья вдоль Садовой стояли голые, чёткие на фоне светлого неба.
Она шла пешком. Десять минут. Знакомый путь: мимо продуктового «Граната», мимо аптеки, через перекрёсток, вдоль школьного забора.
На входе её встретила вахтёрша Клавдия Ивановна, которая здесь работала уже лет двадцать пять и знала всех.
— С возвращением, Нина Васильевна, — сказала она просто. Без лишнего.
— Спасибо, Клавдия Ивановна.
В учительской несколько человек сразу подошли, поздоровались, сказали что-то. Она кивала, отвечала. Молодой учитель физкультуры пожал руку. Галина Петровна из русского языка обняла. Нина Васильевна приняла это всё спокойно, но почувствовала, что в горле что-то сжалось, и отвернулась к шкафу, якобы за журналом.
Прошла в третий кабинет на третьем этаже. Доска была чисто протёрта. Меловая полка тоже. Кто-то выполнил.
Она положила журнал на стол. Поставила сумку. Подошла к окну. Отсюда был виден школьный двор, берёзы вдоль забора. Знакомый вид.
За спиной послышался шум: ученики входили в класс. Девятый «Б».
Она повернулась.
И тогда они встали. Все, почти одновременно. И захлопали.
Не громко и не долго. Класс небольшой, тридцать человек, и аплодировали они вразнобой, кто-то неловко, кто-то неуверенно. Но вставали один за другим, и хлопали, и смотрели на неё.
Она стояла и смотрела на них. Выдохнула. Помолчала несколько секунд.
— Садитесь, — сказала она.
Они сели.
Она открыла журнал. Взяла мел. Подошла к доске.
— Откроем тему, которую мы начали в прошлый раз. Уравнения с двумя неизвестными. — Она написала на доске. Мел шёл ровно. — В математике, как и в жизни, любое неизвестное рано или поздно становится явным. Баланс восстанавливается всегда. Это не философия. Это свойство системы.
Она обернулась к классу.
— Итак. Смотрим на первое уравнение.
В классе стояла тишина. Тридцать человек смотрели на доску. Нина Васильевна держала мел и объясняла. Голос ровный. Указка двигалась чётко.
Кабинет был тот же. Доска та же. Окна те же. За окнами стояли берёзы без листьев, и небо над ними было светлым, ноябрьским, обычным небом над Верхнекамском.
Где-то в другом городе Кирилл Громов, наверное, шёл в свою новую школу. Что там было, Нина Васильевна не знала и не думала об этом прямо сейчас. О жене Андрея Валентиновича она тоже не думала, хотя несколько раз за эти недели вспоминала её мельком: видела пару раз в городе, строгая женщина с короткой стрижкой, всегда одна.
Нина Васильевна писала на доске следующее уравнение.
В классе кто-то открыл тетрадь. Заскрипела ручка.
Урок шёл.
***
После уроков она задержалась в кабинете дольше обычного. Проверила несколько тетрадей прямо там, за учительским столом, как делала это всегда, когда не хотелось тащить всё домой. За окном смеркалось. Свет в кабинете горел тёплый, лампа над столом.
В дверь постучали. Вошла Ирина Николаевна, новый исполняющий обязанности директора. Невысокая, деловитая, в очках.
— Нина Васильевна, как первый день?
— Нормально.
— Ребята рады. Девятый «Б» вообще сегодня после уроков у нас спрашивал, точно ли вы остаётесь.
— Остаюсь.
Ирина Николаевна помолчала. Потом:
— Нина Васильевна, я хочу сказать. За то, что произошло… я понимаю, что мне не нужно было тогда молчать. На педагогическом совете. Когда Пётр Сергеевич… в общем. Я должна была высказаться.
— Ирина Николаевна, это прошлое.
— Всё равно. Я хочу, чтобы вы знали.
Нина Васильевна посмотрела на неё. Выдохнула.
— Знаю. Хорошо. Спасибо.
Ирина Николаевна кивнула и вышла.
Нина Васильевна сидела ещё минуту. Потом убрала тетради в сумку, надела пальто, выключила свет.
Вышла в коридор. Коридор был пустым: все давно разошлись. Где-то в конце звякнул замок, наверное, уборщица закрывала кабинеты.
Она прошла к лестнице. Спустилась на первый этаж. Кивнула Клавдии Ивановне. Вышла на улицу.
Было темно. Фонари горели вдоль дорожки к воротам.
Она пошла по знакомой дороге домой: мимо аптеки, мимо «Граната», через перекрёсток, вдоль Садовой. Сумка была тяжелее обычного: тетради, журнал, термос.
На углу она остановилась, чтобы перейти дорогу. Подождала зелёного сигнала.
Достала из кармана телефон «Заря» и написала Алексею одно слово: «Нормально».
Он ответил через минуту. Тоже одно слово: «Знаю».
Она убрала телефон и перешла дорогу.
