Он пересчитывал ложки вслух. Именно так. Стоял над ящиком, где мы всегда держали столовые приборы, и шевелил губами, как первоклассник на контрольной.
— Один, два, три… семь. Семь ложек. Нина, у нас было двенадцать.
Я смотрела на него через кухонный стол и думала о том, что уже не слышу в слове «нас» никакого смысла. Просто два звука. «Н» и «ас». Будто кто-то бормочет во сне.
— Игорь, откуда я знаю, куда делись пять ложек за восемь лет?
— Ложки не деваются никуда. Ты просто растеряла.
Он произнес «ты» с таким нажимом, что слово прилипло к воздуху. Кухня пахла сырым тряпьем. Я накануне мыла полы, тряпка так и осталась лежать у батареи, и теперь тянуло кислым, застоявшимся. Я не убрала ее с утра. Просто не смогла нагнуться. Или не захотела. Иногда тело лучше головы понимает, что некоторые вещи уже не стоит делать.
— Бери все двенадцать, Игорь. Или сколько найдешь. Мне не нужны ложки.
Он посмотрел на меня с подозрением. Словно за щедростью скрывался подвох.
— Нет, я возьму только свои. Семь. Остальные твои.
— Хорошо.
— Вот, и запомни.
Я не стала отвечать. Подошла к окну и посмотрела во двор. Февраль в этом году не спешил становиться мартом. Деревья стояли голые и черные, как вопросительные знаки, врытые в мерзлую землю. Во дворе кто-то выгуливал собаку, маленькую, рыжую, она тащила хозяйку вперед, и та смеялась. Я видела, как она смеется, хотя звука не было. Стекло не пропускало.
— Нина, ты вообще слушаешь?
— Слушаю.
— Я говорю, надо разобраться с кастрюлями. Большая, которая на двадцать литров, была моей матери.
Я вернулась к столу и опустилась на стул. Не потому что устала. Просто стоять рядом с ним стало физически некомфортно. Как стоять рядом с работающим трансформатором. Тихий, незаметный гул, который в итоге дает о себе знать болью в затылке.
— Твоей матери, — повторила я.
— Да. Она дала ее нам, когда мы переезжали сюда.
— Нам. Она дала нам.
— Ну, мне. Какая разница.
— Никакой, — сказала я. — Бери кастрюлю.
Он снова посмотрел на меня. Ждал продолжения. Скандала, наверное. Или слез. Восемь лет он знал, чего ожидать от Нины в конфликтных ситуациях. Нина плачет. Нина повышает голос. Нина хлопает дверью в ванную и сидит там с включенной водой, чтобы не было слышно всхлипов. Нина отступает. Нина варит борщ на следующий день и делает вид, что все прошло. Он знал этот сценарий наизусть.
Но я сегодня ничего не планировала плакать. Я даже сама удивилась, насколько это было просто. Не нервничать. Просто смотреть на него, как смотришь на таблицу с расписанием поездов. Информация есть, раздражения нет.
— Нина, мне надо записать, что я беру. Чтобы потом не было претензий.
— Хорошо.
— У тебя есть бумага?
Я встала, открыла ящик у холодильника, вытащила блокнот. Советский еще, с надписью «Для заметок» на обложке. Я купила его лет семь назад на развале, из какой-то ностальгии. Никогда не использовала. Протянула Игорю.
— Подойдет?
Он взял блокнот, пролистал страницы, убедился, что они пустые.
— Ручка есть?
— В том же ящике.
Он сам нашел ручку. Синюю, с логотипом аптеки. Таких у меня было штук пятнадцать, потому что в аптеке их давали вместе с чеком, и я каждый раз машинально клала в сумку. «Нервин» я покупала часто в последние два года. Розовые таблетки в белой коробочке. Тридцать штук в упаковке. Я брала по одной коробке в месяц, иногда чаще. Экономила на обедах. Брала что-то попроще, лишь бы не нервничать к вечеру.
Он этого не знал. Или не замечал. Сейчас уже неважно.
— Итак, — сказал он и приготовился писать. — Кастрюля большая. Ложки, семь штук. Сковорода антипригарная, та, которую я сам купил в «Хозяйстве».
— Игорь, ту сковороду я купила на рынке.
— Нина.
— Что «Нина»?
— Не начинай.
Я не начинала. Я просто сказала правду. Ту сковороду я купила пять лет назад, на рынке у метро, заплатила своими деньгами, принесла домой и три дня объясняла ему, что антипригарное покрытие нельзя мыть жесткой губкой. Он мыл. Покрытие облезло с одного бока. Я все равно на ней жарила, просто поворачивала другой стороной.
— Сковороду бери, — сказала я.
Он записал. Кончик языка чуть выглядывал из-за зубов, когда он писал. Я это помнила. Помнила с первых лет, когда мне казалось, что это трогательно. Когда он заполнял бланки в банке или подписывал открытки. Теперь я смотрела на это и не чувствовала ничего, кроме желания, чтобы он поскорее закончил список.
— Электрочайник, — продолжил он.
— Чайник я покупала.
— Это уже не важно. Старый разбился, этот купили вместе.
— Мы не покупали его вместе. Ты был на работе. Я пошла в магазин и купила.
— Нина, ну какая разница, кто физически ходил в магазин. Деньги были общими.
— Деньги были моей зарплатой того месяца.
Он поднял глаза от блокнота. Долго смотрел на меня.
— Ты решила сегодня все припоминать?
— Нет. Просто отвечаю на вопросы по существу.
— По существу, — повторил он, как будто попробовал слово на вкус и нашел его горьким.
Чайник он не вычеркнул. Просто поставил рядом с ним скобку и написал: «спорный». Я почти засмеялась. Спорный чайник. Восемь лет совместной жизни, и главный предмет разногласий. Электрочайник за восемьсот рублей с отломанной кнопкой на крышке.
За окном рыжая собака тянула хозяйку уже в другую сторону. Женщина больше не смеялась. Тоже устала, наверное.
Я встала и налила себе воды из-под крана. Не из чайника. Из крана. Просто потому что хотела пить прямо сейчас, а ждать, пока закипит, не было сил.
Вода была холодная, чуть пахла хлоркой. Я выпила половину стакана и поставила его на стол.
— В комнате я сам разберусь, — сказал Игорь, убирая блокнот в карман куртки.
— Разбирайся.
— Там книги. Часть моих, часть твоих.
— Я не претендую на твои книги, Игорь.
— Там мои учебники по строительству и твои. Всякое.
«Всякое» он произнес с пренебрежением. Мои книги для него всегда были «всякое». Детективы. Несколько томов по истории костюма, которые я собирала годами. Переводная проза. «Читаешь всякую ерунду», говорил он иногда без злобы, просто как констатацию факта. Как будто мои пристрастия были маленькой причудой, вроде привычки пить кофе с молоком.
— Иди разбирайся, — сказала я.
Он вышел в коридор, и я услышала, как скрипнула дверь в комнату. Потом тишина, потом звук сдвигаемого стула. Потом что-то упало, и он произнес глухое «черт».
Я осталась на кухне.
Холодильник гудел. Он всегда гудел немного громче обычного вечером, когда становилось тише вокруг. Я знала этот гул наизусть. Знала паузы в нем. Знала, как он меняется, когда компрессор на секунду замолкает, а потом снова запускается.
Я прожила в этой квартире восемь лет. Сначала мы въехали сюда вдвоем, в конце октября, с огромным количеством коробок и ощущением, что начинается что-то важное. Я помню, как расставляла посуду на полках и думала о том, что теперь у меня наконец есть «свое место». Не снятая комната, не родительская квартира, а своя. Наша. Тогда слово «наша» имело вес.
Мне было сорок пять. Ему сорок восемь. Не молодые люди с первой собственной жилплощадью. Взрослые, со своими шрамами и привычками, которые приходится притирать, как старые петли. Я знала это тогда. Говорила себе: у взрослых людей всегда бывает период притирки. Притерлись. Заросло.
Или нет.
Я взяла губку и начала протирать плиту. Не потому что она была грязная. Просто руки должны были чем-то заниматься. Конфорки, решетки, край. Там, где жир въедается в эмаль и становится частью поверхности. Я терла и думала о том, что эту плиту я тоже уже не буду никогда оттирать до полного блеска. Есть вещи, которые становятся частью предметов. Не выводятся.
Из комнаты снова донесся звук. Игорь что-то переставлял, двигал. Шуршание коробок. Потом его голос:
— Нина! Нина, иди сюда.
Я положила губку на раковину и пошла.
Комната выглядела так, словно кто-то вынул из нее середину. Он уже собрал несколько коробок, они стояли у стены, заклеенные скотчем. Посередине комнаты лежал ковер, свернутый в трубку. Рядом стоял он сам с видом человека, только что принявшего важное военное решение.
— Вот, — сказал он и показал рукой на стену.
На стене висел телевизор. «Сапфир», пятьдесят пять дюймов. Черный, плоский, занимавший полстены. Он висел там уже два с половиной года, с того самого вечера в мае, когда Игорь привез его домой в коробке размером с холодильник.
Я смотрела на телевизор. Телевизор смотрел на меня. Точнее, смотрел на стену напротив. Экран был черный и отражал комнату в легком искажении. Я видела свое отражение. Маленькая женщина в сером свитере с закатанными рукавами.
— Надо снять со стены, — сказал Игорь. — Там кронштейн. Мне нужна помощь.
— Снять.
— Да. Помоги подержать, пока я откручу болты.
Я посмотрела на телевизор. Потом на шнур, который уходил от него в розетку у плинтуса. Шнур был серый, в легкой пыли. Пыль собирается на проводах с особой тщательностью, я давно это заметила. Будто она ищет, за что зацепиться, и находит именно то, что не бросается в глаза.
— Нина.
— Слышу тебя, Игорь.
Он купил этот телевизор в мае, три года назад, когда мы должны были ехать в Геленджик. Мы откладывали деньги шесть месяцев. Я вела таблицу в тетради. Записывала каждую отложенную сумму. Мы уже выбрали гостиницу, я нашла ее в интернете. Небольшой частный пансионат в пяти минутах от набережной. С завтраком. Хозяйка присылала фотографии в письме. Белые занавески, терраса с геранью, вид на море. Настоящее море, не картинка.
Он позвонил мне в апреле, в обед. Я как раз сидела в столовой на работе и ела суп. Холодный, как всегда в этой столовой.
— Нина, я нашел телевизор. Хороший. «Сапфир», пятьдесят пять дюймов. Со скидкой.
— Какой телевизор? Зачем?
— Ну как зачем. Старый совсем плохо показывает.
— Старый нормально показывает.
— Нина, скидка только до конца месяца. Завтра последний день.
Пауза. Я помешивала суп.
— Это же деньги на море, Игорь.
— Там не все деньги. Чуть больше половины. Остальное добавим.
— Мы не добавим. У меня нет. У тебя нет.
— Найдем. Возьмем немного позже, съездим осенью.
— Осенью море уже не то.
— Нина, не преувеличивай. Осенью тоже хорошо.
— Ты же знаешь, что осенью я не смогу. У нас квартальные отчеты.
— Ну, тогда на следующий год.
Я помешивала суп. Он остывал прямо в руках. «На следующий год» я слышала уже дважды. Про дачу, которую мы хотели снять. Про поездку к его сестре в другой город. «На следующий год» всегда превращалось в «ладно, потом».
— Игорь, мы договаривались.
— Нина, это же телевизор. Мы будем смотреть его каждый день. А море… Ну море никуда не денется.
Море никуда не денется.
Я положила ложку. Суп стоял передо мной и остывал. Женщина за соседним столом листала журнал и жевала. В столовой пахло вареной свеклой и мокрыми досками.
— Ладно, — сказала я. Просто потому что слова кончились. Потому что объяснять стало больше не к чему.
— Вот и хорошо, — ответил он. И в его голосе была такая натуральная радость, что я потом думала об этой радости еще несколько дней. Чистая, незамутненная, детская. Он радовался телевизору, как мальчик. Ему в голову не приходило жалеть о море.
Телевизор привезли через два дня. Большая коробка в коридоре. Игорь распаковывал с таким видом, с каким, наверное, распаковывают что-то очень важное. Специалист приехал повесить его на стену, долго сверлил, оставил три дырки в штукатурке. Экран занял полстены, и Игорь первый вечер просидел перед ним до часу ночи, переключая каналы с пультом в руке.
— Ну как? — спрашивал он. — Хорошо же? Качество видишь?
— Вижу, — говорила я.
— Вот. А ты говорила.
Я ничего не говорила. Я просто смотрела, как он доволен, и думала о белых занавесках на фотографии из пансионата. О геранях на террасе. О том, что море я не видела уже четыре года. Пять. Нет, четыре. Или пять. Я уже не могла вспомнить точно.
— Нина, ты поможешь или нет?
Его голос вернул меня в комнату.
— Что тебе нужно?
— Подержи его снизу, пока я откручу кронштейн. Там три болта, это недолго.
Я смотрела на телевизор. Потом на Игоря. Потом снова на телевизор.
Что-то во мне сдвинулось. Не громко. Почти беззвучно, как когда сдвигается стрелка часов. Один тихий щелчок где-то внутри, и ничего внешне не изменилось, но что-то уже встало на другое место.
— Подожди минуту, — сказала я.
— Куда ты?
— Сейчас.
Я вышла из комнаты. Прошла по коридору на кухню. Встала у кухонного стола. На столе лежали ножницы. Большие, кухонные, с черными ручками. Я купила их в прошлом году, в хозяйственном, потому что старые сломались. Острые. Хорошие.
Я взяла ножницы. Металл был холодный, почти ледяной. Я подержала их секунду в руке, почувствовала вес. Потом вернулась в комнату.
— Ну наконец-то, — сказал Игорь. — Иди сюда, подержи.
Я подошла к телевизору. Не к нему. К телевизору. Потом наклонилась к плинтусу, где серый шнур уходил в розетку. Шнур был в пыли. Я взяла его двумя пальцами. Поднесла ножницы.
Щелчок.
Короткий, четкий. Как ломается тонкая ветка. Как открывается замок.
— Ты что сделала? Нина, ты что сделала!
Он смотрел на меня с таким выражением, которое я не умела расшифровать. Не злость. Не испуг. Что-то промежуточное, что бывает на лице у человека, когда реальность не совпала с ожиданием настолько, что он не успел подготовить нужную реакцию.
Я выпрямилась. Ножницы держала в правой руке. Я не положила их. Просто стояла и смотрела на него.
— Нина, — повторил он. Тише.
Я ничего не сказала. Не потому что не могла. Просто незачем было. Все уже было сказано этим щелчком. Коротко, ясно, без лишних слов.
— Ты… — начал он, и снова замолчал.
Пауза растянулась. Холодильник на кухне гудел. За окном что-то скрипело, наверное ветер гнал по асфальту какую-то бумагу.
— Ты понимаешь, что он теперь не работает?
— Понимаю.
— Шнур… его надо менять, это же специальный кабель, это…
— Я понимаю, Игорь.
Он смотрел на меня еще несколько секунд. Потом перевел взгляд на телевизор. Потом на обрезанный конец шнура у плинтуса. Потом снова на меня.
Что-то в его лице опало. Как опадает что-то, когда напряжение вдруг уходит, и остается только то, что было под ним. А под ним было не такое страшное и не такое значительное, как он, наверное, думал. Просто усталость. Просто человек, который тоже, наверное, не ждал, что так получится. Который тоже, может, шел сюда с каким-то другим сценарием в голове.
— Ты… — сказал он в третий раз и не договорил.
Потом отвернулся.
Он постоял немного, глядя на телевизор. Потом начал откручивать кронштейн. Молча. Медленно. Я вышла из комнаты и прошла на кухню.
Села на стул. Положила ножницы на стол.
За окном уже темнело. Февраль темнеет рано, грубо, как будто кто-то просто выдергивает вилку из розетки. Свет был. И вдруг его нет.
Я посмотрела на собственные руки. Они не дрожали. Это меня удивило немного, хотя, наверное, не должно было. Я ведь не кричала. Не спорила. Я просто сделала одно движение ножницами. Этого не должно было хватить на дрожание рук.
Из комнаты доносился звук. Игорь что-то откручивал, что-то ставил. Раз скрипнула стена, видимо он снимал кронштейн. Потом тишина. Потом его шаги в коридоре.
Он показался в дверях кухни с телевизором в руках. Большой плоский экран прислонен к груди, как щит. Лицо у него было закрыто, непроницаемо. Таким лицом он умел смотреть, когда не хотел, чтобы было видно, что происходит внутри.
— Мне нужен пакет, — сказал он.
— В нижнем шкафу, под мойкой.
Он поставил телевизор на пол, прислонив к стене. Достал пакет. Большой, плотный, черный, для мусора. Я поняла, что он собирается укутать в него телевизор. Чтобы не поцарапать. Чтобы не запылить. Даже сейчас.
Я смотрела на это и думала о том, что уже почти ничего не чувствую. Не холодно. Не горячо. Что-то нейтральное, ровное. Как прямая линия на графике.
Он обмотал телевизор пакетом. Скотч достал из кармана куртки. Деловито, аккуратно. Потом выпрямился.
— Я заберу остальное завтра. Коробки тяжелые, мне нужна машина.
— Хорошо.
— Ключи оставлю здесь.
— Хорошо.
Он подождал. Наверное, ждал чего-то еще. Не знаю чего. Последнего слова. Объяснения. Просьбы остаться или, наоборот, приказа убираться быстрее. Чего-то, что расставило бы всё по местам.
Я не дала ему этого.
— Нина, — сказал он. Просто имя.
— Игорь, — ответила я. Тоже просто.
Пауза.
— Ладно, — сказал он наконец.
— Ладно.
Он взял телевизор. Пошел к двери. Я не провожала. Слышала, как он в коридоре надевает ботинки. Долго, потому что они на шнурках, а телевизор мешал. Потом возился с замком. Потом дверь открылась, и в квартиру дохнуло холодом с лестничной клетки. Потом закрылась.
Щелчок замка. Короткий. Чистый.
Тишина.
Я сидела на кухне и слушала тишину. Холодильник гудел. Где-то в трубах булькало. За окном шумела улица, глухо, без подробностей.
Я не встала сразу. Посидела еще минут десять. Или двадцать. Время в этот вечер шло как-то странно, то густело, то растекалось. Я давно перестала смотреть на часы.
Потом встала.
Подошла к окну и открыла форточку. Нет, подождала. Сначала подошла к окну, взялась за ручку, и вдруг подумала, что делаю слишком мало. Что форточки недостаточно.
Я открыла окно настежь.
Февральский воздух влетел в кухню сразу, не спрашивая. Холодный, влажный, с запахом мокрого асфальта и чего-то ещё, неопределённого, наверное просто улицы. Я стояла и дышала. Свитер был тонкий, и холод начал пробираться через рукава, но я не закрыла окно. Стояла и дышала.
В квартире стало пахнуть по-другому. Запах сырой тряпки у батареи смешался с уличным воздухом и начал растворяться. Не исчезать совсем, но разбавляться. Меняться.
Я пошла в комнату.
На стене, там, где висел телевизор, остался прямоугольник. Чистый. Ровный. Стена там была другого цвета, не такого выгоревшего, как по краям. Более насыщенного. Там, куда не доходил свет все эти годы, краска сохранилась в первоначальном виде. Светло-бежевая. Почти кремовая.
Я подошла и провела рукой по этому прямоугольнику. Поверхность была чуть шероховатая, прохладная. Без пыли. Только по краям, там, где кончался прямоугольник и начинался остальной цвет, чувствовалась тонкая полоска пыли. Граница.
Я постояла перед этим прямоугольником немного. Потом пошла на кухню за тряпкой.
Не за той, что лежала у батареи и пахла сыростью. За другой, чистой. Я намочила ее, отжала, вернулась в комнату и аккуратно протёрла этот прямоугольник. По периметру. Убрала пыль с границы. Теперь граница исчезла. Просто светлый прямоугольник на стене, без окантовки.
Я вышла из комнаты, прошла в коридор. У двери стояли три больших пакета с мусором, которые я собрала еще вчера. Игорь прошел мимо них, когда уходил. Ни слова.
Я надела ботинки. Куртку сверху свитера. Взяла пакеты.
На лестничной клетке пахло старой штукатуркой и чуть-чуть кошками. Соседка снизу держала двух, они иногда сидели у двери и орали в два часа ночи. Я никогда не жаловалась. Кошки, в конце концов, орут по делу. Им просто надо.
Мусоропровод был на нашем этаже. Я открыла крышку и засунула пакеты по одному. Первый. Второй. Третий. Каждый улетал вниз с коротким шелестом и глухим ударом где-то далеко внизу.
Я закрыла крышку. Вернулась в квартиру.
В комнате на полу остались следы от коробок. Вмятины в линолеуме. Коробки простояли там три дня, пока Игорь собирал вещи. Теперь вмятины останутся, линолеум уже не распрямится. Это то, что называется следами. Они остаются даже когда ты стараешься их не оставлять.
Я постояла на кухне, потом вспомнила.
Пошла в спальню. В спальне у меня был небольшой комод с тремя ящиками. В верхнем лежали свитера. В среднем всякое разное, нитки, пуговицы, старые письма, которые я не могла выбросить. В нижнем. В нижнем ящике, под старым шерстяным шарфом в клетку, лежала шкатулка.
Маленькая, жестяная, с узором из листьев на крышке. Я купила её на блошином рынке лет двенадцать назад, ещё до того, как переехала в эту квартиру. В ней я хранила то, что не хотела держать на виду.
Я открыла ящик. Убрала шарф. Вынула шкатулку. Открыла.
Внутри лежали купюры, аккуратно сложенные. Не много. Немного. Те, что я откладывала последние два года, по чуть-чуть. Иногда совсем немного. Тысячу в хороший месяц, пятьсот в плохой. Иногда меньше. Я экономила на обедах, брала что-то попроще и дешевле. Брала «Нервин» вместо более дорогих препаратов, которые советовала врач. «Нервин» был дешевле, хватало на то, чтобы вечером не думать слишком много.
Я считала купюры. Не торопясь. Раз, два, три. Пять тысяч. Десять. Тринадцать. Тринадцать с половиной.
Не так много, как хотелось бы. Но это были мои деньги. Только мои. Он о них не знал.
Я положила купюры обратно в шкатулку. Шкатулку поставила на комод, уже не убирая под шарф. Незачем.
Потом пошла в комнату. Там стоял ноутбук. Один из немногих предметов, о которых не было споров. Ноутбук был мой, без вопросов. Я его купила на свои деньги, до нашего переезда.
Я открыла ноутбук и подождала, пока загрузится. Экран был тёплый в полутёмной комнате. Остальной свет я не включала, только в коридоре горел.
Я открыла браузер и начала смотреть. Сначала просто набрала в поиске: «поездка к морю весной». Потом уточнила: «Геленджик, март, апрель». Потом стала смотреть цены на поезд.
Поезд из нашего города до Краснодара шел двадцать часов. Потом автобус. Или можно было взять билет с пересадкой. Я смотрела расписание, смотрела цены. В марте дешевле, чем в апреле. В апреле уже народу больше, а погода ещё не устоялась. Середина апреля, наверное. Или конец марта.
Я нашла тот пансионат. Тот самый. Нашла его не сразу, пришлось поискать, потому что я не помнила точного названия. Но потом нашла. Он назывался «Приморский». Маленький, на десять номеров. Хозяйка Людмила Александровна. Я это помнила из старой переписки, которую когда-то удалила, потому что было больно смотреть.
Сайт у пансионата был старый, с криво выровненными фотографиями. Белые занавески на окнах. Терраса с геранью в горшках. Вид на море, не очень хороший, потому что фотографировали неудачно, но я знала, что за этим кадром. Море там есть. Оно недалеко.
В марте номер стоил меньше, чем я думала. Я посчитала. Поезд, автобус, пансионат на пять дней. Потом еще немного на еду и на что-нибудь случайное, что всегда случается в поездках. В целом укладывалась. Почти точно укладывалась.
Я не стала бронировать сразу. Просто посмотрела. Просто сидела и смотрела на фотографии этого пансионата, на эти занавески, на эту невзрачную фотографию из окна, где в правом верхнем углу было видно полоску синего.
Море никуда не денется, говорил он.
Правда. Никуда.
Телефон у меня лежал на комоде и молчал весь вечер. Я не смотрела на него специально. Не ждала звонков. Но когда он всё-таки зазвонил, я не удивилась.
Номер был знакомый. Галя. Подруга, которую я знала со студенческих лет. Мы виделись нечасто, раз в месяц примерно, иногда реже, но она как-то умела звонить именно тогда, когда что-то случалось.
— Нина, ты как? — спросила она без предисловий.
— Нормально.
— Он уже ушёл?
— Только что.
— Скандалил?
— Нет.
Пауза.
— Это плохо или хорошо?
— Не знаю, — сказала я честно.
— Ты одна сейчас?
— Одна. Но это ничего.
— Хочешь, я приеду?
Я подумала. Галя приедет, поставит чайник, будет сидеть напротив и смотреть на меня внимательно, с той заботой, которая иногда тяжелее одиночества. Она будет говорить нужные слова, и слова эти будут правильными, но мне сейчас была нужна не правильность. Мне было нужно тихо.
— Не надо, Галь. Я сегодня посижу одна.
— Точно?
— Точно.
— Ладно. Ты позвони, если что.
— Позвоню.
— И ешь что-нибудь. Ты, наверное, с утра не ела.
— Буду есть.
— Нина.
— Что?
— Ты умница.
Я промолчала. Не потому что слова не нашлись. Просто я не знала, умница ли я. Я не совершила ничего умного в этот вечер. Я просто перерезала шнур. Это не ум. Это что-то другое, у чего нет хорошего слова.
— Спокойной ночи, Галь.
— Спокойной ночи.
Я положила телефон. Вернулась на кухню.
Там ещё стоял запах сырой тряпки, хотя он уже слабел. Окно всё ещё было открыто, уличный воздух тянул внутрь, и запахи менялись медленно, но менялись.
Я взяла тряпку у батареи. Ту самую. Мокрую и кислую. Вынесла в ванную и бросила в корзину для грязного белья. Потом вернулась на кухню и вымыла пол ещё раз. Чистой водой, с парой капель чего-то с запахом сосны. Хорошо вымыла. Тщательно. Дошла до углов, до плинтусов.
Пока мыла, думала о том, что в этой квартире мне ещё жить. Долго, наверное. Это моя квартира. Была до него, остаётся после. Он переехал сюда ко мне восемь лет назад. Это иногда забывается в процессе совместной жизни. Кто куда переехал. Кто изначально был на этой земле. Потом начинается дележка, и оказывается, что переехавший считает место своим не меньше, а иногда и больше.
Потому что место, в которое ты попал, хочется считать собственным. Это понятно. Это человеческое.
Но квартира была моя.
Я поставила тряпку на место, в ванную, уже другую, чистую. Выжала. Повесила сушиться на батарею.
Потом зашла в комнату и включила свет. Яркий, весь. Обычно я не любила такой яркий свет по вечерам, он казался мне резким. Но сейчас хотелось видеть все углы.
Комната была полупустая. Его мебели там почти не было изначально. Кровать была моя, шкаф мой, комод мой. Он привёз когда-то кресло. Кресло он забрал первым. Ещё неделю назад, когда мы только договорились, что он переедет. Приехал с машиной и забрал кресло. Мне было всё равно.
Осталась его прикроватная тумбочка. Маленькая, деревянная, купленная вместе в мебельном, лет шесть назад. Он забыл о ней. Или не забыл, просто не вспомнил в этот вечер. Она стояла у стены и выглядела потерянной. Как вещь, которая оказалась не там, где ожидала оказаться.
Я открыла ящик тумбочки. Там было пусто. Он забрал из неё всё. Осталась только старая монета, непонятно откуда взявшаяся. Юбилейная, советская, с гербом. Я взяла её, подержала. Потом положила обратно.
Закрыла ящик.
Потом взяла тумбочку и переставила её к другой стене. Просто так. Потому что могла. Потому что здесь теперь не было никого, кто мог бы спросить: зачем?
Тумбочка теперь стояла у окна. Это было, наверное, неудобно, она будет мешать открывать штору. Но мне нравилось, что она там. Пока нравилось. Потом переставлю.
Я вернулась в кухню и поставила чайник. Тот самый, спорный. Пусть его. Я не собираюсь воевать за электрочайник. Поставила, дождалась, пока закипит. Заварила чай. Не пакетиком, а нормальный, листовой. У меня был хороший чай, в жестяной банке, который мне привезла племянница откуда-то из поездки. Ароматный, с бергамотом.
Я налила в чашку, добавила ложку меда. Взяла чашку и пошла в комнату.
Там, прямо напротив стены с прямоугольником, стоял стул. Я поставила на него чашку. Потом принесла из спальни плед и укуталась в него прямо на стуле. Смотрела на прямоугольник.
Стена без телевизора выглядела неожиданно просторно. Раньше телевизор заполнял это пространство, занимал его, требовал к себе внимания даже в выключенном состоянии. Чёрный экран притягивал взгляд. Теперь здесь была просто стена. Светло-бежевая, местами чуть выцветшая по краям, с прямоугольником посередине, где краска сохранилась лучше.
Я смотрела на этот прямоугольник и думала о том, что надо будет переклеить обои. Или покрасить. Или просто повесить что-нибудь другое. Картину. Или зеркало. Или ничего не вешать, пусть просто будет стена.
Можно потом решить.
Чай пах бергамотом. Мед растворился, и чай стал чуть слаще, чем обычно. Я держала чашку двумя руками, грелась.
За окном стемнело совсем. Улица внизу светилась фонарями. Где-то вдалеке проехала машина. Совсем далеко, через несколько кварталов, то ли трамвай, то ли что-то похожее, прозвенело.
Я подумала о Геленджике. О том, как там в конце марта. Я никогда не была там в марте. Только в июле один раз, давно, лет двадцать назад, с первым мужем. Мы снимали комнату у бабушки в частном доме. Бабушка ходила в шлёпанцах на босу ногу и кормила нас варениками по утрам. Море было тёплое и зелёное, не синее, как на картинках.
В марте море другое. Холоднее, серее. Купаться не получится. Но это и неважно. Я не собиралась купаться. Я просто хотела видеть его. Стоять у воды и смотреть на горизонт. Слушать, как волны идут к берегу и уходят обратно. Этот звук не похож ни на что другое. Его нельзя воспроизвести. Холодильник не воспроизведёт. Телевизор не воспроизведёт.
Телевизор.
Я почти засмеялась. Тихо, внутри. Не с весёлостью, а с каким-то другим чувством. Близким к удивлению. К тому состоянию, когда что-то, казавшееся очень важным, вдруг становится маленьким. Не исчезает. Просто уменьшается до настоящего размера.
Телевизор «Сапфир», пятьдесят пять дюймов. Огромный чёрный экран. Два с половиной года на стене. Два с половиной года вечеров, когда он сидел перед ним и переключал каналы, и пульт всегда лежал на его стороне дивана. Два с половиной года, когда я хотела посмотреть что-нибудь своё, просила пульт, и он давал, но так, с таким видом, что я через десять минут говорила: ладно, смотри свое.
Два с половиной года деньги на море жили в этом телевизоре.
А теперь телевизор лежит в чёрном мусорном пакете, обмотанный скотчем, где-то на лестничной клетке его нынешнего временного жилья. Мёртвый. Без шнура. Красивый и абсолютно бесполезный.
Я допила чай.
Встала, унесла чашку на кухню. Вымыла. Поставила сушиться.
Потом вернулась в спальню и открыла ноутбук. Снова нашла пансионат «Приморский». Нашла форму для бронирования. Людмила Александровна, написано на сайте, принимает заявки по электронной почте и по телефону.
Я открыла почту. Начала писать письмо. Медленно, выбирая слова.
«Добрый день, Людмила Александровна. Хотела бы забронировать номер в вашем пансионате на пять дней в конце марта. Буду одна. Есть ли возможность?»
Посмотрела на написанное. Добавила: «Заранее спасибо».
Нажала «отправить».
Письмо ушло. Это не значило ничего конкретного. Она могла не ответить до завтра. Могла сказать, что мест нет. Могло вообще всё поменяться. Но письмо ушло, и этот факт что-то означал. Не знаю что именно. Просто что-то.
Я закрыла ноутбук. Встала. Подошла к окну в комнате.
Этот вечер шёл как-то. Я не могла сказать, хорошо или плохо. Не было ни эйфории, ни горечи. Было что-то ровное, чуть зябкое. Как воздух в комнате после того, как проветришь зимой. Холоднее, чем привычно, но чище.
Стена с прямоугольником ждала. Я подошла и ещё раз провела по ней ладонью. Прохладная, чуть шероховатая поверхность. Чистая.
Я вдруг вспомнила, как мы въезжали в эту квартиру. Октябрь, коробки, запах свежего ремонта. Игорь тогда был другим. Или я была другой. Или и то, и другое, или ни то, ни другое. Трудно говорить об этом точно. Восемь лет назад мы оба пришли сюда с другими ожиданиями. Что из этих ожиданий оправдалось, а что нет, я сейчас не могла бы сформулировать с точностью. Это не тот вечер для таких итогов.
Итоги потом. Или не нужно вовсе итогов. Иногда жизнь не требует итогов. Просто одно заканчивается, другое начинается, и между ними есть только этот момент. Холодный, тихий. Немного пустой.
Я пошла в ванную умываться. Вода была чуть тёплая, я не стала делать горячее. Умылась, почистила зубы. Посмотрела на себя в зеркало. Пятьдесят три года. Лицо как лицо. Не то, что в сорок. Но своё.
В зеркале я видела женщину, которая сегодня перерезала шнур. Это было странно видеть. Не потому что плохо или хорошо. Просто странно. Незнакомо. Будто встречаешь человека, о котором слышала, но лично не знала.
Может, это и есть знакомство.
Я вытерла лицо полотенцем. Повесила его обратно.
Прошла в комнату. Разобрала постель. Не ту сторону, где спал он. Он всегда спал у окна, и теперь там лежала подушка, которую я убрала ещё неделю назад, когда мы договорились. Осталась только моя сторона. Моя подушка, мой плед.
Я легла. Прямоугольник на стене был виден даже отсюда, в полутьме. Слабый отсвет уличных фонарей ложился на стену, и прямоугольник чуть светился. Или мне казалось.
Холодильник гудел. За окном шумела улица. Где-то выше этажом кто-то ходил, слышны были шаги. Обычные звуки. Обычный вечер.
Я думала о море.
О том, как оно шумит ночью. Я всегда любила слушать море ночью. Этот ровный, глубокий шум, который не прекращается. Волны идут и уходят. Идут и уходят. Независимо от того, есть ли рядом кто-то или нет. Независимо от того, что происходит в чьей-то квартире за много километров отсюда.
Море шумит само по себе. Это хорошо.
Я думала ещё о чём-то. О подруге Гале, которая спросила: умница. О монете в ящике тумбочки. О запахе бергамота. О женщине во дворе с рыжей собакой, которая смеялась.
Потом я перестала думать и просто лежала. Слушала квартиру.
Квартира была тихой.
Моей.
Это было странно. Не плохо и не хорошо. Просто странно и, наверное, правильно. Как бывает правильно что-то, что поначалу кажется непривычным. Нога встаёт иначе, и ты думаешь: неудобно. А потом оказывается, что это и есть правильное положение. Просто не привыкла ещё.
Я закрыла глаза.
На стене оставался прямоугольник. Я его не видела, но знала, что он там. Светло-бежевый, чистый, чуть холодный на ощупь. Там, где была пуговица, которая держала всё это время что-то тяжёлое, и теперь пуговица расстёгнута, и тяжёлого нет, и на стене только этот след. Надо будет решить, что с ним делать.
Но это потом.
Сначала море.
В конце марта.
Одной.
***
Утром я проснулась раньше будильника. Лежала в тишине и смотрела в потолок. Потолок был белый, давно не крашеный, с трещиной в углу. Эту трещину я знала. Она не менялась годами. Просто была. Небольшая такая трещина, тонкая, похожая на след от карандаша.
Я лежала и думала о том, что надо позвонить на работу. Взять отгул. Или не надо. Посмотреть, как пойдёт день. Или взять. У меня были дни. Накопившиеся за два года, когда мне было не до отпуска.
За окном рассвело. Не ярко. Февраль не умеет рассветать ярко. Он рассветает серо, постепенно, как будто нехотя. Но всё равно рассветает.
Я встала.
Прошла на кухню. Поставила чайник. Стояла у окна, пока вода грелась. Во дворе никого не было. Рыжей собаки не было. Просто двор, деревья, асфальт. Лужа у подъезда, подмёрзшая сверху.
Чайник щёлкнул. Я налила воды в кружку. Бросила пакетик. Нет, достала листовой. Опять листовой. Пусть.
Пила чай стоя у окна. Смотрела на двор.
В телефоне было сообщение. Пришло ночью, пока я спала. От Людмилы Александровны из пансионата «Приморский». Короткое: «Здравствуйте. Да, конец марта есть, одноместный номер с видом на горы, до моря пять минут пешком. Напишите, какие даты, согласуем».
Я прочитала его два раза.
«С видом на горы». Горы я не просила. Но горы тоже хорошо. Горы и море, пять минут пешком.
Я поставила чашку на стол. Взяла телефон. Открыла ответ.
И подумала: с каких дат?
Это был хороший вопрос. Весёлый почти. Я никогда раньше не думала о поездке с этого вопроса. Всегда начинала с чего-то другого. С того, можно ли. С того, получится ли. С того, что скажет. Теперь можно было начать просто с дат.
Я смотрела на экран телефона и думала.
С двадцать третьего по двадцать восьмое. Или с двадцать пятого. Или раньше.
За окном февраль светлел. Медленно, нехотя. Но светлел.
В комнате на стене был прямоугольник. Чистый. Светло-бежевый. Просто стена, которая ждёт.
Я стояла на кухне с телефоном в руке и думала: с какого числа?
