– Варь, ты когда последний раз в парикмахерской была? – Гена стоял в дверях кухни, придерживая рукой новую ветровку, и смотрел на меня так пристально, что я даже отвлеклась от помидоров. – Я серьёзно спрашиваю.
Я как раз выкладывала на тарелку нарезанные помидоры. Нож замер в руке. За тридцать два года совместной жизни мой муж никогда – НИКОГДА – не спрашивал меня о парикмахерской. Его интересовало, готова ли еда, починена ли розетка в коридоре и почему опять протекает кран в ванной. Но не парикмахерская.
– В прошлом месяце, – ответила я ровно. – А что такое?
Гена помялся, переступил с ноги на ногу в новых кроссовках – ярко-синих с белой подошвой, такие обычно носят подростки, а не мужчины под шестьдесят. Я ещё утром хотела спросить, откуда они взялись, но промолчала. Мало ли, распродажа в спортивном магазине, человек решил порадовать себя обновкой. Теперь кроссовки меня насторожили: они явно были частью какой-то новой жизни Гены, о которой я ещё не знала.
– Ничего такого, – он отвёл взгляд и стал поправлять воротник ветровки. – Просто заметил. Женщины в твоём возрасте как-то следят за собой, что ли. Стрижки делают, одеваются интересно. А ты всё в одном и том же.
Я посмотрела на свою футболку – обычную, серую, купленную полгода назад в отделе распродаж. На джинсы с той самой поездки в санаторий пять лет назад. На тапочки с протёртой подошвой.
– Ген, у меня смена через день, я на ногах по десять часов, – я вернулась к помидорам. – Прихожу домой, готовлю, убираюсь, стираю твои вещи. Когда мне по парикмахерским ходить? И главное – ради кого?
Он не ответил. Резко развернулся, и я услышала, как в коридоре стукнули сброшенные кроссовки. Хлопнула дверь комнаты. Через минуту оттуда донеслись звуки какого-то ролика на телефоне – Гена смотрел видео со звуком, как делал теперь постоянно, и этот шум меня раздражал, хоть я и пыталась не реагировать.
Я дорезала помидоры, достала из холодильника банку с огурцами, выложила в пиалу. Руки делали привычную работу, а в голове крутилось: ‘В твоём возрасте’. Мы с ним ровесники. Он вообще на пять лет старше.
Гене в январе стукнуло пятьдесят пять. Я тогда накрыла стол, позвала его сестру с мужем, испекла пирог с капустой, как он любит. Он сидел во главе стола, принимал поздравления, а потом замолчал, уставился в одну точку и просидел так почти весь вечер. Я списала на усталость. Работа у него нервная, Гена всю жизнь в строительстве – начинал с бригадира на участке, потом дорос до прораба, а последние семь лет руководил участком в крупной компании. Объекты, подрядчики, сроки, отчёты – голова кругом. Пятьдесят пять лет, всё-таки рубеж. Бывает.
Но потом начались странности.
Сначала он записался в спортзал. Сам, без моих уговоров. Хотя я лет десять твердила, что надо бы двигаться побольше, суставы уже не те, самочувствие подводит – он только отмахивался. А тут сам купил абонемент, кроссовки эти яркие, спортивные штаны с лампасами. Стал пропадать по вечерам три раза в неделю.
– Для здоровья, – объяснил он, когда я спросила. – Врач посоветовал.
Я тогда удивилась – к какому врачу он ходил без меня? Обычно я записывала его в поликлинику, напоминала про приём, иногда даже ходила вместе, потому что Гена вечно забывал, что ему говорил доктор, и потом переспрашивал у меня. Но в этот раз он отмахнулся:
– Да так, на работе медосмотр был. Терапевт и посоветовал.
Я приняла объяснение. Чего не принять, если человек о здоровье заботится?
За спортзалом последовала новая стрижка – Гена всегда стригся коротко, ‘под машинку’, в обычной парикмахерской возле дома, а тут пришёл с какой-то сложной укладкой, волосы надо лбом взбиты вверх и зафиксированы гелем. Я даже не сразу узнала его в дверях.
– Ну как? – спросил он, поворачиваясь боком.
– Непривычно, – честно сказала я. – Ты на кого-то из телевизора похож.
Он обиделся. Целый вечер не разговаривал, а на следующий день купил себе гель для волос – так и стоял в ванной, маленькая круглая баночка с иностранной надписью, рядом с моим шампунем.
Потом началась одежда. Гена, который тридцать лет носил джинсы и рубашки, купленные мной в одном и том же магазине, стал приносить домой яркие футболки с какими-то надписями, узкие брюки, лёгкие шарфы. На работу он по-прежнему ходил в обычном, а вот по вечерам, когда собирался ‘в зал’, наряжался как на свидание.
Я молчала. Думала – перебесится. Кризис возраста, так это называется, статья была в журнале, который я листала в очереди к терапевту. Мужчины после пятидесяти иногда чудачат, потом успокаиваются. Надо просто переждать.
Но в тот вечер, после разговора о парикмахерской, мне стало не по себе. Не из-за слов – из-за взгляда. Он смотрел на меня оценивающе, как смотрят на старую мебель в квартире: вроде ещё служит, но уже хочется выкинуть и купить новую.
Я подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя – внимательно, как давно не смотрела. Волосы, давно не видевшие укладки, стянуты резинкой в хвост. Усталые глаза, потускневшая кожа. Я не красавица, никогда ею и не была, но всегда выглядела опрятно – так мне казалось. А теперь увидела себя чужими глазами, Гениными глазами, и выглядело всё невесело.
Я пошла на кухню, налила себе чай, села за стол. Гена гремел чем-то в прихожей, собирался уходить. Было около семи вечера, за окном темнело, в духовке остывала запеканка.
– Я в зал, – крикнул он из коридора.
– Угу, – ответила я, не оборачиваясь.
Хлопнула входная дверь. Я отпила чай и посмотрела на часы. В спортзал он ходил якобы к восьми. До зала от нашего дома – пятнадцать минут пешком. Выходил он всегда заранее, ещё с прошлого месяца.
Я тогда не думала ничего плохого. Просто сопоставила факты – как привыкла сопоставлять за тридцать лет работы с документами.
Я всю жизнь проработала в отделе социальной защиты – начинала рядовым специалистом, потом стала начальником отдела, и последние двенадцать лет только тем и занималась, что сопоставляла факты. Доходы, состав семьи, справки, выписки из домовых книг. Семьи бывают разные, и люди врут постоянно. Врут о доходах, чтобы получить пособие. Врут о месте жительства, чтобы встать в очередь на жильё. Врут о родственных связях, чтобы оформить опекунство и получать выплаты. Я за эти годы научилась чуять неправду за версту – по одной нестыковке в справке, по одному лишнему слову в разговоре, по взгляду.
И сейчас я смотрела на мужа и видела то же самое: лишние детали, которые не складывались в картину. Медосмотр, которого я не видела. Спортзал, из которого он ни разу не присылал ни одной фотографии. Новая одежда, которую он выбирал без меня.
Я не стала устраивать слежку. Не стала проверять его телефон – он всегда клал его экраном вниз, и я уважала его право на личное пространство. Не стала расспрашивать общих знакомых. Просто решила подождать – если что-то есть, оно проявится само. Так всегда бывает.
Проявилось через четыре дня.
Гена заболел. Подхватил где-то вирус, температура поднялась, горло красное, кашель сухой. Я укутала мужа в одеяло, заварила липовый чай и села рядом с телефоном – ждать, когда придёт участковый терапевт.
Врач пришла около полудня. Молодая женщина, лет тридцати с небольшим, в униформе, с аккуратно убранными под шапочку волосами. На бейджике значилось имя – я прочитала, когда она наклонилась над Геной с фонендоскопом.
– На что жалуемся? – спросила она деловито, доставая из чемоданчика инструменты.
– Горло, – прохрипел Гена. – И ломит всё. Слабость.
– Сейчас посмотрим.
Она работала быстро, уверенно. Прослушала лёгкие, проверила горло, померила давление, спросила про хронические заболевания. Я стояла рядом, подавала полотенце, отвечала на вопросы – Гена путался в названиях таблеток, которые принимал от давления, и я подсказывала. Врач кивала, делала пометки в планшете.
– Вирусная инфекция, – заключила она. – Ничего страшного, но постельный режим дней пять. Обильное питьё. Я выпишу противовирусное и от кашля сироп. Если температура поднимется выше тридцати восьми и пяти – вызывайте снова.
Я поблагодарила, проводила её до дверей, взяла рецепт. Когда вернулась в комнату, Гена лежал с закрытыми глазами, дышал тяжело.
– Я в аптеку схожу, – сказала я. – Что-нибудь ещё нужно?
– Воды принеси, – попросил он, не открывая глаз.
Я принесла воду, надела куртку и вышла. В аптеке купила лекарства, заодно взяла мёд и лимоны. На обратном пути зашла в поликлинику – надо было уточнить насчёт справки, которую я оформляла для своей подопечной, восьмидесятилетней старушки с нашего участка, мы уже третью неделю не могли получить нужную подпись.
В поликлинике было пусто – обеденное время. Я поднялась на второй этаж, прошла по коридору мимо кабинета терапевта, у которого сидела наша врач, и услышала своё имя.
– Это которая с Геннадием Ивановичем? – спросил молодой женский голос. – Та, что сейчас с ним живёт?
Я замерла. Остановилась как вкопанная, прижалась спиной к стене.
– Ну да, – ответил другой голос, постарше. – Она самая. Варвара.
– А он ничего так, для своих лет. Подтянутый. И одеваться стал интересно. Прямо не скажешь, что под шестьдесят.
– Ой, да ладно тебе, – усмехнулась та, что постарше. – Чего ты там не видела? Мужик в возрасте, больной к тому же. Вечно с давлением, с суставами, то одно, то другое. Жена его по врачам таскает, грелки ему греет, лекарства даёт – он же сам ничего не может, не приспособлен к быту.
– Ну не скажи, – протянула молодая. – А мне он интересным показался.
– Чем это? Температурой под сорок?
Обе засмеялись. Я стояла не шевелясь. Грелки. Откуда они знают про грелки? Я действительно грела Гене грелку, когда у него прихватывало спину, он лежал пластом и стонал, а я сидела рядом и прижимала к его пояснице тёплый резиновый пузырь. Это была наша домашняя, интимная деталь, которую посторонний человек не мог знать. Просто не мог.
– Ну а что? – продолжала молодая. – Жена женой, а жизнь-то одна. Если человек хочет чувствовать себя мужчиной, а не пациентом – почему нет? Я бы на её месте задумалась.
– Ой, да брось, – отмахнулась старшая. – Ты ещё молодая, глупая. Это он сейчас перед тобой хвост распускает. А дома-то – обычный мужик, со своими болячками, ворчанием, тапочками. Жена его знаешь как обхаживает? Она ж его с того света вытягивала, когда он три года назад слёг. Две недели в больнице, потом месяц дома – она с него пылинки сдувала. А он что? Оценил?
Я слушала и чувствовала, как немеют пальцы. Три года назад у Гены действительно были проблемы с сердцем – микроинфаркт. Я тогда взяла отпуск за свой счёт, сидела с ним в больнице с утра до вечера, потом дома – делала уколы, варила бульоны, следила за давлением. Он поправился, вышел на работу, и всё забылось. А теперь эта молодая женщина говорит о нём как о лакомом кусочке.
– Ладно, пошли, – сказала старшая. – Обед заканчивается, пациенты ждут.
Я услышала шаги и юркнула в дверь на лестницу. Сердце колотилось где-то в горле.
Дома я ничего не сказала. Просто зашла в комнату, положила на тумбочку лекарства, пошла на кухню – поставила чайник. Гена спал или притворялся, что спит. Я смотрела, как закипает вода в электрическом чайнике, и пыталась понять, что делать дальше.
Вечером, когда температура у Гены немного спала, и он попросил есть, я принесла ему бульон. Он сел на кровати, подоткнув под спину подушку, взял ложку.
– Слушай, – сказал он, помешивая бульон, – а та врач, что приходила, ничего такая, да? Молодая, симпатичная.
Я поставила стакан с компотом на тумбочку, повернулась к мужу.
– Обычная врач, – ответила я. – Таких сотни.
– Ну не скажи, – он оживился, даже про бульон забыл. – У неё глаза красивые. И руки аккуратные, видела? Прямо как у пианистки. И говорит так мягко, приятно. Сразу видно – девушка ухоженная, следит за собой.
– Ген, у тебя температура была высокая, – я старалась говорить ровно. – Какие глаза? Какие руки? Ты её видел полчаса от силы.
– И что? – он отложил ложку. – Я, может, за эти полчаса больше жизни увидел, чем за последние десять лет.
– В каком смысле?
– В прямом. Она вся такая… свежая. Энергичная. А ты? Ты приходишь с работы уставшая, ложишься на диван, включаешь телевизор. Тебе ничего не интересно. Никуда не хочешь. Никаких разговоров.
– Я работаю, – сказала я. – Я прихожу домой и работаю второй раз – готовлю, убираю, стираю. О каких разговорах ты говоришь? Когда мне ими заниматься? В двенадцать ночи?
– А она, между прочим, тоже работает! – Гена повысил голос. – И ничего – и ухоженная, и весёлая, и выглядит как куколка. А ты на себя посмотри!
Вот тут я не выдержала. Не закричала, нет – просто встала и вышла из комнаты.
На кухне открыла кран, набрала холодной воды в ладони, плеснула в лицо. Потом вытерлась полотенцем и села за стол.
Он сравнивает. Он реально сравнивает меня с ней. Со случайной женщиной, которую видел один раз. Которая пришла к нам в дом как врач и которую я же к нему и вызвала.
Я думала, он остынет, когда поправится. Но он не остыл.
Через неделю Гена вышел на работу, а вечером снова нарядился и объявил, что едет в поликлинику.
– Зачем? – спросила я.
– Справку взять, – ответил он, не глядя на меня.
– Какую справку?
– Для бассейна.
Я тогда ничего не сказала. Просто запомнила. Гена никогда в жизни не ходил в бассейн. Он вообще плавать не умел толком – так, по-собачьи барахтался на море, и то старался, чтобы вода была не выше пояса. И я знала, что справки для бассейна обычно дают терапевты. Те самые терапевты, чей кабинет я проходила на втором этаже.
Это продолжалось месяц. Гена уходил по вечерам, возвращался поздно, иногда пахнущий чужими духами – я чувствовала этот запах, когда он проходил мимо, но ничего не говорила. Он перестал есть дома – говорил, что перекусывает на работе. Перестал разговаривать со мной – только общие фразы, ‘привет-пока’, ‘дай соль’, ‘выключи свет’. Я превратилась в предмет обстановки.
Потом была суббота. Гена сидел в комнате, переписывался с кем-то в телефоне – я видела, как он улыбается экрану, быстро набирает текст, потом снова ждёт. Я пошла в ванную, хотела взять своё полотенце, и заметила на стиральной машине чек. Обычный кассовый чек из магазина косметики. Я взяла его – и замерла.
Гена купил дорогой женский парфюм. Тот самый, чей запах я иногда чувствовала от его одежды.
Я вышла из ванной, держа чек в руке. Подошла к мужу.
– Что это?
Гена поднял глаза от телефона, увидел чек, и лицо его изменилось. Сделалось жёстким, злым, чужим.
– Не твоё дело.
– В смысле – не моё? – я всё ещё говорила сдержанно. – Ты покупаешь женские духи, а я не имею права спросить?
Он встал. Оказался выше меня на голову, хотя раньше я не замечала этой разницы.
– А ты хочешь знать, кому я их купил? – он говорил громко, почти кричал. – Хочешь? Да, я купил их женщине! Молодой, красивой, ухоженной женщине, которая не ходит по дому в растянутой футболке и драных тапках! Которая следит за собой! Которая может поддержать разговор о чём-то, кроме цен на картошку и очередей в поликлинике!
Я молчала. Просто стояла и смотрела, как он захлёбывается собственной злостью.
– Ты сама виновата, что всё так получилось! – продолжал он. – Ты перестала за собой следить! Поставила на себе крест! А я ещё мужчина, я ещё живой, мне хочется чего-то красивого, а не вот этого вот всего!
Он обвёл рукой кухню, коридор, меня.
– Я тебя не держу, – сказала я тихо. – Хочешь к ней – иди.
– И пойду! – крикнул он. – Вот прямо сейчас и пойду!
Он схватил ветровку, новые кроссовки, дёрнул входную дверь и вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. В коридоре остался лежать его шарф – тот самый, новый, лёгкий, который он так любил. Я подняла шарф, сложила, положила на полку.
В квартире стало тихо. Я села на кухне, налила себе воды, выпила. Потом ещё раз. Часы показывали начало девятого вечера.
В голове крутилась только одна мысль: ‘Ты сама виновата’. Он действительно так думает. Он действительно считает, что я виновата в том, что он нашёл кого-то на стороне. Что тридцать два года совместной жизни, общий сын, две ипотеки, выплаченные вместе, его болезнь, которую я выхаживала, – всё это ничего не стоит. Всё перечёркивается одной молодой женщиной с аккуратными руками и умением носить яркие платья.
Я взяла телефон. Набрала номер нашего сына – он жил в соседнем городе, работал инженером-технологом на заводе, приезжал редко. Рассказала коротко, без эмоций.
– Мам, ты это серьёзно? – он даже не сразу поверил. – Отец? С ума сойти. И что ты будешь делать?
– Пока не знаю, – честно сказала я. – Но терпеть не собираюсь.
– Правильно, – сын говорил жёстко. – Не смей терпеть. Ты ему полжизни отдала, а он что? Мам, я с тобой, ты только скажи, если чем-то помочь.
Я положила трубку и пошла в спальню. Достала из шкафа коробку с документами – ту, где лежали свидетельства, договора, страховки. Нашла свидетельство о браке, посмотрела на дату. Тридцать два года. Почти треть века.
На следующий день Гена не вернулся. Я не стала звонить. Вечером пришло сообщение: ‘Я у неё. Не жди’.
Я прочитала, выключила телефон и легла спать. Впервые за много лет я легла рано, не дожидаясь, пока он вернётся со своего ‘спортзала’, не прислушиваясь к шагам на лестнице. И, как ни странно, уснула быстро и без снов.
Наутро я проснулась рано, по привычке. Сварила кофе, нарезала бутербродов, открыла форточку. Был понедельник, середина сентября, за окном моросил дождь, но в квартире было светло и спокойно.
Я села за стол с чашкой кофе и подумала: а чего я, собственно, боюсь? Одиночества? Я и так была одна последние несколько месяцев – он приходил, ел, спал, смотрел в телефон. Ни разговоров, ни тепла, ни поддержки. Развод? Так я сама двадцать лет проработала в соцзащите и знаю, как это делается. Имущество делим пополам, квартира нажита в браке, сын давно взрослый. Никакой катастрофы.
Больше всего меня мучило другое – его слова про то, что я ‘поставила на себе крест’. Я повторяла их про себя снова и снова и пыталась понять: а когда я должна была ‘следить за собой’? Когда бежала с работы, чтобы успеть приготовить ему ужин? Когда тащила его к врачу, потому что у него давление, а он боится докторов и никогда сам не записывается? Когда сидела ночами с его больной спиной, меняя грелку за грелкой, потому что он не мог уснуть от боли? Когда решала вопрос с его кредитом, который он взял три года назад на новую машину и про который ‘забыл’ мне сказать, пока не начались звонки из банка?
Все эти годы я тащила на себе дом, работу и его здоровье. И теперь оказывается, что я ‘распустилась’.
К обеду я приняла решение. Позвонила сыну, потом подруге – бывшей коллеге, которая недавно ушла на пенсию и теперь занималась внуками. Потом открыла шкаф и стала перебирать вещи.
Я вытащила все его рубашки, джинсы, свитера, футболки. Сложила в две большие сумки. Потом прошлась по ванной, собрала его бритвенные принадлежности, гель для волос, дезодорант. Всё аккуратно, без злости. Как на работе – когда готовишь документы для очередной комиссии. Систематизация, сортировка, учёт.
В три часа дня я позвонила Гене. Он ответил не сразу, и на заднем плане я услышала женский смех.
– Слушай, – сказал он. – Я занят.
– Я не займу много времени, – ответила я ровно. – Приезжай, забери вещи. Они собраны. И обсудим дальнейшие действия.
Он замолчал. Потом что-то сказал в сторону, приглушённо, и снова в трубку:
– В смысле – забери? Ты чего? Ты меня выгоняешь?
– Ты сам сказал, что ты у неё, – напомнила я. – Я просто хочу, чтобы всё было по-человечески. Твои вещи – тебе. Квартира – будем решать. Развод – подаём заявление.
– Варь, ты с ума сошла? – он начал злиться, я слышала это по интонации. – Какое заявление? Ты хоть понимаешь, что говоришь?
– Вполне. Жду тебя сегодня до восьми вечера.
Я положила трубку. Потом взяла телефон и открыла сайт госуслуг, чтобы посмотреть, какие документы нужны для расторжения брака.
Гена приехал в семь. Не один – с ней. Видимо, хотел продемонстрировать серьёзность своих намерений или просто боялся идти один. Я открыла дверь и увидела их обоих на лестничной площадке. Она стояла чуть позади него, в светлом пальто, с той самой аккуратной причёской, которую я запомнила. На ногах – лаковые сапожки на каблуке, хотя на улице дождь и грязь. Видимо, красота важнее удобства.
– Здравствуйте, – сказала я спокойно. – Проходите.
Она вошла, оглядываясь по сторонам цепким, изучающим взглядом. Я видела её взгляд – быстрый, фиксирующий каждую деталь. Линолеум в коридоре, обои ещё с нашего ремонта, не новый, но чистый ковёр, мебель, купленная лет десять назад. По её лицу было видно, что уровень достатка её не впечатлил.
Гена мялся в прихожей, явно не зная, как себя вести. Новая футболка сидела на нём мешковато, ветровка топорщилась на животе. Кроссовки были заляпаны грязью.
– Твои вещи в коридоре, – сказала я, показывая на сумки. – Я всё сложила. Если что-то забыла – напиши, довезу до работы или передам через сына.
– Варь, – начал он. – Может, не будем горячиться?
– Геннадий, – я специально назвала его полным именем, чтобы сохранить дистанцию. – Ты принял решение. Я его принимаю. Твоя личная жизнь меня больше не касается. Но и моя тебя тоже.
Молодая женщина стояла в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Я повернулась к ней.
– Вас, кажется, Лизой зовут? Я видела на бейджике.
Она вздрогнула.
– Да, – ответила она. – А что?
– Ничего. Просто запомнила. Вы уж его берегите, Лиза. Спина у него слабая, суставы ноют к непогоде, давление скачет от нервов. Следите за питанием – ему нельзя жирное, жареное, солёное. И не давайте ему носить тяжести – у него давние проблемы со спиной, которые мы лечили три года.
Гена стоял красный как помидор. Лиза переводила взгляд с меня на него и обратно.
– Я не знала, – сказала она тихо. – Он мне про спину не говорил.
– Конечно, не говорил, – я усмехнулась. – Он вообще многого не говорит. Он вам, наверное, рассказывал, какой он активный, подтянутый, как ходит в зал три раза в неделю?
– Ну, да, – она растерянно посмотрела на Гену. – В зал, да. И про бассейн ещё.
– В зал он записался два месяца назад и был там ровно четыре раза, – сказала я. – В бассейн не ходил ни разу в жизни, потому что плавать не умеет. А кроссовки эти он купил две недели назад, когда впервые за полгода выбрался в торговый центр без меня. До этого всю одежду ему покупала я, потому что он путается в размерах.
– Варя! – Гена попытался вмешаться, но я подняла руку.
– Подожди. Я сейчас закончу. – Я снова повернулась к Лизе. – Он красивый мужчина, когда за ним ухаживают. Следить за собой ему не даёт только природная лень, а не отсутствие времени или денег. Когда я с ним познакомилась, он был точно такой же – яркий, интересный, говорил комплименты. Но потом появились быт, работа, кредиты, болезни, и вся романтика ушла. Потому что настоящая жизнь – это не только букеты и новые футболки. Это грелки по ночам, очереди в аптеку, разговоры с врачами и ожидание результатов анализов. Если вы к этому готовы – честь вам и хвала.
Лиза стояла молча. Её лицо выражало смесь растерянности и разочарования. Видимо, она представляла себе эту сцену иначе – как триумфальное появление в роли новой хозяйки положения, а не как медицинский инструктаж.
– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, попятившись к двери. – Вы тут сами разбирайтесь.
– Лиза, подожди! – Гена дёрнулся за ней. – Ты куда?
– Домой, – ответила она сухо. – Мне завтра на смену.
И вышла. Каблуки простучали по лестнице, внизу открылась и закрылась подъездная дверь. Мы остались вдвоём.
Гена стоял посреди коридора, опустив руки. Ветровка съехала с одного плеча, волосы растрепались, вид был жалкий.
– Доволен? – спросил он глухо. – Этого ты хотела?
– Я ничего не хотела, – ответила я. – Это ты устроил. Я просто расставила факты по местам.
– Какие факты? – он повысил голос. – Зачем ты ей рассказала про спину? Про давление? Кто тебя просил?
– А ты что, собирался скрывать это всю жизнь? – я искренне удивилась. – Ген, ты взрослый человек. У тебя есть проблемы со здоровьем. Это не стыдно, это возраст. Но когда ты строишь из себя юнца, который ходит в зал и готов покорить мир, – это смешно. И нечестно по отношению к ней.
– Она мне нравилась! – почти выкрикнул он. – Понимаешь? Мне с ней было легко! Она не спрашивала про таблетки, про анализы, про то, что у нас опять протекает кран. Она говорила со мной о театре, о путешествиях, о книгах. Она видела во мне интересного человека, а не сплошную проблему!
– Конечно, она видела в тебе интересного человека, – я говорила спокойно, хотя внутри всё кипело. – Потому что ты ей ничего не рассказывал. Ты пришёл к ней красивым и весёлым, а всё остальное тащила на себе я. Как всегда. Ты показал ей витрину, а за кулисы не пустил. Но жизнь – она не состоит из одной витрины. За любой витриной есть склад с неразобранными проблемами.
Гена сел на табуретку в коридоре, прямо на свои сумки с вещами. Закрыл лицо руками.
– Я просто хотел ещё немного побыть молодым, – сказал он глухо. – Понимаешь? Ещё чуть-чуть. Пока не поздно.
Я смотрела на него и впервые за долгое время не чувствовала ни злости, ни обиды. Только усталость.
– Я тоже хотела, – сказала я. – Но у меня не было времени. Кто-то должен был следить, чтобы ты не забыл принять таблетки.
Он поднял голову. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, каким никогда раньше не смотрел. Потом встал, взял сумки, молча вышел за дверь. Я закрыла за ним на замок, прислонилась спиной к косяку и простояла так минут пять, глядя в потолок.
Вечером я снова позвонила сыну – рассказала, чем всё кончилось. Он выслушал, помолчал.
– Мам, ты молодец. Я бы, наверное, не смог так спокойно.
– Я не спокойна, – сказала я. – Просто за тридцать лет устаёшь реагировать остро.
Сын вздохнул.
– Он вернётся ещё. Вот увидишь.
– Может быть, – ответила я. – Только мне это уже не нужно.
Я положила трубку и пошла на кухню. Достала из холодильника кастрюлю с супом, разогрела. Есть не хотелось, но я заставила себя – потому что надо. Потому что завтра на работу, и послезавтра тоже, и никто мою работу за меня не сделает.
Перед сном я подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя – опять, как несколько недель назад. Волосы, давно не видевшие укладки, усталые глаза. Та же самая женщина, что и раньше. Но что-то в ней изменилось. Взгляд стал другим – более прямым, что ли. Она больше никому ничего не должна доказывать. Она тридцать лет доказывала – и хватит.
Я легла спать, а наутро записалась в парикмахерскую. Не для него. Для себя.
Вопрос к читателю: как вы считаете, можно ли за тридцать лет брака накопить столько благодарности, чтобы она перевесила одну футболку, надетую ради чужого комплимента?
