— Открывай! Я знаю, что ты дома, я твою тень в окне видела!
Марина замерла у плиты с деревянной ложкой в руке. Рыба на сковороде шипела, роняя капли масла на плиту, а в дверь звонили уже третий раз подряд, не переставая.
— Кто там? — спросила она тихо, хотя прекрасно знала голос за дверью.
— Открывай, не притворяйся глухой!
Марина вытерла руки о полотенце и пошла в прихожую. Сердце колотилось где то в горле, но она заставила себя дышать ровно, как учила себя последние два года. Щёлкнул замок.
На пороге стояла Людмила, сестра мужа, в расстёгнутой куртке, с растрёпанными волосами, будто бежала бегом от самой остановки. Позади неё, чуть отставая, поднималась по лестнице свекровь, Валентина Петровна, тяжело опираясь на перила.
— Ты чего дверь мне пять минут не открывала? — Людмила протиснулась мимо Марины в квартиру, даже не разувшись. — Мужа дома нет, я так понимаю?
— Серёжа на работе, будет часам к семи, — ответила Марина, отступая в сторону.
— Вот и хорошо, что его нет. Разговор у нас будет женский.
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Людмила прошла в комнату, огляделась, будто хозяйка, оценивающая чужое имущество. Валентина Петровна, отдышавшись на пороге, тоже зашла, не поздоровавшись.
— Мам, садись, — скомандовала Людмила, хотя дом был не её.
Марина стояла в дверях кухни, всё ещё держа полотенце в руках. Запах жареной рыбы доносился из кухни, смешиваясь с холодом, который принесли с собой гостьи с улицы.
— Что случилось? — спросила Марина. — Что то с папой?
— С папой всё нормально, — отрезала Людмила. — А вот с тобой, милая моя, не всё нормально. Я тут кое что нашла.
Она полезла в свою сумку и достала оттуда потрёпанный блокнот в клетчатую обложку. У Марины внутри всё оборвалось. Это был их с мужем блокнот, тот самый, в котором они вели записи, сколько отложили, сколько ещё нужно накопить на машину.
— Откуда это у тебя? — голос Марины дрогнул.
— Не важно откуда. Важно, что я тут написанное прочитала, и мне не понравилось.
Марина шагнула вперёд, протянула руку.
— Отдай, это наше, личное.
— Личное? — Людмила фыркнула и отдёрнула блокнот подальше. — Триста сорок тысяч у вас тут лежит мёртвым грузом, а личное. Мама, ты слышала? Триста сорок тысяч!
Валентина Петровна села на диван, сложив руки на коленях, и посмотрела на Марину долгим, тяжёлым взглядом.
— Мы то думали, вы еле сводите концы с концами, — сказала она негромко, но каждое слово падало, как камень. — А вы, оказывается, копите.
— Мы копим на машину, — сказала Марина, стараясь говорить спокойно. — Уже два года копим. Серёжа зимой на остановке по сорок минут стоит, мёрзнет, автобусы не ходят вовремя.
— Машину, — повторила Людмила с каким то особым выражением, будто это слово было ругательством. — А ты знаешь, сколько у Витеньки долгов накопилось? Ты вообще в курсе, что творится в нашей семье, пока вы тут копите на игрушки?
Марина молчала. Она знала, о каких долгах речь. Витя, муж Людмилы, снова влез в кредит, теперь уже третий за два года, и снова просил у родственников помощи.
— Это не наше дело, — сказала она тихо. — У Вити свои проблемы, у нас свои.
— Не ваше дело? — Людмила подступила ближе, и Марина невольно отступила на шаг. — Да как у тебя язык поворачивается? Мы одна семья! Одна кровь! А ты тут отдельно от всех живёшь, копишь, прячешь, как будто мы тебе чужие!
Марина крепче сжала полотенце в руках. Она чувствовала, как дрожат пальцы, но постаралась, чтобы голос звучал ровно.
— Я вам не чужая, Людмила Викторовна. Но это наши деньги, мои и Серёжины. Мы их два года откладывали, отказывая себе во многом.
— Во многом, — передразнила Людмила. — Можно подумать, вы голодали. Рыбку вон жарите, пахнет на весь подъезд.
Марина вдруг ощутила, как к горлу подступает горячий ком. Она вспомнила, как экономили на всём, как Серёжа два года ходил в одной куртке, как она сама перешивала старое пальто вместо того, чтобы купить новое. Никто из этого не видел. Никто не спрашивал.
— Мы не голодали, но и не тратили деньги на что попало, — сказала она. — Каждая копейка на счету.
Валентина Петровна вздохнула тяжело, как будто устала от всего этого разговора заранее.
— Марина, деточка, — начала она, — ты пойми, семья это не просто слово. Семья это когда все друг другу помогают, когда трудно, все скидываются, помогают.
— Мы помогали, — тихо ответила Марина. — Мы уже помогали, и не раз.
— Один раз помогли, и что теперь, забыть про нас навсегда? — вставила Людмила.
Марина хотела возразить, но слова застряли где то внутри. Она отвернулась на секунду к плите, выключила газ под сковородкой, чтобы рыба не подгорела, хотя руки её дрожали так, что она с трудом справилась с ручкой конфорки.
— Ты меня слышишь вообще? — Людмила пошла за ней на кухню, продолжая держать блокнот в руке, как трофей.
— Слышу, — ответила Марина, не оборачиваясь.
— Так вот, я тебе скажу прямо, раз уж ты такая скрытная. Нам нужны эти деньги. У Вити кредиты горят, если не заплатить в этом месяце, начнутся проблемы серьёзные. А ещё маме к врачу нужно, обследование дорогое, страховка не покрывает.
Марина обернулась. Валентина Петровна как раз в этот момент отвела глаза в сторону, будто её слова застали врасплох.
— Какое обследование? — спросила Марина осторожно.
— Не важно какое, — быстро вставила Людмила. — Важно, что деньги нужны сейчас, а не завтра.
Марина внимательно посмотрела на свекровь. Что то в этой спешке, в этом нежелании назвать конкретный диагноз, конкретную клинику, показалось ей неправильным. Но она не стала спорить вслух, лишь опустила глаза на блокнот в руках Людмилы.
— Отдайте блокнот, пожалуйста, — сказала она.
— Отдам, когда договоримся, — Людмила спрятала блокнот обратно в сумку. — Мы же не звери какие то, мы понимаем, вам тоже что то нужно оставить. Половину отдадите нам, половину себе оставите.
Марина почувствовала, как земля будто уходит из под ног. Половину. Сто семьдесят тысяч. Два года труда, экономии, отказа от всего лишнего, и теперь кто то просто хочет забрать половину, будто это мелочь, будто это не стоило ей бессонных ночей и подсчётов до последнего рубля.
— Нет, — сказала она твёрдо.
В кухне повисла тишина. Людмила даже отступила на шаг, будто не ожидала такого прямого ответа.
— Что значит нет? — переспросила она медленно, растягивая слова.
— Это значит нет, — повторила Марина. — Эти деньги не обсуждаются. Они наши, мы их не отдадим.
— Ах ты, — начала Людмила, но осеклась, посмотрела на мать, будто ища поддержки.
Валентина Петровна поднялась с дивана, медленно прошла на кухню, встала рядом с дочерью.
— Марина, — начала она мягче, но в голосе всё равно звучала сталь. — Ты подумай хорошо. Ты в этой семье без году неделя, а уже права качаешь. Сергей же тебя из ничего поднял, привёл в дом, обеспечил.
— Я работаю, Валентина Петровна, — тихо ответила Марина. — Я учётчица на базе, у меня своя зарплата.
— Учётчица, — усмехнулась Людмила. — Копейки твои эти. Основные деньги Серёжа приносит.
Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она вспомнила холодные склады, где работала уже пятый год, вспомнила, как зимой пальцы немели от холода даже в перчатках, как приходилось разгружать накладные при минус пятнадцати внутри помещения, потому что холодильные камеры не отключались никогда.
— Копейки, значит, — повторила она тихо. — Я тоже вношу свою часть в эти накопления, между прочим.
— И что с того? — Людмила махнула рукой. — Всё равно семье надо помогать. Кровь не вода.
Марина отвернулась к окну. За стеклом уже темнело, редкие снежинки кружились в свете фонаря во дворе. Она подумала о Серёже, который сейчас, наверное, как раз выходит с работы и идёт к остановке, чтобы полчаса ждать автобус на морозе.
— Кровь не вода, — повторила она едва слышно. — А труд, значит, вода?
— Что ты сказала? — переспросила Людмила.
— Ничего, — Марина покачала головой.
Но внутри у неё что то начало меняться. Раньше в такие моменты она обычно молчала, кивала, соглашалась, лишь бы избежать скандала, лишь бы не портить отношения. Она привыкла уступать, привыкла считать, что её мнение не так важно, как мнение старших в семье мужа. Но сейчас, стоя на своей кухне, глядя на этих двух женщин, требующих отдать то, что она собирала по копейке два года, Марина вдруг почувствовала, как внутри просыпается что то новое, упрямое, твёрдое.
— Я не отдам эти деньги, — сказала она громче, чем собиралась. — Ни половину, ни треть, ни рубля не отдам.
Людмила побледнела от неожиданности, потом покраснела от гнева.
— Ты как с нами разговариваешь? — она шагнула вперёд, почти вплотную к Марине. — Ты забыла своё место?
— Я на своей кухне, в своей квартире, — ответила Марина, не отступая. — И это моё место.
— Твоя квартира, — Людмила рассмеялась коротким, злым смехом. — Да если бы не Серёжа, ты бы до сих пор в общежитии сидела, у чёрта на куличках, с мамашей своей пьющей.
Марина вздрогнула, будто её ударили. Про мать она никогда не говорила с родственниками мужа подробно, и то, что Людмила знала об этом и использовала это сейчас как оружие, было особенно больно.
— Не трогайте мою мать, — сказала она тихо, но твёрдо.
— А что, правду говорить нельзя? — Людмила уже не сдерживалась. — Ты вообще кто такая, чтобы нам условия ставить? Мы Сергея вырастили, воспитали, а ты пришла на готовое и теперь деньги от семьи прячешь!
Валентина Петровна попыталась вставить слово, успокоить дочь, но та уже не слушала никого.
— Я эти деньги не заработала, — сказала Марина, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё кипело. — Мы с Серёжей заработали, вместе, вдвоём. И тратить их будем тоже вдвоём, на то, что мы сами решим.
— На машину! — фыркнула Людмила. — Тоже мне, роскошь придумали. А у Вити реальные проблемы, серьёзные, а вы тут развлекаетесь, машину покупаете!
— Это не развлечение, — Марина почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но заставила себя не плакать. — Серёжа зимой по сорок минут на остановке стоит. Он приходит домой, у него руки не гнутся от холода. Каждый вечер. Уже третий год подряд.
— Ой, бедненький, — протянула Людмила с издёвкой. — Все стоят на остановках, весь город стоит, и ничего, живут как то.
Марина отвернулась, чтобы скрыть выступившие слёзы. Она подошла к плите, машинально переложила рыбу на тарелку, хотя руки её дрожали так сильно, что вилка едва не выпала.
— Отдай блокнот, — повторила она, не оборачиваясь.
— Не отдам, пока не договоримся, — отрезала Людмила.
В этот момент в прихожей послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Марина замерла, вилка застыла в воздухе. Валентина Петровна тоже насторожилась, обменялась быстрым взглядом с дочерью.
Дверь открылась, и в квартиру вошёл Сергей, в своей потёртой куртке, с покрасневшими от холода щеками. Он остановился на пороге, увидев в прихожей чужую обувь, потом сестрину куртку, брошенную на стул.
— Что здесь происходит? — спросил он, снимая шапку.
Марина обернулась к нему, и всё, что она сдерживала последние полчаса, вдруг подступило к горлу разом. Она не могла произнести ни слова, только смотрела на мужа, и в глазах у неё стояли слёзы, которые она так и не смогла удержать.
Сергей быстро прошёл в комнату, увидел мать на диване, сестру возле кухни, и его лицо сразу изменилось, стало напряжённым, жёстким.
— Люда, что вы тут делаете? — спросил он спокойно, но в голосе уже слышался металл.
— Мы пришли поговорить, — начала было Людмила, но Сергей перебил её.
— Почему у тебя в руках наш блокнот?
Людмила замялась на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— Мы нашли его в тумбочке, случайно, и увидели, сколько вы отложили. Серёжа, ты же наш, родной, ты же понимаешь, семье нужна помощь.
Сергей медленно снял куртку, повесил на крючок в прихожей, будто давая себе время подумать. Марина смотрела на него, затаив дыхание.
— Сколько раз мы уже помогали, — сказал он наконец, поворачиваясь к сестре. — Ты забыла?
— Серёжа, ну что ты сразу, — начала Валентина Петровна с дивана.
— Нет, мам, давай вспомним, — Сергей прошёл в центр комнаты, встал так, чтобы видеть и мать, и сестру одновременно. — Три года назад мы дали Вите сто тысяч на его первый кредит. Помните?
Людмила отвела взгляд.
— Тогда мы вернули, — пробормотала она.
— Вернули через полтора года, без процентов, а мы за это время ещё сами в кредит влезли на холодильник, потому что старый сломался, а денег не было, мы их вам отдали. Забыли?
В комнате повисла тишина. Марина стояла в дверях кухни, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и слушала, как муж говорит спокойно, но твёрдо, перечисляя всё то, о чём она сама боялась вспоминать вслух.
— А год назад, — продолжал Сергей, — когда у папы было обострение, мы дали пятьдесят тысяч на лекарства, тоже без разговоров, тоже сразу. Помните?
— Это другое, — начала было Валентина Петровна.
— Почему другое? — Сергей повысил голос впервые за весь разговор. — Каждый раз, когда у вас проблемы, мы помогаем. Каждый раз. А когда у нас появляется что то своё, вы приходите и требуете отдать половину.
Людмила скрестила руки на груди, но не нашлась, что ответить.
— И теперь, — Сергей подошёл ближе к сестре, — вы врываетесь в наш дом без меня, роетесь в наших вещах, находите личные записи, и требуете у моей жены отдать деньги, которые мы два года откладывали, отказывая себе во всём. Ты знаешь, что мы ели по вечерам весь этот год, чтобы сэкономить?
Людмила молчала, глядя куда то в сторону.
— Мы не ходили в кафе два года, — продолжал Сергей, и голос его дрожал от накопившейся усталости. — Марина сама себе шила одежду, я в одной куртке третий год хожу. Мы копили на машину, чтобы я не мёрз на остановках, чтобы у нас была нормальная жизнь. И вы приходите и говорите, что это игрушки, что это блажь.
— Серёжа, мы же семья, — сказала Валентина Петровна тихо, почти жалобно.
— Семья, — повторил он с горечью. — Семья, мам, это когда уважают друг друга. А не когда приходят без спроса и роются в чужих вещах.
Марина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри неё что то отпускает, как будто камень, который давил на грудь весь этот вечер, наконец сдвинулся с места. Она подошла ближе, встала рядом с Сергеем, и он, почувствовав её рядом, взял её за руку.
— Отдай блокнот, — сказал он сестре.
Людмила несколько секунд колебалась, потом всё таки достала блокнот из сумки и протянула ему, но не удержалась от последней шпильки.
— Ты выбираешь её, а не родную семью, — сказала она с обидой в голосе.
— Она и есть моя семья, — ответил Сергей просто. — Моя жена. А вы приходите раз в полгода, когда вам что то нужно.
— Неправда, — вспыхнула Людмила.
— Правда, — Сергей покачал головой. — Когда в последний раз ты просто так, без причины, зашла к нам в гости? Не за деньгами, не с просьбами, а просто чаю попить?
Людмила не ответила. Марина видела, как на лице свекрови промелькнуло что то похожее на растерянность, будто она сама не ожидала, что разговор зайдёт так далеко.
— Оставьте ключи на столе, — сказал вдруг Сергей, обращаясь к сестре.
— Какие ключи? — не поняла Людмила.
— Ты же давно себе дубликат сделала, ещё когда мы въезжали, помнишь, ты попросила на всякий случай. Оставь на столе.
Людмила побледнела, потом покраснела от возмущения, но полезла в карман куртки, достала связку ключей, отцепила один и с грохотом бросила на стол.
— Хорошо же ты нас встречаешь, — процедила она сквозь зубы.
— Я вас встречаю так, как вы того заслуживаете сегодня, — ответил Сергей спокойно, хотя было видно, что ему стоит больших усилий сохранять этот тон.
Валентина Петровна медленно поднялась с дивана, оправила юбку, посмотрела на сына долгим взглядом, в котором смешались обида и что то ещё, чего Марина не смогла разобрать.
— Ты пожалеешь об этом, — сказала она тихо. — Семья это единственное, что остаётся, когда всё остальное рушится.
— Может быть, — ответил Сергей. — Но пока эта семья приходит ко мне только с протянутой рукой, я буду защищать то немногое, что у нас есть.
Мать и дочь молча направились к выходу. У самой двери Людмила обернулась, посмотрела на Марину долгим, тяжёлым взглядом.
— Запомни этот день, — сказала она. — Ты сама решила, как теперь будет между нами.
Марина не ответила, только крепче сжала руку мужа. Дверь захлопнулась с громким стуком, и в квартире повисла звенящая тишина.
Несколько минут они стояли молча посреди комнаты, не двигаясь, будто боялись, что если пошевелятся, всё случившееся окажется правдой. Марина первая нарушила молчание, тихо всхлипнув, и Сергей тут же обнял её, прижал к себе крепко, гладя по спине.
— Прости меня, — сказал он глухо, уткнувшись лицом в её волосы. — Я должен был раньше это сделать. Давно должен был поставить границы.
— Ты сейчас всё правильно сказал, — прошептала Марина, вытирая мокрые глаза о его свитер.
— Слишком поздно, наверное, — вздохнул он. — Столько лет мы им поддакивали, столько раз отдавали последнее.
Они постояли так ещё немного, потом Сергей мягко отстранился, посмотрел на неё внимательно.
— Ты как? — спросил он.
— Трясёт немного, — призналась Марина. — Но, знаешь, впервые за долгое время мне не стыдно, что я сказала нет.
Сергей улыбнулся устало, провёл рукой по её щеке.
— Ты держалась молодцом, пока меня не было.
— Я боялась, — призналась она. — Думала, не выдержу, отдам им блокнот, лишь бы отстали.
— Но не отдала же.
— Не отдала.
Он посмотрел на кухню, принюхался.
— Рыба, кажется, остыла совсем.
Марина всхлипнула, но на этот раз почти со смехом.
— Остыла, конечно, за такой то вечер.
— Ничего, разогреем, — сказал Сергей, снимая с себя свитер и оставаясь в рубашке. — Есть хочу зверски, весь день на морозе.
Они прошли на кухню вдвоём. Марина включила плиту, поставила сковороду обратно на огонь. Сергей сел за стол, устало откинулся на спинку стула, потёр лицо руками.
— Знаешь, что самое обидное, — сказал он через некоторое время. — Мама ведь права отчасти. Семья это важно. Но семья не должна означать, что тебя используют.
— Я понимаю, — тихо ответила Марина, помешивая рыбу на сковороде. — Мне тоже жалко, что так вышло. Она всё таки твоя мама.
— Мама, — повторил Сергей задумчиво. — Только вот когда она в последний раз спрашивала, как у нас дела, не потому что ей что то нужно, а просто так?
Марина не нашла, что ответить. Она разложила рыбу по тарелкам, поставила на стол, села напротив мужа.
— Знаешь, — сказала она через паузу, — я весь этот год боялась, что если мы купим машину, все скажут, что мы зазнались, что мы себя выше других ставим.
— А теперь? — спросил Сергей, беря вилку.
— А теперь мне кажется, что мы просто хотим жить нормально. Без того, чтобы ты каждую зиму мёрз на остановке.
Сергей кивнул, отправил в рот кусочек рыбы, прожевал молча.
— Знаешь что, — сказал он вдруг, — а давай завтра же поедем, посмотрим машину. Ту, что мы присматривали, помнишь, серую, в салоне возле рынка.
— Прямо завтра? — Марина удивлённо подняла глаза.
— А чего тянуть, — Сергей пожал плечами. — Деньги наши, блокнот у нас, чего ещё ждать.
Марина почувствовала, как внутри разливается тепло, впервые за весь этот тяжёлый вечер.
— А если завтра рабочий день, у тебя же смена, — сказала она, хотя уже сама улыбалась при мысли о поездке.
— Отпрошусь на пару часов, — Сергей махнул рукой. — Начальник поймёт, я год не отпрашивался ни разу.
Они помолчали немного, доедая ужин уже остывший, но всё равно казавшийся сейчас особенным, будто эта простая еда после пережитого дня стала каким то символом.
— Как думаешь, — спросила Марина осторожно, — они теперь совсем перестанут приходить?
Сергей посмотрел на неё долгим взглядом, будто и сам не знал ответа.
— Не знаю, — сказал он честно. — Может, обидятся надолго. Может, завтра уже позвонят, как ни в чём не бывало.
— А ты как хочешь, чтобы было?
Он задумался, отложил вилку.
— Я хочу, чтобы они уважали наши границы, — сказал он наконец. — А будут они приходить или нет, это уже их выбор.
Марина кивнула, хотя в груди всё равно шевелилось беспокойство. Она подумала о свекрови, о её последних словах у двери, о том странном выражении лица, когда та говорила про обследование. Что то в этой истории с врачом не давало ей покоя, какая то недосказанность.
— Серёж, — сказала она тихо, — а ты не думаешь, что у мамы действительно может быть что то серьёзное со здоровьем?
Сергей нахмурился, посмотрел на неё внимательно.
— С чего ты взяла?
— Она сказала что то про обследование, дорогое, без подробностей. Может, стоит завтра позвонить, спросить напрямую?
Сергей помолчал немного, потом покачал головой.
— Если что то серьёзное, она сама скажет, без Люды, без требований отдать половину наших накоплений.
Марина не была уверена, что он прав, но не стала спорить в этот вечер. Слишком много всего произошло за один день, слишком много сил ушло на то, чтобы просто устоять на ногах.
Они убрали со стола вместе, помыли посуду молча, каждый думая о своём. Марина время от времени поглядывала на мужа, пытаясь понять, о чём он думает, но лицо его оставалось спокойным, сосредоточенным.
— Ляжем спать пораньше сегодня, — сказал он, вытирая последнюю тарелку. — Завтра машину смотреть.
— Хорошо, — согласилась Марина.
Уже в постели, лёжа в темноте рядом с мужем, она никак не могла уснуть, прокручивая в голове весь сегодняшний вечер. Слова Людмилы о её матери, обидные, острые, засели глубоко, хотя Марина старалась не показывать этого при Сергее.
— Ты спишь? — спросила она тихо в темноту.
— Нет, — отозвался он.
— Как думаешь, я правильно сделала, что не уступила?
Сергей повернулся к ней, в темноте она почувствовала его взгляд, хотя не видела лица.
— Ты сделала то, на что у меня самого не хватало духу несколько лет, — сказал он. — Я тобой горжусь.
Марина улыбнулась в темноте, хотя на глаза снова навернулись слёзы, на этот раз какие то другие, светлые.
— А если завтра позвонят и начнут извиняться?
— Тогда поговорим, — ответил Сергей просто. — Но извинения это одно, а границы это другое. Одно другого не отменяет.
Марина кивнула, хотя он и не мог этого видеть в темноте. Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, и он обнял её, прижал к себе.
— Спасибо, что встал на мою сторону, — прошептала она.
— Ты и есть моя сторона, — ответил он тихо. — Другой у меня нет.
Они лежали так молча ещё некоторое время, слушая, как за окном воет ветер, как где то вдалеке проезжают редкие машины. Марина думала о завтрашнем дне, о поездке в автосалон, о сером кузове машины, который они присматривали уже несколько месяцев, откладывая покупку раз за разом, боясь потратить то, что копили с таким трудом.
— Серёж, — снова позвала она.
— М?
— А ты не жалеешь? Ну, что так вышло с твоей сестрой, с мамой?
Он долго молчал, прежде чем ответить.
— Жалею, что не сделал этого раньше, — сказал он наконец. — А что сделал сегодня, нет, не жалею.
Марина закрыла глаза, но сон всё не шёл. Она думала о завтрашнем утре, о том, позвонит ли свекровь, о том, что скажет Людмила при следующей встрече, если та вообще состоится в ближайшее время. Мысли путались, тревожные и одновременно светлые, полные какого то нового, непривычного чувства собственного достоинства.
Утром, когда Марина проснулась, Сергей уже был на кухне, гремел чайником. Она вышла к нему заспанная, куталась в старый халат.
— Доброе утро, — сказал он, целуя её в макушку. — Кофе будешь?
— Буду, — она села за стол, посмотрела на телефон, лежащий рядом. — Звонили?
Сергей проследил за её взглядом, покачал головой.
— Пока нет.
Марина взяла телефон, посмотрела на пустой экран, потом отложила его в сторону.
— Может, оно и к лучшему, — сказала она тихо. — Дай нам сегодня спокойно съездить, машину посмотреть.
— Может, и к лучшему, — согласился Сергей, ставя перед ней чашку кофе.
Они позавтракали быстро, почти в молчании, каждый думая о своём. Марина то и дело поглядывала на телефон, ожидая звонка, который так и не раздался. Странное чувство поселилось у неё внутри, смесь облегчения и какой то непонятной тревоги, будто затишье перед чем то ещё не случившимся.
— Собираемся? — спросил Сергей, вставая из за стола.
— Собираемся, — Марина тоже поднялась, подошла к окну, посмотрела на серое утреннее небо, на редкий снег, кружащий за стеклом.
— О чём думаешь? — спросил Сергей, подходя сзади и обнимая её за плечи.
— Думаю, что мы сегодня всё таки поедем за машиной, — сказала она с лёгкой улыбкой. — И думаю, что твоя мама, наверное, всё же позвонит. Рано или поздно.
— Наверное, — согласился Сергей, и в его голосе Марина не смогла разобрать, чего в нём больше, надежды или усталости.
За окном медленно светлело утро нового дня, и телефон на столе оставался молчаливым, будто выжидая своего часа.
