Илюша пришёл домой в половине восьмого, хотя обещал к шести. Куртка мокрая, на коленях грязь, а рюкзак пустой и лёгкий, будто из него всё вытряхнули по дороге.
Нина выключила воду, вытерла руки о фартук с подсолнухами. На плите булькал суп, запах лаврового листа и варёной картошки пропитал кухню до самой прихожей, просочился в коридор, но Илюша не потянул носом, не сказал «о, суп», как обычно. Просто стянул куртку, повесил кое-как на крючок. Куртка тут же сползла на пол, а он даже не обернулся.
– Руки мыл?
Он дёрнул плечом и пошёл мимо неё к ванной. Нина подняла куртку с пола. Ткань была мокрая насквозь, тяжёлая, в складках набился песок. Крупный, жёлтый, не из школьного двора. И рюкзак… Она потянула за молнию. Пусто. Ни тетрадок, ни учебников. Даже пенал куда-то делся.
– Ты где был-то?
– У Кости. Уроки делали.
– Уроки, значит. Без тетрадей.
Илюша уже шёл по коридору, и его худая спина в коротком свитере, из которого торчали острые локти, казалась напряжённой, взрослой. Он не обернулся. Только бросил через плечо:
– Я у него оставил. Завтра заберу.
Дверь в его комнату закрылась. Нина повесила куртку на батарею, и песок посыпался на линолеум. Она присела, собрала его ладонью в горсть, поднесла к глазам. Речной. Такой на берегу у старого района, где жила свекровь.
За ужином Илюша ел молча, быстро, не поднимая глаз от тарелки. Ложку держал крепко, судорожно, будто кто-то мог отобрать. Два раза сунул хлеб в карман, думая, что Нина не видит. Она видела. И промолчала, потому что Андрей сидел напротив, уткнувшись в телефон, и разговаривать было не с кем.
– Ещё налить?
Илюша покачал головой. Встал, отнёс тарелку в мойку и ушёл к себе. Но в коридоре остановился у кладовки, и Нина заметила, как его рука легла на дверную ручку. На секунду, не больше. Потом отпустил и пошёл дальше.
На столе осталась ложка, которую он забыл. Нина убрала её в ящик и заметила, что хлебница почти пустая. Утром там лежала половина батона. А в мусорном ведре не было ни одной корки.
* * *
Ночью Нина проснулась от звука, которого в квартире быть не могло. Тонкий, короткий. Будто кто-то поскрёб когтями по полу.
Она лежала, вслушиваясь. Тикали часы на тумбочке, и каждый щелчок секундной стрелки отдавался в тишине, как капля в пустом ведре. Андрей сопел рядом, подложив руку под щёку. За стеной было тихо.
А потом снова. Лёгкий стук. И следом тихий скулёж, приглушённый, будто через подушку.
Нина села на кровати. Ноги опустились на холодный линолеум, и холод прошёл от ступней до затылка. Она прислушалась. Звук шёл из сарайки во дворе.
– Андрей.
Он не проснулся.
– Андрей, там что-то в сарайке.
Он перевернулся на другой бок, промычал:
– Мыши, наверное. Утром посмотрю.
Не мыши. Нина знала, как пищат мыши. Это было другое. Она встала, дошла до окна босиком по ледяному полу. Посмотрела. Но на улице было темно, и Нина вернулась в кровать. Натянула одеяло до подбородка и долго лежала.
Вчера Илюша снова ходил к бабушкиному дому. Нина узнала случайно: позвонила Костина мать спросить про родительское собрание, и та между делом сказала, что Илюша к ним не заходил уже неделю. А ей каждый вечер говорил «к Косте». И каждый вечер возвращался поздно, грязный, с пустым рюкзаком.
Зачем ему бабушкин дом? Квартиру закрыли после похорон, ключи у Андрея. Три недели прошло. Нина повернулась на бок и закрыла глаза. Но сон не шёл, потому что со двора снова донёсся тихий, жалобный звук.
* * *
Утром она дождалась, пока Илюша уйдёт в школу. Проследила из окна, как он пересёк двор, поправил лямку рюкзака на плече и скрылся за углом. Двор был мокрый после ночного дождя, и на асфальте блестели лужи. Андрей уехал на работу ещё раньше, и квартира притихла, как бывает в будний день, когда все разошлись и остаётся только гул холодильника.
Нина допила остывший чай. Вымыла чашку. Поставила её на полку. Потом вышла во двор, подошла к сарайке и открыла дверь.
Жёлтый свет лампочки упал на полки с банками, на коробки из-под обуви, на старый пылесос в углу. А внизу, между пылесосом и стопкой журналов, на полу лежало скомканное полотенце. Старое, махровое, с катышками на сгибах, протёртое до прозрачности в двух местах. И в этом полотенце, свернувшись калачиком, спал щенок.
Маленький. Рыжий, с белой грудкой. Одно ухо торчало вверх, второе свисало мягкой тряпочкой. Рёбра просвечивали сквозь тонкую шерсть. Рядом стояла пластиковая крышка от банки, в ней размоченные кусочки хлеба. Вода в блюдце из кукольного сервиза, который Нина давно считала потерянным.
Щенок открыл глаза. Посмотрел на Нину снизу вверх, и хвостик стукнул по полотенцу два раза. Робко, осторожно, будто спрашивал разрешения.
Нина опустилась на корточки. От щенка пахло мокрой шерстью и чуть-чуть молоком. Она протянула руку, и он ткнулся носом ей в пальцы. Нос мокрый, холодный. А тельце тёплое, и под ладонью частила мелкая дрожь.
Полотенце… Нина потянула край, расправила.
Это полотенце висело у Галины Петровны в ванной. Нина его помнила: махра уже тонкая, на сгибах протёрлось, но свекровь не выбрасывала. «Руки сами к нему тянутся,» говорила она, когда Нина предлагала купить новое.
Нина сжала край полотенца. Пальцы утонули в мягкой, свалявшейся махре. Потом встала, закрыла дверь сарайки и позвонила Андрею.
* * *
Вечером был разговор. Короткий и тяжёлый.
Андрей стоял во дворе. Нина молча открыла дверь сарайки. Щенок поднял голову и вильнул хвостом.
– Это что?
Илюша стоял за спиной отца. Руки вдоль тела, кулаки сжаты. Губы плотно сомкнуты. Ссадина на правом колене уже подсохла и покрылась тёмной корочкой.
– Откуда он тут? – Андрей обернулся к сыну.
Молчание.
– Илья. Я спрашиваю.
– Я нашёл его. У бабушкиного дома. Он там сидел. Один.
– Давай по-нормальному. Сколько он тут?
– Два дня.
– Два?! – Андрей посмотрел на Нину. Она кивнула.
– И ты молчала?
– Я узнала сегодня утром.
Андрей потёр переносицу. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, будто ему стало тесно. Посмотрел на щенка, потом на сына, потом снова на Нину. Нина стояла, прислонившись к дверному косяку, и молчала.
– Завтра отнесёшь обратно. Или в приют. Мы это обсуждали, Илья. Никаких собак.
Илюша не сдвинулся с места. Только кулаки побелели, и костяшки проступили под кожей.
– Ты слышал, что я сказал?
– Слышал.
Он развернулся и ушёл в свою комнату.
На кухне Андрей ел суп молча, уставившись в тарелку. Ложка стучала о край, и в этом стуке было что-то механическое, пустое. Потом он отодвинул тарелку и сказал, не поднимая глаз:
– Полотенце это мамино.
– Я знаю.
Нина села напротив. Во дворе послышался скулеж, оба замолчали, прислушиваясь.
– Я тоже виновата, – сказала Нина. – Последний месяц к ней почти не ездила. Всё некогда. Работа, дом, Илюшка…
Андрей встал, убрал тарелку в мойку. Постоял, глядя в окно, где двор уже погрузился в темноту и горел один фонарь.
– Утром решим. Давай по-нормальному, утром.
* * *
Ночь тянулась. Нина лежала и слушала, как в сарайке поскуливает щенок. Звук был тонкий, жалобный. И от него тянуло под рёбрами, будто кто-то зацепил нитку и медленно тащил.
Она встала. Прошла по тёмному коридору босиком, стараясь не скрипеть. Остановилась у комнаты Илюши. Дверь была приоткрыта.
Он не спал. Лежал на боку, лицом к стене. Одеяло сбилось к ногам, и пятка торчала наружу, маленькая, с грязной полоской на подошве.
– Илюш.
Тишина.
– Я не злюсь на тебя.
Он пошевелился, но не повернулся. Нина поправила одеяло, укрыла ему ноги. Рука коснулась его плеча, и оно было горячим, напряжённым. А ведь ему девять.
Она вернулась к себе. Будильник показывал начало третьего. За окном ветер гнал по асфальту сухие листья, и их шорох мешался со скулежом из кладовки. Нина вспомнила, как Галина Петровна незадолго до смерти сказала ей по телефону:
– Тут у подъезда щеночек бегает, рыженький. Я ему котлетку вынесла. Худой такой, рёбра наружу. Вот кто его выбросил, а?
Нина тогда ответила что-то про бродячих собак, про санэпидстанцию. Дежурная фраза. Даже не вслушалась.
* * *
Утром Нина встала раньше всех. Поставила чайник, и пока он закипал, стояла у окна и смотрела, как во дворе дворник сгребает мокрые листья в кучу. Потом пошла к сарайке.
Дверь открылась со знакомым скрипом. Щенок поднял голову, завилял хвостом и попытался встать, но задняя лапа подвернулась, и он плюхнулся обратно на полотенце.
Рядом с ним на полу лежали две вещи, которых вчера не было.
Тетрадный лист в клетку, сложенный вдвое. И фотография, распечатанная на обычной бумаге, чуть смазанная, с полоской от принтера по краю. Илюша положил их сюда ночью. Пока Нина стояла у его кровати, он не спал. А когда она ушла, встал и пришёл сюда.
Нина подняла фотографию. Руки перестали слушаться.
На снимке была Галина Петровна. Сидела на лавочке у подъезда, в своём синем платке, который не снимала даже летом. А рядом с ней, задрав одно ухо и наклонив голову, сидел щенок. Тот самый. Рыжий, с белой грудкой. Бабушка смотрела на него, и даже на смазанной бумаге было видно, как у неё приподнялись уголки губ.
Нина развернула записку. Буквы крупные, неровные, с наклоном вправо, кое-где чернила расплылись, будто на лист капнули.
– Мам, это бабушкин щенок. Она его кормила каждый день, я видел, когда к ней приходил после школы. Она звала его Кузя. После того как бабушки не стало, он всё равно приходил к подъезду и ждал. Каждый день сидел на том же месте. Я ходил его кормить, носил хлеб в рюкзаке, чтобы он не думал, что все забыли. Не отдавайте его, пожалуйста. Я не хочу, чтобы он тоже остался один.
Нина прочитала дважды. Сложила листок, положила на колени. Пальцы не слушались, и она прижала их к бумаге, чтобы унять.
Щенок подполз ближе и ткнулся носом ей в запястье.
За спиной скрипнула доска. Нина обернулась.
Андрей стоял в дверях. В мятой клетчатой рубашке, непричёсанный, со следом от подушки на щеке. Нина молча протянула ему фотографию.
Он взял. Смотрел долго, не двигаясь. Потом опустился на корточки и забрал щенка из полотенца. Обеими руками, осторожно, так, что рыжая голова легла ему на сгиб локтя. Щенок не дёрнулся. Только прижался и затих.
Илюша стоял за отцом в дверном проёме. В домашних тапочках, в пижамных штанах, которые стали коротки на два пальца. Он не говорил ни слова и не двигался.
Нина встала. Взяла полотенце, расправила, отряхнула. Вынесла из сарайки. Прошла в дом, сложила вдвое и постелила на кухне у батареи, там, где тепло.
Андрей принёс щенка и опустил на полотенце. Кузя покрутился, обнюхал ткань, лёг, положив морду на лапы. Хвост стукнул по полу три раза и затих.
Илюша стоял в дверях кухни. Рюкзак на одном плече, собранный в школу. Тяжёлый: внутри лежали тетради и учебники. Все на месте.
Нина положила ему в карман куртки бутерброд. Как каждое утро. А потом сделала то, чего не делала раньше: открыла шкаф, достала маленькую тарелку с голубой каёмкой, из тех, что остались от бабушкиного сервиза. Поставила рядом с полотенцем и положила каши.
Илюша посмотрел на тарелку. Потом на мать. Потом на отца.
Андрей стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел во двор.
Никто ничего не сказал. Кузя, вылизав тарелку дочиста, спал на полотенце Галины Петровны, и утреннее солнце, проскользнув через кухонное окно, легло тёплой полосой на рыжую шерсть.
