– Ба, а ты почему к Лебедевым через подъезд не ходишь? Там же в два раза короче.
Соня задала вопрос буднично, сидя на подоконнике нашей кухни и болтая босой ногой в воздухе. Моя мать стояла у плиты. Деревянная ложка в её руке замерла над кастрюлей с вареньем. Только на секунду. Потом рука снова пошла по кругу, медленно, слишком ровно, как будто мать сосредоточилась не на варенье, а на том, чтобы рука не дрогнула.
– Привыкла так, – ответила мать. – Менять уже лень.
Соня фыркнула, соскочила с подоконника и ушла к себе. А я стояла в дверях и смотрела в напряжённую материну спину. В слишком прямые плечи. В то, как она следит за ягодой в кастрюле с вниманием, которого эта ягода давно не требует.
Я вдруг вспомнила, что задавала матери этот же вопрос лет тридцать пять назад. Слово в слово. И получила в ответ те же две фразы.
В нашей семье всегда была эта странность. Незаметная для чужих, очевидная для своих. Мать обходила один двор. Двор в квартале от нашей поликлиники, двор с тремя сквозными подъездами, через которые можно было срезать путь минут на двадцать. Все нормальные люди ходили там. Мы ходили в обход, через проспект и старый сквер, мимо автобусной остановки, где вечно стояла очередь из бабушек с тележками.
Зимой это было особенно нелепо. В январе, когда мы возвращались от окулиста, и у меня слезились глаза от капель, мать могла вести меня по морозу ещё пятнадцать минут лишних, лишь бы не нырять в спасительную подворотню. Я помню, как ребёнком однажды заупрямилась и побежала к тому двору напрямую. Мать догнала меня у самой арки, схватила за рукав так, что на пальто треснул шов, и молча поволокла обратно. Тогда она впервые на меня накричала. А потом плакала на кухне, и я боялась к ней подойти.
Я не стала больше спрашивать.
Отец, кажется, знал. Я помню один его взгляд. Мы стояли втроём у перехода, мать засомневалась, куда свернуть, и отец взял её под руку и повёл в обход. Просто и без слов. В том, как он её вёл, было больше нежности, чем в любой его фразе. С тех пор отца давно нет рядом, мы с мамой остались вдвоём, потом втроём, когда родилась Соня. А двор по-прежнему лежал белым пятном на нашей карте.
Соне было одиннадцать, и она уже понимала, что взрослые живут с тайнами. Но тайна бабушки её не отпускала. Соня вообще из тех детей, которых невозможно отговорить словом «потом». Она кивает, соглашается, идёт в свою комнату, а через три дня возвращается и спрашивает снова. Упрямство у неё от бабушки. Пожалуй, даже больше, чем у бабушки.
Через неделю после истории с вареньем Соня нашла меня в коридоре, поймала за локоть и сказала шёпотом:
– Мам. Я за ней следила.
– Соня.
– Ну слушай. Я от школы шла за бабушкой, она меня не видела. Она дошла до Ломоносова, свернула на Липовую, прошла сквер. Там у неё на скамейке у ларька с квасом отдых. Она посидела минуты три и пошла дальше. К Лебедевым вышла со стороны магазина. Это на двадцать две минуты дольше. Я засекала.
– Ты зачем это сделала?
– Мне интересно.
Соня смотрела на меня снизу вверх серьёзными серыми глазами. Такими же, как у моей матери в детстве. У меня самой глаза карие, отцовские, а у них с бабушкой глаза одинаковые, будто перескочили через поколение. В эту минуту я увидела в Соне не ребёнка, а маленького следователя. Маленького следователя, который всю жизнь проживёт с вопросом, если не получит ответа сейчас.
Я вспомнила тот случай с коляской. Соне тогда было два месяца. Был март, скользко, с крыш капало, я везла её к педиатру на первый прививочный осмотр и сильно опаздывала. Мать шла со мной, помогала с сумкой. У той самой арки я сказала: «мам, давай через двор, мы минут на пятнадцать отстаём». И, не дожидаясь ответа, завернула в подворотню.
Пронесла коляску метров тридцать. Дошла до поворота между двумя пятиэтажками. Там, где двор раскрывался в широкую лужайку с качелями и песочницей. И только тогда обернулась.
Мать стояла на входе в арку. Одной рукой держалась за стену. Другой прижимала к груди сумку, как будто та могла её куда-то унести. Лицо у неё было белое, как извёстка. Она дышала коротко, часто, плечи поднимались и опускались, а губы были сжаты в тонкую полоску.
– Мам! – крикнула я.
Она посмотрела на меня, но так, словно не узнавала. Потом медленно отвернулась и пошла обратно на улицу.
Я катила коляску назад, и колёса стучали о неровный асфальт. В груди у меня что-то скверно сжалось. Я догнала мать, хотела взять за руку, но она отдёрнула локоть. Молча мы обошли двор привычной дорогой. К педиатру опоздали на сорок минут. Мать сидела в коридоре поликлиники, смотрела в одну точку на стене и гладила спящую Соню по пяточке сквозь комбинезон. Я ни о чём её не спросила. Тогда я впервые подумала: там, в том дворе, что-то было. И это «что-то» она носит в себе так давно, что уже и не отличает от собственной кожи.
– Мам, я хочу, чтобы мы с бабушкой туда сходили. Втроём.
Соня сказала это за ужином. Мать в тот вечер была у нас, пекла свои пирожки с капустой, которые пекла только она, и никто больше в семье не умел так защипывать края. Мать подняла голову от теста. Я положила вилку.
– Куда? – спросила мать.
– Во двор к Лебедевым. Где ты в обход ходишь.
Рука матери с тестом медленно опустилась на стол. Она не отвечала секунд десять. Я смотрела, как у неё подрагивает левое веко, едва заметно, тиком, которого я не видела у неё лет двадцать.
– Зачем, – наконец сказала она. Не вопросом, а так, как выдыхают.
– Потому что ты туда не ходишь, – ответила Соня. – А я хочу понять.
– Соня, – сказала я строго. – Достаточно.
– Нет, мам, не достаточно. Ба, ты же не вечная.
Мать рассмеялась. Смех у неё получился короткий и неровный, как будто внутри треснуло сухое дерево. Она вытерла руки о фартук. Посмотрела в окно, где уже стемнело и в стекле отражалась наша кухня: три женщины за столом, три поколения, которые внезапно оказались связаны не пирожками, а одним вопросом.
– Ладно, – сказала мать. – Пойдём в субботу.
В субботу с утра шёл мелкий дождь. Такой, от которого не закрываются зонтами, только поднимают воротник. Мать пришла в восемь, хотя договаривались на десять. Села в прихожей на пуфик и так и сидела, в пальто, в мокром платке, с зонтом между колен, пока я варила кофе. Соня вышла в носках, плюхнулась рядом с бабушкой, обняла её и сказала:
– Ба, если ты не хочешь, мы не пойдём.
– Хочу, – ответила мать. – Хочу, Сонечка.
Голос у неё был ровный. Только пальцы на ручке зонта побелели.
Мы вышли в десять. Дождь к тому времени перешёл в морось, асфальт чернел, на карнизах висели крупные капли. Мать шла посередине, мы с Соней по бокам, и я чувствовала, как она опирается на меня сильнее, чем обычно. Это не была её обычная манера ходьбы, когда она держится за локоть из вежливости. Она держалась, чтобы не упасть.
До двора было четырнадцать минут ходу. Мы шли двадцать три. Мать трижды останавливалась. Один раз без предлога, посреди тротуара, как останавливаются люди, у которых заложило ухо. Второй раз у витрины хозяйственного магазина, где сделала вид, что разглядывает швабры. Третий раз у газетного киоска. В киоске она спросила, есть ли календарь с котами, и купила его за сто сорок рублей, хотя до Нового года было ещё два месяца. Это она тянула время.
У арки мать снова остановилась.
Арка была как арка. Тёмный проход с двумя фонарями на сводах. Слева ободранная афиша с объявлением о пропаже серого кота. Справа надпись мелом: «Лёша + Катя = ♥». На асфальте лужа. За аркой виднелся двор, тот самый, с качелями, песочницей, клумбой, на которой теперь росла только пожухлая трава и один куст астр, держащийся до последнего.
– Ба, – сказала Соня тихо. – Давай я дам тебе руку.
Мать дала. Соня у меня крепкая, хотя и худая, и в тот момент я увидела, как мать сжала пальцы внучки так, как сжимают спасательный трос. Мы вошли в арку.
Внутри двор оказался меньше, чем я представляла. Короче и теснее. Четыре пятиэтажки стояли квадратом, центр заасфальтирован, по краям клумбы и сушилки для белья, которыми давно никто не пользовался. Слева у подъезда номер два стояла скамейка. Обычная, зелёная, с облупившейся краской, каких в нашем городе ещё сотни.
Мать её увидела и встала.
– Вот, – сказала она. – Скамейка.
– Какая? – не поняла Соня.
– Та самая. Она здесь с тех пор. Я думала, её сто раз поменяли.
Мать медленно подошла. Провела ладонью по спинке. Села. Не обращая внимания на мокрое дерево, на пятна от дождя, просто села, как садятся в своё кресло после долгой дороги. Мы с Соней сели по бокам. Дерево было холодным даже сквозь пальто.
Мать молчала минуту. Потом сказала:
– Я тут сидела в тот день. В мае. Мне было восемь.
– В каком году? – спросила Соня.
– В шестьдесят третьем.
Соня быстро посчитала в уме, шевеля губами.
– Значит, почти шестьдесят три года назад. Ба, это же как у динозавров.
Мать улыбнулась. Впервые с утра. Короткая улыбка, немного виноватая.
– Да, Сонечка. Как у динозавров.
– Я жила вот в том подъезде, – мать указала на третий. – Второй этаж, окна направо. Мы с мамой и папой. Папа был шофёр в автобазе. Мама шила на дому. А рядом с нами, в той же квартире, только в другой комнате, жили Фаина Борисовна с Томой. Это была коммуналка. Тома была моя ровесница.
Мать говорила ровно. Как будто рассказывала чужую историю, которую случайно знала наизусть.
– У Томы отец ходил в плавание. На сухогрузе, куда-то далеко, то ли в Мурманск, то ли дальше. Привозил оттуда подарки. В тот год, в мае, он привёз Томе куклу. Немецкую. Глаза закрывались, на щеках фарфоровый румянец. Платье из зелёного бархата. Я таких кукол тогда в глаза не видела. И никто во дворе не видел.
Соня слушала, не шевелясь.
– Тома мне её давала подержать. Вот здесь, на этой скамейке. Я её гладила, причёсывала. Отдавала обратно. Тома говорила: „Клава, не жадничай, это моя кукла, я тебе дам поиграть, когда захочу“. И я отдавала. Только в душе у меня что-то скребло, Сонечка. Знаешь, как у кошки, когда она смотрит на воробья за стеклом? Вот так же. Не то зависть, не то обида, что у меня такой нет и никогда не будет, потому что у нас папа шофёр и в плаваниях не бывает.
Мать замолчала. Я положила ей руку на колено. Она накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была ледяная.
– А потом, – сказала мать, – однажды Тома ушла с мамой в больницу к бабушке. Кукла осталась у них в комнате. Дверь они закрыть забыли. Я была в квартире одна. Мои тоже куда-то ушли. И вот я зашла. Сначала просто посмотреть. Потом взяла подержать. Потом понесла к окну, на свет, чтобы лучше разглядеть румянец.
Мать снова замолчала. Соня смотрела на неё в упор, не мигая.
– И уронила, – сказала мать. – Не специально. У меня просто пальцы вспотели, и она выскользнула. Упала на пол лицом вниз. Голова треснула пополам. Фарфор тонкий, знаешь, как яичная скорлупа. Я стояла и смотрела, как у неё из трещины катится один глаз, тот, который закрывался. Катится и стучит по полу, как пуговица.
– Ба, – прошептала Соня. – И что ты сделала?
– Я её спрятала, Сонечка. Закопала осколки в помойное ведро на кухне, под картофельные очистки. Глаз завернула в тряпку и выбросила за батарею. И ушла на улицу.
– А дальше?
– А дальше пришла Тома. Нашла пустое место, где кукла стояла. Закричала. Прибежала Фаина Борисовна. Потом моя мама. Все искали. Я сидела вот на этой скамейке и качалась. Меня колотило. Я думала, что меня сейчас вычислят, сейчас всё поймут. Но нашли осколки.
– И сказали на тебя?
– Нет, – ответила мать. – Сказали на Лиду.
Соня нахмурилась.
– Кто такая Лида?
– Девочка из четвёртого подъезда. Лида Шустова. Она в тот день заходила к Томе утром. Видели, как она выходила. А у Лиды была репутация, – мать чуть усмехнулась, – непростой девочки. Она брала без спросу, могла чужое надеть. Не от злости, а от того, что у них в семье всё было шатко. И Фаина Борисовна сразу сказала: „Это Лидка. Больше некому“. Мама Лиды пришла, её мама пришла, был крик на всю площадку. Лида божилась, что не брала. Её не слышали.
– А ты?
– А я молчала, Сонечка.
Мать сказала это, глядя на клумбу с последним кустом астр. Не на нас. На куст.
– Лиду в тот день так отчитали на всей площадке, что она три дня не выходила во двор. Её мама кричала на неё так, что слышно было на всех этажах. Я стояла и смотрела. Лида плакала и всё повторяла: „Не брала я. Не брала я“. А я молчала. Мне было восемь лет, Соня. Восемь лет, и ноги у меня приросли к полу. Я могла сказать одно слово, и всё бы остановилось. Я не сказала.
Мать помолчала.
– Потом Лиду перевели в другую школу. Соседи сказали «воровка», и в нашей школе ей учиться стало невозможно. С Фаиной Борисовной мы больше не здоровались, она с мамой рассорилась. А через полгода нам дали новую квартиру, в другом районе, и мы уехали. Я думала, это спасение. Что я забуду. И первое время правда будто забылось. А потом начало возвращаться. Сначала во сне. Потом на улице. Я заметила, что не могу сюда зайти. Физически не могу. Ноги не идут.
– А Лида? – спросила Соня.
– А Лиду я потеряла. Я пыталась узнавать через пятое-десятое, мне сказали, что они с мамой тоже переехали, куда-то в область. Больше ничего.
Соня молчала. Смотрела вниз, на свои кроссовки в мокром асфальте.
– Ба, – сказала она наконец. – А почему ты нам с мамой никогда не говорила?
Мать подумала. Потом ответила:
– Потому что я боялась, что вы перестанете меня любить.
Я не знала, что сказать матери. В ту минуту я думала о многом сразу. О Лиде Шустовой, которую я никогда не видела и не знала, но которой вдруг было до слёз жаль. О моей матери, женщине, которая шестьдесят три года прожила с этой занозой внутри и ни разу не вынула. О Соне, сидящей молча, как взрослая. И ещё о том, что вот эту нашу скамейку может в любой момент кто-то заметить, подойти, заговорить, и тогда минута растает.
И она растаяла.
От второго подъезда вышла пожилая женщина с полотняной сумкой. В старой бежевой куртке, в платке. Шла медленно, чуть приволакивая правую ногу. Проходя мимо клумбы, остановилась, подняла с земли упавшую ветку и аккуратно положила на кучу обрезков у забора. Потом повернула к нам.
Мать её увидела. И замерла.
Женщина подошла ближе, чуть сощурилась. У неё было круглое лицо с высокими скулами, короткие седые волосы под платком, глаза светло-серые. Она посмотрела на мать, на меня, на Соню. Потом снова на мать. И я увидела, как у неё на лице медленно проступает узнавание. Как будто из-под старого слоя краски проявляется другой рисунок.
– Клава? – сказала женщина.
Мать кивнула. Едва-едва.
– Тома, – сказала мать. – Ты же Тома.
Тамара Сергеевна стояла и смотрела. Сумка в её руке покачивалась от ветра. Она не улыбнулась, но и злости в её лице не было. Только усталое, долгое удивление человека, который никак не ожидал встретить на своей обычной дороге в магазин того, о ком, может быть, давно перестал думать.
– Я тебя не сразу, – сказала Тома. – Ты изменилась. Но скамейка и ты. По скамейке узнала.
Она села рядом. Точнее, с нашей стороны скамейки место закончилось, и Соня встала, уступила. Тома опустилась с краю, с трудом, держась за спинку. Колени у неё были больные, это я увидела по тому, как она их тщательно, медленно устраивала под собой.
– Ты приехала? – спросила Тома.
– Я рядом живу, – сказала мать. – Всю жизнь рядом. Через три квартала.
Тома посмотрела на мать долгим взглядом. Молча.
– А ты как, – осторожно спросила мать.
– А я тут. Квартира мамина, от неё осталась. Мама её берегла до последнего. Я одна, муж давно в Ростове со второй семьёй, с ним разошлись, дочь у меня врач в Твери. В общем, хожу в магазин, вожусь с кактусами. Вот, ветку вон подняла.
Она говорила просто, без жалобы. Мать слушала, и я видела, как у неё в глазах копится то, что должно было излиться много лет назад.
– Тома, – сказала мать. – Я должна тебе сказать.
– Что, Клава?
– Куклу в шестьдесят третьем разбила я.
Тома молчала секунд пять. Её пальцы на ручке сумки слегка дрогнули. Не больше. Потом она повернулась к матери всем корпусом, медленно, будто корпус был на шарнире и шарнир проржавел.
– Я знаю, Клава.
– Знаешь?
– С шестьдесят пятого года.
У матери сделалось лицо, которого я у неё никогда не видела. На нём смешалось всё сразу: облегчение, растерянность, изумление, стыд, почти обида. Она открыла рот и закрыла.
– Откуда? – сказала мать. – Как?
– Мама нашла глаз, – сказала Тома. – Тот, что за батареей. Через два года, когда делали ремонт. Завёрнутый в тряпку. Она подняла его, посмотрела и всё поняла. Сказала мне вечером: „Томочка, прости, мы с тобой зря на Лидку подумали. Куклу не она разбила, и уж точно не она прятала. Лидка бы так не сумела“. Мама была не глупая женщина, Клава. Она потом долго меня спрашивала: „Не помнишь, кто в тот день в квартире был?“. Я сказала: одна Клава с утра дома оставалась. Мама помолчала, а потом сказала: „Ну и ладно. Они уехали. Бог им судья“.
Мать закрыла глаза. Руки у неё дрожали.
– А Лида?
– А с Лидой мама потом встретилась. Лет через пять. Пришла к ним домой специально, извинилась. Сказала: „Ты прости нас, не ты куклу тронула, мы ошиблись“. Лидка стояла и смотрела исподлобья. Потом сказала: „Теперь-то что“. И ушла на кухню. Мама ушла. Но она пошла. Понимаешь, Клава? Мама пошла и сказала.
Мать кивала. Кивала и молчала.
– А Фаина Борисовна как, – сказала мать.
– Мамы давно нет, – сказала Тома просто. – Но она долго жила. До девяносто второго года. И куклу эту помнила. Только я помнила с обидой, а мама без. Мама говорила: „Фарфор есть фарфор, а люди есть люди. Не перепутай, Томочка“.
Соня стояла чуть поодаль. Смотрела на обеих. В её серых глазах было серьёзное, совсем не детское внимание. Я видела, что она запоминает всё. И будет ждать, когда захочется спросить.
– Тома, – сказала мать. – Прости меня.
– Клава, я тебя давно простила. Лет пятьдесят как простила, если честно. Другое дело, что ты сама себя не прощала.
– Не прощала.
– Оно и видно.
Тома медленно встала, опираясь на сумку, потом на спинку скамейки.
– Пойдём ко мне. У меня чайник есть и варенье вишнёвое. Посидим. А то мокрые будете.
Мать посмотрела на меня, как будто спрашивая разрешения. Я кивнула. Соня сразу подхватила бабушкину руку, чтобы помочь встать. Мы пошли к третьему подъезду. Тому самому, на который мать указывала. Оказалось, Тамара живёт именно в нём, в квартире напротив той, где мать когда-то жила с родителями. Через площадку.
Квартира у Тамары была маленькая, с низким потолком и запахом сухих трав и старого дерева. На подоконниках три горшка с кактусами, какие-то подшивки журналов, в углу телевизор в чехле. На стене висели три фотографии: молодая женщина с мальчиком лет пяти, та же женщина постарше с девушкой и, в середине, чёрно-белое фото, где стояли на крыльце какого-то дома две девочки. Одна круглолицая, смеётся во весь рот. Другая худенькая, с косичкой, смотрит серьёзно.
– Тома, – сказала мать, глядя на фото. – Это же мы.
– Мы, – сказала Тома. – Дядя Гриша из седьмого подъезда снимал, своей «Сменой». Май шестьдесят второго. За год до всего.
Мать долго смотрела. Соня подошла к ней, встала сбоку.
– Ба, ты тут как я, – сказала Соня.
– Да, – сказала мать. – Как ты.
Мы сели на кухне. Кухня у Тамары была в четыре квадрата, круглый стол, три стула, у окна банка с водой, в которой стояла ветка мяты. Тома налила нам чаю в разномастные чашки. Вишнёвое варенье оказалось чуть с кислинкой, с косточками. Мать пила молча. Я пила и смотрела на неё. Соня задавала вопросы.
– Тома Сергеевна, а вы кукол других потом любили?
– Любила. Мне папа ещё привозил. Уже не таких, попроще. Я их до школы донянчила, потом всё это кончилось.
– А Лиду вы видели потом?
– Один раз. Давно. На рынке, лет пятнадцать назад. Она меня не узнала. Я её тоже не сразу узнала, но по голосу. У них в роду у всех такой голос был, хрипловатый, она овощами торговала. Я подошла, поздоровалась. Она посмотрела, кивнула. И всё.
– А вы ей не сказали, кто?
Тома посмотрела на Соню долго.
– Не сказала, деточка. Не моё это было дело. Мамино.
Мать поставила чашку на блюдце.
– Тома. А ты знаешь, где её найти? Лиду.
– Адреса у меня нет. Но рынок тот же, там через дорогу. Она сейчас вряд ли торгует, возраст не тот. Но её там многие знают. Спросишь Лидию Шустову, подскажут.
Мать кивнула.
– Я схожу, – сказала она.
– Клав, – сказала Тома. – А ты не пугайся, если она тебя прогонит. Она имеет право.
– Имеет, – ответила мать. – Ещё как имеет.
Соня посмотрела на бабушку очень внимательно.
– Ба, – сказала она, – а можно я с тобой?
– Можно, Сонечка, – сказала мать. – Только не в первый раз. В первый сама пойду.
Мы вышли от Тамары через два часа. Дождь к тому времени кончился. Во дворе под тучами пробивалось низкое осеннее солнце, косо падало на стены, отчего их облупленная штукатурка делалась почти золотой. Мы попрощались с Томой в подъезде, она обняла мать, не по-родственному, но по-соседски, двумя руками, как обнимают тех, с кем прожил на одной площадке детство.
Через двор мы шли молча. У арки мать остановилась. Обернулась. Посмотрела назад, на подъезд, на скамейку, на клумбу с астрами. Недолго. Секунды три-четыре. Потом взяла Соню за руку и пошла под арку.
– Мам, – сказала я ей уже на улице. – Как ты?
– Странно, – ответила мать. – Как будто в меня вошёл воздух. Я не знала, что мне столько не хватало воздуха.
Домой мы возвращались короткой дорогой. Через тот же двор. Мать шла сама, я её не поддерживала. Она даже на минуту отпустила Сонину руку, подошла к клумбе, тронула последний куст астр, сорвала один цветок и положила в карман пальто. Соня спросила зачем. Мать сказала: «на память, что я тут была».
Ночью я проснулась оттого, что на кухне горел свет. Часы показывали половину третьего. Я встала, вышла в коридор в старых домашних носках. На кухне у окна стояла мать. В одной ночной рубашке, без халата, босая. У нас холодный плиточный пол, я всегда боюсь за её колени, но она стояла так, как будто не чувствовала. Смотрела в окно. Там был фонарь, и в жёлтом свете было видно, как падают редкие листья с берёзы во дворе.
– Мам. Ты почему не спишь?
Она обернулась.
– Верочка. А ты что встала?
– Свет увидела. Иди ложись, простынешь.
Она не двинулась. Я подошла, встала рядом. Мы смотрели в окно вместе.
– Я не сплю, Вера, потому что боюсь, – сказала она.
– Чего?
– Что снова забуду. Что вот сейчас усну, а утром встану и опять пойду длинной дорогой. По привычке.
– Мам, – сказала я. – Привычку можно переучить.
– Можно, – сказала она. – Если помнить, что переучиваешь.
Я поставила чайник. Мы сидели на кухне до пяти часов утра, пили чай с молоком и вареньем от Тамары. Мать говорила про детство много, с какой-то жадной потребностью выговориться. Про то, как Фаина Борисовна пекла пирог с луком и яйцом, которого в доме не пекли, и которым угощала через стенку, пока не рассорились. Про то, как её отец, вернувшись из рейса, привозил всему двору диковинки, и не потому что богатый, а потому что «мужик был широкий». Про то, как в первом классе учительница их поставила в одну пару, Тому и Клаву, потому что у обеих были самые прилежные прописи. Про то, как они ходили вдвоём в булочную за хлебом, и Тома всегда давала Клаве нести сумку, потому что у Клавы рука была покрепче.
Я слушала, и у меня сжималось что-то в горле. Мне было уже сорок с лишним лет, а я впервые узнавала свою мать. Не её биографию, а её саму. Её. Голос, немножко другой в таком пересказе, медленнее, без защиты. Её ладони, которые она положила на стол, и на них стали видны старые веснушки, которые я почему-то никогда раньше не замечала.
В следующую субботу мать снова пришла к нам. Снова варила варенье, в тот раз яблочное, с корицей. Соня сидела на подоконнике, болтала ногой. Я стояла в дверях.
– Ба, – сказала Соня. – Ты к Лиде сходила?
– Сходила.
– И что?
– Нашла её. Она живёт у дочери, рядом с рынком. Я постучала, она открыла. Я сказала, кто я. Она меня не узнала, конечно, мы не были знакомы. Я ей рассказала.
– И что она?
Мать помешала варенье. Медленно. Потом подняла голову.
– Она долго молчала. Потом сказала: „А у меня в классе после того случая жизнь и перекосилась. Я ведь хорошая была, тихая, учёба шла. А после того меня все обзывать стали. Я и замкнулась. И замкнутая стала такая, что потом и муж попался нехороший, и с работой не сложилось, и с сыном нехорошо было. Я всю жизнь шла с клеймом, которое мне в восемь лет прилепили. И, вы знаете, Клавдия Ивановна, я не уверена, что я вас прощу. А вот то, что вы пришли, это мне надо было услышать“.
– И всё? – спросила Соня.
– И всё, Сонечка. Я ушла. Она мне вслед сказала: „Зайдите ещё, если хотите. Я подумаю“.
– А ты зайдёшь?
– Зайду.
Соня сползла с подоконника. Подошла к бабушке, обняла её сзади, уткнулась носом в мягкий вязаный свитер. Мать положила ложку на край кастрюли и накрыла Сонины руки своими.
– Ба, – сказала Соня, – я тебя люблю.
– И я тебя, моя хорошая. И я тебя.
Я вышла из кухни и закрыла за собой дверь. Мне почему-то показалось, что им вдвоём сейчас нужно побыть без меня. Я постояла в коридоре, прислонившись лбом к стене. На стене были обои в мелкий цветочек. Я вдруг вспомнила, как в детстве считала эти цветочки, когда ждала, пока мать закончит говорить по телефону с какой-то дальней родственницей.
Я подумала о том, что у всех нас есть свои дворы, которые мы обходим. И что иногда ребёнок, который ещё ничего не боится, может взять нас за руку и провести под аркой. Если мы, конечно, разрешим.
Мать у нас оставила засушенный цветок астры. Тот, из кармана пальто. Она положила его между страниц книги на нашей полке. Соня потом спросила, в какую именно. Мать сказала: «в сказки Андерсена, там, где про Дюймовочку». Соня нашла. Цветок лежал плоский, лиловый, с тонкими лепестками, как кружево. Соня его не стала трогать. Сказала: «пусть тут спит, бабушка». И закрыла книгу.
С тех пор мать ходит в поликлинику коротким путём. Через двор. Всегда здоровается со скамейкой, говорит Соне смеясь: «со скамейкой поздоровались, с Тамарой повидались». С Тамарой они теперь правда видятся. Раз в неделю. По субботам. Пьют чай, молчат, иногда разговаривают о девочках, которых больше нет, и о тех, которые всё ещё есть.
А я иногда хожу туда одна. Сворачиваю в арку и иду через двор. Мне важно было самой пройти эту дорогу. Без ничего. Просто пройти.
Знаете, что я поняла? Что стыд, который мы носим в себе, не уходит, даже если нас простили. Он уходит только тогда, когда мы перестаём обходить его стороной. Встаём посреди двора, смотрим на скамейку и говорим себе: «да, это было».
Ну вот и всё, мама. Мы теперь ходим короткой дорогой.
