— Ну ты вообще за собой следишь? — Лиза поставила чашку на стол и посмотрела на Алену с таким выражением, будто говорила что-то само собой разумеющееся, что давно пора было сказать. — Я смотрю на тебя и думаю: ну как так можно. Три месяца после родов, а расплылась, будто год прошёл.
Алена держала в руках полотенце. Только что вытерла руки, зашла на кухню, а Лиза уже сидела за столом, налила себе чай, устроилась как у себя дома и произносила это всё в её сторону — спокойно, почти ласково, как говорят про погоду.
— Я только что родила, Лиза, — сказала Алена. Голос вышел ровным, хотя внутри что-то дёрнулось, как натянутая струна.
— Ну и что, что родила. Вот у меня после Полины, помнишь, я сразу взялась за себя. Через месяц уже в прежние джинсы влезала. Просто вопрос самодисциплины. Ты всегда была немного мягкой, Алён.
Сергей стоял у окна. Он слышал каждое слово. Алена это чувствовала спиной, даже не поворачиваясь к нему. Он поставил свою кружку в раковину, потянулся как-то неловко, будто ища причину уйти, и вышел из кухни. Просто вышел. Без слов.
Маленькая Соня спала в комнате. Первый раз за утро уснула нормально, без крика. Димка был у бабушки, и в квартире стояла та редкая, хрупкая тишина, которая обычно бывает только в промежутках между кормлениями. Алена берегла эту тишину. А Лиза в неё вломилась — в красивом летнем платье, с сумочкой от какого-то малоизвестного бренда «Лорена», который она называла исключительно полным названием, и с этим своим лицом, которое умело одновременно улыбаться и жалеть.
— Я просто говорю тебе как подруга, — добавила Лиза и взяла печенье. — Кто ещё скажет правду, если не я?
Алена опустилась на стул напротив. За окном было лето. Настоящее, жаркое, с тополиным пухом и детскими голосами со двора. Такое лето, в которое хочется выйти и просто сесть на скамейку и ни о чём не думать. Но она сидела здесь и смотрела на Лизу, которую знала уже двенадцать лет.
Двенадцать лет. Это много. Это школьные фотографии, совместные поездки, разговоры до двух ночи про мужчин, про работу, про родителей. Это обнимашки на перроне, когда Лиза уезжала к своей маме в другой город, и бутылка вина на двоих после того, как у Алены случился выкидыш между первым и вторым ребёнком. Много всего было. Много.
Но сейчас Алена смотрела на подругу и думала только одно: почему каждый раз после её визитов хочется куда-то спрятаться?
— Расскажи лучше, как у Полины дела, — сказала она, потому что другого способа перевести разговор она не нашла.
Лиза сразу оживилась.
— О, Полиночка просто умница. Ты же знаешь, мы с ней в музыкальную школу записались. Педагог говорит, у неё абсолютный слух. Вот буквально так и сказала: абсолютный. Я не удивлена, если честно. Она вся в меня. Я в детстве тоже схватывала всё налету.
Алена кивала. Чай остывал. В комнате шевельнулась Соня, но не проснулась. Лиза говорила про Полину ещё минут пятнадцать: про то, как девочка рисует, как красиво держит ложку за столом, как говорит «пожалуйста» и «спасибо» без напоминаний. Алена слушала. Она умела слушать. Наверное, именно поэтому Лиза так любила к ней приходить.
Потом Лиза посмотрела на Аленину майку, старую, вытянутую, в которой удобно кормить ребёнка, и скривила губы самую малость.
— Ты хотя бы переодевайся, когда я прихожу. Неловко смотреть.
Алена посмотрела на свою майку. Потом подняла взгляд на Лизу.
— Мне удобно, — сказала она тихо.
— Ну конечно удобно. Удобство и привлекательность — разные вещи, Алён.
Лиза допила чай, поправила волосы, завела разговор о каком-то сериале, который смотрит по вечерам. Алена отвечала коротко. Про себя она отметила, что Лиза сегодня пришла в платье сорок восьмого размера, хотя сама была сорок четвёртого два года назад. Ни слова об этом Алена не сказала. Она вообще никогда не говорила таких вещей. Не потому что не замечала. А потому что это было не её дело. Человек выглядит так, как выглядит, и это никого не касается.
Лиза ушла в начале первого. Поцеловала Алену в щёку, пообещала зайти на следующей неделе, помахала с порога.
Алена закрыла дверь и постояла в прихожей. Потом вернулась на кухню, собрала чашки, вымыла их, протёрла стол и долго смотрела в окно на тополиный пух, который летел и оседал на подоконнике.
Сергей вышел из кабинета, встал рядом.
— Ушла?
— Ушла.
Он налил воды, выпил, поставил стакан.
— Ты что, даже не скажешь ей ничего?
— Что сказать?
— Ну, что она несёт? Алён, она тебе такое говорит, а ты сидишь как мышь.
— Она подруга. Говорит, что думает.
Сергей посмотрел на неё долго, как смотрят на что-то, с чем уже давно хотели поспорить, но не знают, с чего начать.
— Подруги так не говорят, — сказал он наконец.
Алена не ответила. Она подошла к комнате, заглянула к Соне, поправила одеяло, постояла над кроваткой. Дочка спала, сложив кулачки под щёку. Три месяца. Маленькая тёплая жизнь, которая ещё не умеет ни осуждать, ни жалеть, ни говорить слова, от которых хочется съёжиться.
Алена провела пальцем по мягкой щёчке. И подумала, что Лиза права только в одном: ей надо было переодеться. Не ради Лизы. Просто ради себя.
Но это была единственная правда, которую Алена той ночью себе разрешила.
Остальное она упрятала поглубже. Туда, куда убирала всё неудобное последние несколько лет.
Август пришёл сухой и тяжёлый. Воздух над городом стоял неподвижно, деревья в парке выглядели пыльными и усталыми. Алена взяла коляску и вышла погулять в середине дня, когда Соня обычно спала на улице лучше всего. Димка шёл рядом, держась за коляску одной рукой, и болтал без остановки про жуков, про мяч, про то, что во дворе у Коли есть черепаха.
— Мам, а черепахи кусаются?
— Некоторые кусаются.
— А Колина?
— Не знаю. Надо спросить Колю.
— А мы к Коле пойдём?
— Может быть.
— Мам, а когда Соня вырастет, она будет играть со мной?
— Вырастет, обязательно будет.
Димка это обдумал и кивнул серьёзно. Ему было шесть. Он уже умел думать серьёзно.
Лиза появилась на аллее неожиданно, как всегда. Шла навстречу с Полиной, которая была при полном параде: белоснежное пальтишко, несмотря на жару, блестящие туфли, волосы заплетены в косу с бантом. Лиза, надо отдать ей должное, одевала дочь красиво. Иногда чрезмерно, но красиво.
— Алёнка! — крикнула она ещё издалека и помахала рукой.
Они обнялись. Заглянули в коляску, где спала Соня. Полина встала рядом с Алениной коляской с видом небольшого взрослого человека.
— Привет, Дима, — сказала она.
— Привет, — сказал Дима и тут же полез под скамейку за каким-то листиком.
Лиза посмотрела на него с выражением лёгкого снисхождения.
— Ну вот. Полина поздоровалась, а Дима уже куда-то полез. Разбойник у тебя, Алён, а не ребёнок.
— Он просто любопытный, — сказала Алена.
— Ну конечно, конечно. Полина вот тоже любопытная, но при этом ведёт себя как маленькая леди. Правда, Полин?
Полина кивнула. Она явно привыкла к этой роли. Алена вдруг почувствовала к девочке что-то тёплое и немного жалостливое: ребёнок был хороший, живой, но его всё время одевали в это белоснежное пальтишко и ставили в пример.
Они пошли по аллее вместе. Лиза рассказывала что-то про новый фитнес-центр, куда записалась, но пока не ходит, потому что тренеры там работают по странной системе и вообще непонятно, стоит ли. Алена слушала и катила коляску. Дима бежал чуть впереди, прыгал через трещины в асфальте, что-то кричал воробьям.
— Ты, кстати, похудела? — вдруг спросила Лиза, сбоку оглядев Алену.
— Не знаю. Может, чуть-чуть.
— Не заметно. — Лиза произнесла это без паузы, как продолжение предыдущей мысли. — Я имею в виду, если и похудела, то совсем немного. В этих штанах вообще непонятно, конечно. Зачем ты надела такие широкие штаны? Они тебя полнят.
— Мне в них удобно ходить.
— Алён, ну ты опять со своим «удобно». Удобство — это дома. На улице надо выглядеть. — Лиза поправила свою сумочку «Лорена» и добавила: — Вот я, например, даже в парк выхожу в нормальном виде.
Алена посмотрела на Лизу. На её платье, которое было красивым, но на размер меньше нужного. На туфли с небольшим каблуком, в которых, судя по всему, было не очень удобно идти по парку. На аккуратную укладку, которую явно делали сегодня утром специально. И подумала, что, может быть, именно поэтому Лизе так важно всё это. Потому что она сама каждый день одевается, как будто выходит на смотрины. И ей нужно, чтобы кто-то рядом выглядел хуже.
Но это была слишком неудобная мысль. Алена убрала её.
— Дима! — позвала она сына, который забежал слишком далеко вперёд.
Дима обернулся, помахал рукой и побежал обратно. Штаны у него были, конечно, в земле с колена. Рубашка выбилась из штанов. Волосы взлохматились.
Лиза посмотрела на него и покачала головой.
— Вот видишь. Полина гуляла два часа и ни пятнышка. А у тебя уже ходячее недоразумение.
— Он мальчик, — сказала Алена спокойно.
— При чём тут мальчик. Это вопрос воспитания. Вот у нас в семье был принцип…
Дальше Алена слушала вполуха. Она смотрела, как сын прыгает через бордюр, как у него развязался шнурок и он не замечает этого и бежит дальше, и почему-то у неё защипало в носу. Не потому что Лиза права. А потому что этот мальчик с развязанным шнурком был живым, и смелым, и счастливым. И никакое белоснежное пальтишко ему не подходило бы.
Когда они попрощались на перекрёстке у парка, Алена взяла Диму за руку и завязала шнурок. Дима сразу же начал объяснять, что видел жука под листом, большого, чёрного, с рогами. Алена слушала его и кивала, и тополиный пух плыл вокруг них в горячем воздухе.
Дома она поставила коляску, вымыла руки, покормила Соню. Потом долго сидела на кухне с остывшим чаем и смотрела на стену.
В голове крутилась не фраза про штаны и не фраза про Диму. Крутилась другая, давняя, которую Лиза говорила ещё два года назад, когда Алена была беременна второй раз: «Ты и первую-то с трудом в себя пришла, куда тебе второго». Алена тогда засмеялась, сделала вид, что шутка. А теперь сидела и думала: а где в этом была шутка? И почему она каждый раз делает вид?
Сергей вернулся с работы около семи. Зашёл на кухню, поцеловал Алену в висок, заглянул в холодильник.
— Лизу видела?
— Угу. В парке.
— И как?
— Нормально.
Сергей достал помидор, начал нарезать.
— Она опять что-нибудь сказала?
— Что значит опять?
— Алён. Я живу с тобой. Я вижу, какая ты приходишь после неё.
Алена помолчала.
— Она сказала, что мои штаны меня полнят. Что Дима разбойник.
Сергей положил нож. Повернулся к ней.
— Ты ей что-нибудь ответила?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не знаю что.
Он сел напротив. Долго смотрел на неё.
— Знаешь, что я заметил? — сказал он. — Когда ты возвращаешься от своей мамы, ты смеёшься. Когда возвращаешься с работы, ты устала, но глаза живые. А когда приходит Лиза или ты с ней встречаешься, ты потом весь вечер вот такая. Как будто тебя кто-то маленький-маленький укусил много раз.
Алена вдруг засмеялась. Не потому что смешно, а потому что точно.
— Много раз и маленький, — повторила она.
— Это и есть самое неприятное. Большую рану видно. А маленькие нет. Они просто болят тихо.
Соня зашумела из комнаты. Алена встала. Уже в дверях обернулась.
— Мы дружим двенадцать лет, Серёж.
— Я знаю, — сказал он. — Но ты тоже знаешь, что двенадцать лет — это не причина терпеть.
Она ушла к Соне. Покормила. Покачала. Положила обратно в кроватку и долго сидела в темноте, слушая дыхание дочки, ровное и спокойное, как будто эта маленькая жизнь ещё ничего не знает про то, что бывает, когда тебя обесценивают под видом заботы. И Алена, сидя в темноте, подумала: пусть как можно позже узнает.
Сонин день рождения решили отмечать скромно. Алена не хотела никаких гостей, шума, суеты. Полгода ребёнку, это, конечно, не юбилей в обычном смысле. Просто мама с папой, Димка, бабушки, торт в форме звёздочки с синей глазурью от кондитерской «Карамельный домик» на соседней улице. Алена заказала его ещё за неделю.
Позвала и Лизу. По привычке. Потому что двенадцать лет. Потому что они всегда звали друг друга.
Лиза пришла нарядная, с коробкой в розовой бумаге. Принесла мягкую зайку с длинными ушами, розовую, пушистую, очень красивую. Обняла Алену, сказала, что квартира хорошо выглядит, что торт симпатичный.
Сидели за столом. Бабушка Нина, мамина мама, рассказывала что-то смешное про соседей. Димка сидел тихо, потому что знал: вечер не его, вечер Сонин. Он уже понимал такие вещи. Сергей разлил сок по бокалам, поставил торт на середину стола.
— Ну, за нашу именинницу, — сказал он.
Соня сидела у него на руках и деловито тянулась к скатерти. Ей было ровно полгода сегодня. Рыжеватые волосики, большие серые глаза, щёки пухлые, как два маленьких яблока.
Все выпили сок. Бабушка Нина сказала, что Соня вылитая Алена в детстве. Лиза улыбнулась, взяла вилку.
— Пусть растёт здоровой, — сказала она, как будто это тост. Все кивнули. Потом добавила, и добавила как бы между прочим, с той особенной интонацией, которая всегда сигнализирует, что сейчас скажут что-то важное: — Главное, чтобы к школе не была такой же толстой, как мать.
Стало тихо. Не сразу. Тишина набегала, как волна, секунд пять. Бабушка Нина застыла с вилкой на полпути. Сергей опустил бокал. Димка поднял голову от своей тарелки и посмотрел на маму.
Алена сидела прямо. В первую секунду она ощутила привычное: то самое сжатие в груди, то желание улыбнуться и пропустить мимо ушей, сказать «ну Лиза» с интонацией лёгкого укора, который ни к чему не обязывает. Это было знакомо. Это было отработано годами.
Но что-то случилось.
Что-то внутри, маленькое и твёрдое, сказало: нет.
— Лиза, — произнесла Алена. Голос был ровный. Даже слишком ровный.
— Что? — Лиза не почувствовала ничего, продолжала резать кусок торта.
— Это день рождения моей дочери.
— Ну да. Я и говорю, пусть растёт.
— Ты сказала другое.
Лиза подняла взгляд. Наконец увидела Аленино лицо.
— Алён, ну ты опять. Я же пошутила.
— Это не шутка.
— Господи, какая ты чувствительная. Я сказала, что надо следить за собой, и всё. Это же забота.
— Это не забота.
Бабушка Нина поставила вилку на тарелку. Сергей не сказал ничего, но взял Соню поудобнее, как будто закрыл её.
— Ты просто обидчивая, — сказала Лиза, и в её голосе появилось что-то холодное. — Я тебе как подруга, по-честному, а ты…
— Лиза, — перебила её Алена. Спокойно. — Я слышала тебя много раз. Про фигуру, про одежду, про Диму, про всё остальное. Каждый раз говорила себе, что ты так заботишься. Но я больше не буду говорить себе это.
— То есть ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя сегодня не продолжать.
Лиза встала. Она умела очень красиво оскорбиться. Это тоже был навык.
— Хорошо. Я поняла. Я лишняя здесь. — Она взяла сумочку «Лорена», поправила волосы. — Зря пришла, наверное.
— Спасибо за зайку, — сказала Алена. — Соне понравится.
Лиза вышла. Дверь закрылась. Не хлопнула, просто закрылась.
Бабушка Нина выдохнула и взяла вилку обратно.
— Ну вот, — сказала она. — Давно пора было.
— Мам, — предупредила Алена.
— Молчу-молчу.
Димка посмотрел на маму.
— Тётя Лиза ушла?
— Ушла.
— Почему?
— Поздно ей стало.
Он кивнул и вернулся к торту. Дети умеют так: принять ответ и двигаться дальше. Взрослым это даётся труднее.
Вечером, когда дети уснули и бабушка уехала, Алена мыла посуду. Сергей стоял рядом, вытирал тарелки. Они не разговаривали. Просто стояли рядом, и за окном был тёмный город, и в кухне пахло тортом.
— Как ты? — спросил он.
— Странно. Тихо внутри. Как после грозы.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю ещё.
Она потёрла тарелку, поставила на полку.
— Знаешь, Серёж, мне всегда казалось, что она грубит, потому что у неё такой характер. Что это просто такая подача, прямолинейная, и надо принять. Что это лучше, чем лицемерие.
— Это и есть лицемерие. Только с другой стороны.
Алена задумалась над этим.
— Как это?
— Она говорит «правду», но эта правда только про тебя. Никогда про себя. Потому что правда про себя была бы настоящей. А так она просто нападает и называет это честностью.
Алена поняла. Не сразу, но поняла.
— Ей, наверное, плохо, — сказала она. Без злобы. Просто констатировала.
— Скорее всего. Но это не значит, что ты должна принимать это в себя.
Они докончили посуду. Алена вытерла руки и опёрлась о раковину.
— Я не знаю, что теперь будет с нами, — сказала она про себя и про Лизу.
Сергей не ответил. Он погасил свет над плитой, и кухня стала полутёмной, только с одной маленькой лампочкой под шкафчиком. Алена стояла в этом полусвете и думала, что двенадцать лет дружбы это не вещь, которую можно взять и выбросить. Это часть тебя, как шрам. Не болит, если не трогаешь. Но никуда не девается.
Лиза написала на следующий день. Утром, в восемь часов.
«Алён, я всю ночь думала. Мне кажется, ты зря так отреагировала. Я же пошутила, ты же знаешь мой юмор. Мы столько лет дружим, ты могла бы уже привыкнуть. Ты очень чувствительная стала после родов, это гормоны, наверное. Я просто хотела как лучше.»
Алена прочитала это, держа Соню на руках. Дочка сопела. В комнате было тихо. Алена читала сообщение медленно, вдумчиво, как читают что-то, в чём важна каждая буква.
Я хотела как лучше.
Ты очень чувствительная.
Ты зря так отреагировала.
Алена посмотрела на Соню. Потом на телефон. Потом снова на Соню.
Она не ответила.
Через два дня пришло ещё одно сообщение.
«Алён, ты вообще читаешь? Что за молчанка. Обиделась что ли. Я ж написала, объяснила. Ты же взрослый человек.»
Алена читала и на этот раз тоже не ответила. Не потому что была в гневе. Не потому что хотела наказать. Просто потому что не знала, что тут вообще можно сказать. В этих сообщениях не было извинения. В них было объяснение того, почему Алена не права. А это совсем разные вещи.
Через неделю позвонила. Алена смотрела на светящийся экран с именем «Лиза» и чувствовала то, чего раньше не чувствовала: спокойствие. Не холодное, не злое. Просто спокойное, как вода в стакане.
Она не взяла трубку.
Лиза перезвонила через час. Потом ещё раз. Потом написала: «Ну ладно, если так. Я тоже гордая.»
Алена убрала телефон и пошла гулять с Соней. Было уже начало сентября, воздух стал чище, тополиный пух давно осел, и в парке пахло первой прохладой. Соня смотрела из коляски на деревья большими серыми глазами и не плакала.
Алена шла и думала о том, что, наверное, надо было сказать что-то. Позвонить, объяснить, закрыть как следует. Взрослые разговоры про то, что именно тебя обидело и почему ты больше не хочешь так. Но она думала об этом и понимала: она уже объяснила. На том дне рождения. Она произнесла слова. Просто слова не были услышаны, а то, что за ними пришло, было не ответом, а встречным обвинением.
Есть разговоры, которые можно вести. И есть такие, в которых ты заранее знаешь, что тебя не услышат. Не потому что собеседник глупый. А потому что ему невыгодно слышать.
Алена поняла разницу.
Она дошла до скамейки у фонтана, который уже не работал по-летнему, только стоял тихий и пустой. Присела. Вытянула ноги. Закрыла глаза на минуту.
Через несколько дней Лиза прислала длинное голосовое сообщение. Алена нажала на него и слушала, пока Соня спала. Лиза говорила сначала обиженным голосом, потом почти просящим, потом снова с нотой упрёка: «Я не понимаю, что я сделала такого страшного. Мы же подруги. Я говорю то, что думаю, я всегда так. Ты знаешь меня двенадцать лет. Ты не можешь так поступить после всего, что было между нами. Это нечестно с твоей стороны.»
Алена дослушала до конца. Потом ещё раз перемотала и прослушала один фрагмент. Там Лиза говорила: «Я никогда тебе ничего плохого не желала, ты это знаешь.»
Алена подумала: да, наверное, в каком-то смысле это правда. Лиза, возможно, действительно никогда не желала ей плохого. Просто она никогда не желала ей и хорошего в чистом виде, без примеси. Всегда с оговоркой, с уточнением, с маленьким ядовитым хвостиком.
«Хорошо выглядишь» никогда не было просто «хорошо выглядишь». Всегда добавлялось «для твоей комплекции» или «хотя эта юбка не твоя». «Молодец» всегда шло в связке с «но». «Ты справляешься» неизменно заканчивалось «хотя, конечно, у тебя специфическая ситуация».
Алена не сразу это поняла. Понимание приходило годами, по кусочкам, и каждый раз она его же и убирала, потому что: двенадцать лет, потому что: она же не специально, потому что: у неё своих проблем хватает.
Но проблемы у человека — это не разрешение на чужое обесценивание. Это просто его проблемы.
Алена заблокировала номер Лизы в воскресенье вечером. Не со злостью, не с торжеством. Просто как дела, которые откладывала: написала Лизе коротко, прямо перед этим. «Лиза, я прочитала всё, что ты написала и что сказала. Я не буду объяснять много. Мне нужно время и пространство. Пожалуйста, не звони». Нажала отправить. Подождала минуту, потом добавила номер в чёрный список.
Телефон стал тихим.
Алена ожидала, что будет больнее. Думала, что заплачет или хотя бы почувствует что-то острое, как потеря. Но боль была тупой и давней, как от старого синяка. Острым было что-то другое, похожее на облегчение. Она не позволила себе это назвать сразу, побоялась, что это нехорошо: радоваться разрыву двенадцатилетней дружбы. Но облегчение было. Настоящее.
Димка в тот вечер сидел у неё на коленях и смотрел мультик. Соня спала. Сергей читал что-то в кресле. Алена сидела неподвижно и думала, что вот это, именно вот это, и есть то, чего она хотела: тишина, которую не надо охранять. Тишина, в которой никто не придёт и не скажет, что твои штаны тебя полнят.
Октябрь прошёл спокойно. Ноябрь тоже. Алена не звонила Лизе и не смотрела её страницу в сети. Сначала это давалось с усилием, потому что привычка сильнее воли. Десять раз в день рука тянулась к телефону, потом вспоминала, останавливалась. Потом восемь раз. Потом пять. Потом один. Потом не тянулась.
В ноябре она записалась на йогу. Не потому что хотела похудеть. А потому что спина болела после родов и нужно было что-то для себя. Занятия были маленькие, в соседнем доме, три раза в неделю по утрам, пока Соня спала, а Сергей был дома. Инструктором была молодая женщина по имени Катя, которая никогда не смотрела на ничьи фигуры с оценкой. Просто объясняла, что делать, и говорила «хорошо» только когда это было правдой.
В декабре Алена встретила в магазине соседку, которую знала шапочно. Соседка посмотрела на неё и сказала: «Вы так хорошо выглядите. Вы что, помолодели?» Алена засмеялась и сказала спасибо. Потом шла домой с пакетами и думала: что изменилось? Она не похудела радикально. Не сделала ничего особенного с волосами. Просто что-то в лице стало другим. Может, то, что с этого лица ушла постоянная готовность к мелкому удару. Та настороженность, которую сама не замечаешь, но которую замечают другие.
Новый год встречали дома, впятером: она, Сергей, Димка, Соня и бабушка Нина. Алена сделала оливье и запекла курицу с апельсинами, и никто не сказал, что она положила слишком много майонеза.
В январе написала мама: «Слышала, ты с Лизой поссорилась?»
«Мы не поссорились, — ответила Алена. — Просто я решила, что нам лучше не общаться».
«Жалко. Вы так дружили».
«Да. Жалко».
Это было правдой. Жалко. Жалко было той дружбы, которую Алена думала, что имеет. Той, которую она придумала и лелеяла. Настоящей подруги, которая говорит правду, но не той правдой, которой бьют.
Но жалеть и возвращаться не одно и то же.
В феврале Алена вышла из декрета на неполный день. Сонечка уже ползала, смотрела на всё блестящее с восторгом, тянулась к Димкиным игрушкам и громко протестовала, когда их убирали. Димка звал её «моя Сонька» и учил её хлопать в ладоши, что у неё пока не получалось, но она очень старалась.
Алена смотрела на детей и думала, что, наверное, самое важное в любви к ребёнку это не купить самую красивую одежду, не сделать из него леди или джентльмена раньше времени. А дать ему почувствовать, что он хороший такой, какой он есть. С развязанным шнурком, с руками в земле, с рогатым жуком в кармане.
Её психологический комфорт начал выстраиваться сам. Не через правила и не через книги, а через простое: убрать из своей жизни то, что снова и снова делало её меньше.
Это звучит просто. Но это не просто. Это несколько месяцев, когда привычка тянет назад, когда голос внутри говорит «ну зачем так», когда хочется написать сообщение и сказать «всё нормально, я не обиделась». Несколько месяцев, когда понимаешь, что твоя самооценка была не твоей, а составной, как пазл из чужих мнений, и что сложить её заново из собственных кусков это работа небыстрая.
Весной, когда снег сошёл и в парке появились первые листья, Алена пришла туда с детьми. Сонечка уже ходила, неустойчиво, заваливаясь на бок, но шла. Димка бежал впереди с мячом. Алена шла за ними, в обычных джинсах, которые просто были на ней, без мыслей о том, полнят они или нет.
Навстречу шла женщина с коляской, молодая, уставшая, с той особенной печатью на лице, которая бывает у мам с маленькими. Женщина подняла взгляд на Алену и улыбнулась, как улыбаются незнакомым, которые кажутся своими.
Алена улыбнулась в ответ.
Они разошлись, и Алена не знала, о чём думала та женщина. Может, ни о чём. Может, о чём-то важном. Но в этой маленькой мимолётной улыбке было что-то такое чистое, без задних мыслей, без оценки, что Алена ещё долго шла и думала об этом.
Мир полон людей, которые улыбаются просто так. Без подвоха. Это надо было позволить себе увидеть.
Летом, в июле, когда Сонечке исполнился год, Алена устроила настоящий праздник. Небольшой, но настоящий. Позвала маму, бабушку Нину, Наташу с работы, которую знала меньше года, но которая оказалась той редкой породой людей, рядом с которыми легко. Позвала Катю, инструктора по йоге, потому что та смотрела на людей с простой, незамутнённой симпатией, которая не требовала ничего взамен.
Торт заказала снова в «Карамельном домике», только теперь в форме зайца с розовыми ушами. В честь той пушистой зайки, которую принесла Лиза год назад и которую Сонечка теперь таскает повсюду.
Это была немного горькая деталь. Алена её приняла.
Двенадцать лет дружбы нельзя зачеркнуть. Там было настоящее, она не обманывала себя. Были ночные разговоры и искренние слёзы, и смех, и поддержка в трудные времена. Но было и это. И со временем это перевесило.
Алена давно перестала пытаться понять, когда всё пошло не так. Может, Лиза всегда была такой, и раньше это было менее заметно. Может, что-то изменилось в ней самой после того, как у неё не сложился брак с Антоном, Полиным отцом. Может, она нашла в Алене зеркало, в котором удобно отражать всё то, что не нравится в себе.
Алена не знала. И в какой-то момент поняла, что незачем знать. Не надо объяснять человека, чтобы принять решение относительно него.
Достаточно просто почувствовать: тебе с ним хорошо или нет.
Сонечка на своём дне рождения сидела в высоком стуле и мазала торт руками. Вся в крошках, в синей глазури, счастливая совершенно. Димка смотрел на неё и хохотал. Бабушка Нина говорила что-то про то, что в её время детей не кормили тортами в год, но говорила это с улыбкой, не со злостью. Наташа с работы рассказывала смешную историю, и все смеялись. Катя качала головой и говорила, что дети это невозможно.
Алена сидела за этим столом и думала: вот оно. Вот это и есть то, что называют психологическим комфортом. Не отсутствие трудностей. Не идеальная жизнь, не идеальная фигура, не идеальный порядок. Просто стол, за которым никто не ждёт, пока ты оговоришься, чтобы тебя уколоть.
Сергей поймал её взгляд и поднял бокал с соком. Молча. Алена подняла свой.
Они не произнесли тост. Не надо было.
В конце лета позвонила общая знакомая, Ира, которая знала и Алену, и Лизу. Позвонила просто так, поболтать, но в конце всё равно вышла на тему.
— Ты знаешь, что Лиза переехала?
— Нет, не знала.
— Да. Куда-то в другой район. Говорят, поменяла работу. Похудела, кстати, прилично.
— Хорошо, что у неё всё устраивается.
— Ты не скучаешь по ней?
Алена помолчала. Честный вопрос заслуживал честного ответа.
— Я скучаю по тому, какой дружбой это могло бы быть. Если бы было иначе.
— Это грустно.
— Немного.
— Она, кстати, говорила, что ты очень изменилась после вторых родов. Стала какой-то другой.
— Стала, — согласилась Алена.
— В каком смысле?
— В хорошем, — сказала она.
Ира хотела что-то уточнить, но Алена мягко свернула разговор. Не потому что не хотела говорить. Просто потому что некоторые вещи трудно объяснить в двух словах человеку, который не был внутри.
Она положила телефон и вышла на балкон. Август снова, другой. Год прошёл. Сонечка спала. Димка делал с Сергеем что-то с конструктором в комнате, оттуда доносился серьёзный мужской разговор про детали и соединения.
Алена облокотилась на перила и смотрела на город. Он был тем же: дома, деревья, тополиный пух, который снова летел куда-то по своим делам.
Она думала о том, что отношения между людьми это очень тонкая материя. Иногда человек, которого ты любишь, причиняет тебе боль не из злобы, а из собственной пустоты. Он берёт у тебя что-то, чего не умеет дать себе сам. Берёт твою уверенность, твой покой, твоё ощущение, что ты хорошая. Кладёт в свою яму, которую этим не заполнишь, но попытка идёт за попыткой.
И долго кажется, что это дружба. Потому что там и правда бывает дружба, по краям, между этими моментами. И потому что разлюбить человека, с которым много прошла, непросто. И потому что мы склонны верить людям, которые говорят «я тебе как лучше хочу». Хочется верить в это. Приятнее верить.
Но в какой-то момент слова начинают весить меньше, чем то, как ты себя чувствуешь после каждого разговора.
Алена не знала, пришла ли Лиза к этому пониманию. Может быть, переезд и новая жизнь что-то изменили. Может быть, нет. Это было не её дело больше.
Она вернулась в комнату. Из детской доносился тихий Сонин сопящий звук. Из большой комнаты, где был конструктор, Сергей спросил не поднимая взгляда:
— Кто звонил?
— Ира.
— О чём?
— О разном.
Он кивнул и протянул Димке деталь.
— Вот, вот сюда вставляй.
— Пап, она не лезет.
— Лезет. Надо чуть повернуть.
Алена села рядом и взяла одну деталь. Покрутила в пальцах.
— Куда это?
— Это башня, — сказал Димка. — Высокая. Мы строим небоскрёб. Пап, скажи маме, это небоскрёб.
— Небоскрёб, — подтвердил Сергей.
— Тогда понятно, — сказала Алена и начала пристраивать деталь.
Они втроём сидели на ковре и строили небоскрёб. За стеной спала Соня. За окном был август.
Никто не говорил ничего важного. Но Алена сидела и думала, что это и есть важное.
Через неделю позвонила мама и спросила, не хочет ли Алена сходить куда-нибудь вдвоём, без детей, просто посидеть, поговорить.
— Хочу, — сказала Алена. — Очень хочу.
Они выбрали маленькое кафе недалеко от дома, с мягкими диванами и кофе, который подавали в больших белых кружках. Мама пришла в своей любимой зелёной кофте, с причёской, которая у неё никогда не менялась. Алена пришла в джинсах и жёлтой рубашке. В рубашке, которую купила в марте и ни разу не надевала, потому что думала: «Ну наверное, это слишком яркое для меня». А сегодня надела, и всё.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала мама.
— Спасибо.
— Нет, правда. У тебя глаза светлые стали.
— Это от кофе, наверное, ещё не выпила, но предвкушаю.
Мама засмеялась. Алена тоже.
Они говорили долго. Про детей, про работу, про огород у мамы, который в этом году дал неожиданно много кабачков, и теперь мама не знает, что с ними делать. Про то, как Димка в школу пойдёт через год. Про Сонечкины первые слова, которые пока были «мама», «дай» и что-то, похожее на «Ди», обращённое к брату.
Про Лизу не говорили. Мама один раз посмотрела вопросительно, но Алена не подхватила, и мама не стала.
Под конец мама взяла её руку.
— Ты стала другой. Я не говорю это плохо. Просто другой.
— Я знаю.
— Лучше?
Алена подумала.
— Честнее, наверное. С собой.
Мама кивнула. Она понимала такие вещи, хотя никогда не говорила о них прямо. Просто кивала вот так, коротко и серьёзно, как человек, который уже прошёл что-то похожее и знает, что слова здесь лишние.
Они вышли из кафе в вечернее тепло. Мама взяла Алену под руку, и они пошли к метро медленно, не спеша.
— Позвони мне завтра, — сказала мама у входа.
— Позвоню.
— И кабачки у меня забери, пожалуйста. Я уже не знаю, что с ними делать.
— Заберу, — засмеялась Алена. — Приеду и заберу.
Мама уехала. Алена стояла немного на тротуаре, смотрела, как закрываются двери метро. Потом повернулась и пошла домой.
Город жил вокруг неё своей жизнью: кто-то спешил, кто-то разговаривал по телефону, откуда-то неслась музыка, пахло едой из открытого окна на первом этаже.
Алена шла и думала ни о чём конкретном. Просто шла.
Дверь домой открыла Сергей, он слышал её шаги на лестнице.
— Как мама?
— Хорошо. Даст кабачки.
— Много?
— Много.
— Ясно. Суп?
— Суп, оладьи, икра кабачковая, наверное ещё что-нибудь придумаем.
— Справимся, — сказал он и отступил, пропуская её в прихожую.
Алена вошла. Разулась. Услышала из глубины квартиры Димкин голос:
— Мам, ты пришла? Я тебе хочу кое-что показать!
— Иду!
— Подожди, не смотри ещё!
— Не смотрю!
Она стояла в прихожей и улыбалась. Слышно было, как Димка возится, что-то переставляет, готовит свой сюрприз. Соня подползла к двери комнаты и смотрела оттуда, серьёзно и торжественно, как смотрят на важные события.
— Готово! — крикнул Димка. — Теперь иди смотри!
Алена пошла.
