В то утро Прохор Савельич чуть не выронил ключи от ворот. Железо на морозе жгло даже сквозь рукавицу, и он уж было подумал, что от этого у него и дух зашёлся. Но нет. Не от ключей.
Градусник на столбе у сторожки показывал тридцать один. Над Заборьем стояло такое тихое, такое сухое небо, что слышно было, как в трёх верстах за полем скрипит колодезный журавль.
Дым из трубы Савельичевой сторожки поднимался ровно, столбом, и упирался прямо в небо, как подпорка.
Он вышел, как всегда, в седьмом часу. Кряхтя, с лопатой, чтобы разгрести у калитки, потому что снег всю неделю шёл не по-людски, а ночами, втихомолку, и по утрам у ворот вырастали сугробы по пояс.
И тут он увидел.
У железной ограды, справа от ворот, где летом растёт густой лопух, а зимой ничего не растёт, лежал сугроб. Только сугроб этот был какой-то живой. Он слегка шевелился, и от него шёл пар.
Савельич подошёл ближе. Лопату в снег воткнул, чтоб руки были свободны, мало ли.
Это была собака. Большая, лохматая, с широкой грудью, рыжая когда-то, а теперь вся седая от инея. Усы, брови, густая шерсть на загривке — всё стояло колом, обросло ледяными иголками. Она лежала на боку, подтянув лапы, а к железному пруту ограды её привязали грубой бельевой верёвкой. Узел затянули зверский, в три оборота, и верёвка на морозе стала как проволока.
— Ах ты ж, окаянная душа, — сказал Савельич вслух. — Кто ж это тебя так?
Собака подняла голову. Не вскочила, не залаяла. Только глаза открыла, жёлтые, мутные от стужи, и посмотрела на сторожа тяжело, как на судью.
Тогда Савельич и заметил, что она лежит не просто так. Она не себя грела. Она кого-то укрывала. Под её боком, под самой грудью, под этой иззябшей лохматой горой что-то темнело. Что-то маленькое. Тряпичное.
Он шагнул ещё, наклонился и увидел детскую шапку. Вязаную, с помпоном, серую от инея.
У него в голове будто лампочку выкрутили. Темно стало и пусто. А потом, как по команде, ударило в виски так, что он осел на колени прямо в снег.
— Господи Исусе… Господи, помилуй…
Под собакой лежал мальчик.
Лет шести, не больше. Он лежал, скрючившись, как лежат в животе у матери, подтянув коленки к подбородку. Одной рукой обхватил собачью шею, да так крепко, что пальцы вмёрзли в шерсть.
Мальчик не двигался.
Савельич потом уж, когда рассказывал, сам не мог вспомнить, как всё сделал. Помнил только, что кричал: «Не умирай, не умирай, мать твою…» — и сам не знал, кому кричит, то ли мальчишке, то ли собаке, то ли Богу.
Собака рычала на него. Но когда он осторожно, как стеклянного, потянул мальчика за плечо, она вдруг смолкла. Только лизнула детскую щёку. Шершавым, горячим языком. Раз и другой. Как будто сказала: «Давай, дед. Только быстро».
Живой. Дышит. Мутно, редко, но дышит.
Савельич выхватил из кармана складной нож и перепилил верёвку, пальцы не слушались, и он чуть не порезался. Собака попыталась встать, но лапы не держали, подвернулись. Тогда он, старый, с больной поясницей, который и мешок картошки носил в два приёма, подхватил мальчика на руки, а собака побрела следом. Двадцать шагов до сторожки. Он их потом всю жизнь считал.
Дверь он открыл ногой.
Печку он топил ещё затемно. Сторожка была крошечная, в одну комнату, с кроватью, столом и железной буржуйкой, но тепло в ней держалось, как в хорошей бане. Савельич положил мальчика на свою кровать, сорвал с него ледяную рубашку и закутал в овчинный тулуп. Собака сама улеглась на пол у самой печки, на половик.
Руки ходили ходуном.
— Так, — сказал он себе. — Так, Прохор. Не раскисай. Растирать нельзя, снегом нельзя, это бабка Клава пусть снегом лечит, у неё одно лекарство на всё. Тёплое. Тёплое питьё. И Валентину.
Телефон у него был древний, кнопочный, внучкин подарок. Он нашёл в списке «Валентина ФАП» и стал давить на кнопки толстым негнущимся пальцем. С третьего раза попал.
— Алё, Валентина Петровна! Это Савельич, с погоста. Бросай всё и беги сюда. Пацан тут. Замёрзший. Почти не дышит. Беги, говорю, как есть, с чемоданчиком!
— Какой пацан? Прохор, ты что, выпил?
— Не пил я! Беги!
Она прибежала через одиннадцать минут. Заборская фельдшерица Валентина Петровна Кошкина, женщина крупная, быстрая, с вечно сдвинутыми бровями, в одном халате под расстёгнутым пуховиком, прибежала с красной сумкой через плечо, запыхавшаяся, с белым паром изо рта. Она не сказала ни слова. Только ахнула, увидев, и сразу стала работать.
— Грелки. Бутыли горячей воды, не кипяток, слышишь, Прохор, тёплой, тёплой! Через тряпку, чтоб не обжечь! Растирать не смей! Пальцы смотрю.
Она щупала, считала, светила фонариком в глаза и бормотала себе под нос что-то профессиональное. Потом выпрямилась и вытерла лоб рукавом.
— Дышит. Пульс слабый, но есть. Руки-ноги обморожены, но не критично, я думаю, пальцы целы будут. Повезло. Господи, как же ему повезло!
— Это ей спасибо. Или наоборот. Я уж и сам не разберу. — тихо сказал Савельич и кивнул в сторону печки.
Валентина Петровна повернулась. Собака лежала на половике, положив тяжёлую голову на лапы, и смотрела на кровать.
— Откуда они?
— Не знаю. Лежали вот так. У ворот. Собаку привязали, Валя. К ограде, в тридцать градусов. Привязали и бросили. А пацан, видать, сам пришёл.
Валентина Петровна присела на корточки, вгляделась в мальчика и вдруг охнула.
— Да это же Ванька Громов! Нюры Громовой внучок. Ну точно, у него родинка над бровью. Нюру же на прошлой неделе хоронили.
Савельич замер.
— Нюру Степановну?
— Её. Ты что, не помнишь? Ты же сам место показывал, где копать.
— Помню, — медленно сказал он. — Помню. Она лежит вон там, у третьей берёзы. А собака…
Он посмотрел на рыжую, седую от инея псину.
— Точно. Собака — Найда. Нюрина. Она за Нюрой ходила, как привязанная. Я её тут видел на похоронах, у гроба сидела, в ногах, и никто не мог её отогнать.
— И потом куда делась?
— Не знаю, Валя. Думал, дома. Выходит, не дома.
Мальчик на кровати зашевелился. Веки его дрогнули, ресницы, все в инее, слиплись. Он простонал, не открывая глаз, и еле слышно выговорил, одними губами:
— Найда…
Собака встала. Шатаясь, на дрожащих лапах, подошла к кровати и положила морду на край, возле самой его руки. Постояла так. Потом вздохнула, долго, по-человечьи, и легла прямо на полу, не отходя ни на шаг.
— Ну вот, — сказал Савельич и отвернулся, потому что глаза у него предательски защипало. — Слыхала? Нашла своего.
Скорая из райцентра добралась в Заборье только к полудню. Дорогу замело, в двух местах застрял трактор, и санитарная машина, как рассказывал потом водитель, шла почти что на ощупь. Мальчика увезли в тёплом одеяле, с капельницей, и Валентина Петровна поехала с ним, потому что больше было некому.
А Найда осталась.
Савельич накормил её. Сварил кашу с остатками тушёнки, поставил в железной миске. Она понюхала, лизнула раз, и отошла. Легла у порога, носом к двери.
— Не ешь, значит, — сказал он. — Ну, как знаешь. А я вот поем, мне без еды никак, я человек слабый.
Но и сам ел плохо. Всё думал: как же так? Шестилетний мальчонка. Ночью. В мороз. Три версты от села до погоста, да по полю, да по сугробам. И что он делал там, у ограды, возле собаки, когда сам превращался в ледышку?
Ответ пришёл на следующий день. Сам, нежданно.
В половине десятого утра, когда Савельич ходил по аллеям и отбивал лопатой лёд с дорожек, к воротам подъехала серая «Лада» с городскими номерами. Из неё вылез мужик лет сорока, в куртке с меховым воротником, щуплый, суетливый, лицо красное, глаза бегающие.
— Здорово, отец, — сказал он, подходя. — Слушай, ты тут сторожем? Мальчонку не видал? Лет шести, в серой шапке. Пропал у нас ночью.
Савельич медленно воткнул лопату в сугроб.
— Видал.
— Ну слава богу! — мужик выдохнул так облегчённо, что сам слегка пошатнулся. — Где? Жив?
— Жив. В больнице. В районной. С обморожением.
— В больнице?! — мужик вроде бы испугался, но как-то не до конца, скользом. — Это что ж, доигрался… А я весь день вчера по деревне бегал, к соседям, по дворам, у людей спрашивал…
— Ты ему кто? — спросил Савельич.
— Дядя. Геннадий. Мамин брат. Ну, Нюры Степановны сын я. Покойной. Приехал на похороны, мальчонка на меня остался, пока там с документами… Ну, понимаешь…
— Понимаю, — сказал Савельич. — Давно понимаю. Пойдём.
— Куда?
— К воротам. Покажу кое-что.
Они прошли к ограде. Савельич остановился там, где лежала Найда, на вытоптанном снегу, и показал на прут. Обрывок верёвки, метра в полтора, так и болтался на железе, обмёрзший, закрученный в три витка.
— Узнаёшь? — спросил он.
Геннадий смотрел на верёвку и молчал. Лицо его из красного стало серым.
— Что?.. Что это?
— Верёвка. Бельевая. Крепкая. Ею собаку привязали. Рыжую, лохматую. Нюрину Найду. К этой ограде. Вечером, перед самой ночью. А ночью мороз был. Я утром вышел, а она под сугробом, чуть живая.
— Да я… Я не…
— И мальчонка рядом, — продолжал Савельич. Голос у него не повышался, а наоборот, становился всё тише и страшнее. — Губы все в крови. Знаешь, почему?
Геннадий тяжело сглотнул.
— Он узел грыз, — сказал Савельич. — Зубами. Руки не слушались, вот он узел и грыз, до крови. Шесть лет человеку. Грыз и плакал, наверное, а потом лёг к ней под бок и стал греться. И её греть. Так они вдвоём и спали, друг друга спасали. А ты, милый мой, где был?
— Дед, послушай… — Геннадий заговорил быстро, торопливо, зажимая руки между колен. — Ты только не думай. Я ж не со зла. Куда мне её, понимаешь? Собака старая, ей двенадцать лет, больная, кормить дорого, а я в городе, в однокомнатной, жена скандалит, свой ребёнок… Я хотел как лучше. Думаю: к мамке поближе, она ж тут рядом лежит, собака пускай сама… Я вообще-то думал, она сама освободится, перегрызёт, убежит в деревню! А тут мороз, я не знал, что так…
— Знал, — сказал Савельич.
— Не знал!
— Знал. По радио говорили, на всю область. Минус тридцать, минус тридцать пять. Ты не дурак, Гена. Ты просто трус. Дурак в таком случае хоть не врёт себе.
Геннадий стоял, опустив голову. Потом сел на корточки прямо на утоптанный снег, закрыл лицо руками и сказал глухо, в ладони:
— Не знаю я, что мне с ними делать. С обоими. Мать померла, а я ей вроде как всё время денег не давал, звонил реже, чем надо… А теперь вот это… Мальчишка. Я ему никто. Я брат его матери. Сестра моя, Танька, в Тюмени где-то, на вахте, вроде. Не звонит. Три года как. Вот и остался он с бабкой. А бабка умерла.
— И ты решил: собаку на погост, мальчишку в интернат, дом продать?
— Ну… — Геннадий поднял на него красные, мокрые глаза. — Что мне ещё оставалось?
— А ты к людям мог прийти. В деревне. Спросить. Валентина бы помогла, Клава, соседи. Нашлись бы.
— Стыдно было.
Савельич помолчал. Ветер тронул ветки на берёзах, и с них посыпался лёгкий, невесомый снежок, засверкал на солнце.
— Стыдно, — повторил он. — Вот в этом, Гена, главная беда нашего времени. Не бросить стыдно, а спросить стыдно. А собаку к кладбищу вести ночью, когда мальчонка спит, не стыдно. Тьфу.
Он плюнул в сторону и больше смотреть на Геннадия не хотел.
Ванька Громов пролежал в районной больнице одиннадцать дней. Пальцы на левой руке пришлось лечить долго, на двух ногтях потом сошла кожа, но всё срослось, всё зажило. Врач сказал: «Родился в рубашке». А Валентина Петровна, когда слышала такое, усмехалась и говорила:
— В рубашке, как же. Его собака родила. Второй раз.
Всё это время Савельич ездил в больницу через день. На попутках, на автобусе, как придётся. Привозил то яблок, то мёду, то домашнего творога от бабки Клавы. Сидел у койки, молчал, а Ванька смотрел на него огромными серыми глазами и тоже молчал.
На третий день мальчик сказал:
— А Найда?
— У меня, — ответил Савельич. — Живая. Здоровая. Лапы только поморозила, но Валентина мазала. Скучает по тебе. Не ест, думает, что ты не придёшь.
— А я приду.
— Ясное дело, придёшь.
— Дедушка, — сказал мальчик и вдруг, как-то по-взрослому, нахмурился. — Это ведь дядя Гена её привязал.
— Я знаю.
— Он сказал: «Пошли, Найду выгуляем». А потом в машине сказал, что оставит её у бабушки. Ну, у кладбища. Что бабушка ей будет рада. Я ему поверил. А потом он вернулся один. И спросил, не ел ли я. И дал мне конфету. И я сразу понял.
Савельич смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, большие, жилистые, в жёлтых мозолях, с чёрной каймой под ногтями.
— Что понял?
— Что он плохое сделал. Я ночью встал. И побежал.
— По темноте? Через поле?
— А там звёзды были.
Он замолчал. Помял одеяло пальцами.
— Она там лежала, Найда. Такая… знаешь, как будто уже не живая. Я подбежал, а она на меня посмотрела. И хвостом по снегу, шорк, шорк. Это она мне обрадовалась.
— Эх, Ваня…
— Я хотел узел развязать. Не получилось. Он твёрдый был, как камень. Я зубами, но потом больно стало. Тогда я сел рядом. Подумал: ничего, я подожду. Утром кто-нибудь придёт. Холодно было. Очень. А потом спать захотелось. Я лёг. И она вдруг так, на меня боком повалилась. Тяжёлая, а тёплая, как печка. И я уснул.
Он снова умолк. Потом спросил с надеждой:
— Дедушка, а они меня теперь заберут? Ну, в интернат?
Савельич долго не отвечал. Ему вдруг до смерти захотелось выкурить сигарету, хотя он бросил двадцать лет назад.
— Не заберут, — сказал он наконец, и сам удивился, как твёрдо у него это вышло. — Никуда не заберут. Это я тебе как сторож говорю. А сторожа у нас слово держат.
Савельич потом сам не мог объяснить, почему решил. Может, потому, что три года в одиночку молчал по вечерам. Может, из-за того, что Найда в первую же ночь положила морду ему на ботинок и вздохнула, как вздыхала когда-то его Бобка, давно умершая. Может, оттого, что, придя домой после больницы, не смог уснуть и всё смотрел на пустую кровать у окна, на которой когда-то спал внук.
А может, и без причины. Бывает, что человек просто знает.
Утром он пошёл к Валентине Петровне. Вошёл в ФАП, снял шапку, сел на клеёнчатую кушетку.
— Валя. Мне нужен совет, и чтоб без смеха.
— Давай.
— Я вот думаю… Пацана этого. Ваньку. Если Таньку не найдут, а Генка, ты же слышала, отказывается. Его же в приёмник, потом в детдом… А я бы мог. Вот как есть. Пенсия у меня, зарплата сторожа, огород. Изба в Заборье стоит, большая, топится. Школа через дорогу. Я хотел спросить: можно человеку в моём возрасте?
Валентина Петровна отложила ручку. Посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом встала, заперла дверь на ключ, чего никогда не делала в рабочее время, и вернулась к столу.
— Савельич, — сказала она. — Я тебе одно скажу. Я два дня ждала, когда ты придёшь. Думала: придёшь или нет.
— Как это?
— А так. Я сама уже узнавала. В опеке. Звонила Елене Сергеевне. Спросила, что нужно для опекунства. Документы, справка о здоровье, жилищные условия. Про возраст там, оказывается, не так строго, как думают. Главное, чтоб здоров был и жильё хорошее.
Савельич вытаращил глаза.
— Ты?
— Я, — сказала она и покраснела, к его величайшему удивлению, как девчонка. — Только ты не подумай. Я одна живу, ты один. Мальчик один. Мне пятьдесят восемь, у меня сын в армии, а дома пусто, а ты…
— А я?
— А ты не такой дурак, каким прикидываешься.
Они оба рассмеялись. Неловко, коротко, как смеются люди, давно отвыкшие.
— Ну, раз так… — Савельич почесал затылок. — Тогда давай вдвоём. Ты по бумагам, я по хозяйству. У меня изба большая. Тебе на ФАП ходить ближе.
— Ты что мне предлагаешь, Прохор Савельевич? — спросила она с подозрением.
— Помощь. Как соседу.
— Как соседу, значит.
— Ну, да.
— Ладно. Как соседу, — согласилась Валентина Петровна и вдруг улыбнулась такой улыбкой, что даже её сдвинутые брови разошлись и стали похожи на два лёгких, спокойных крыла.
Заборье — село маленькое. Что в нём случается с утра, к вечеру знают даже куры. Через два дня вся деревня гудела: сторож Савельич Ваньку Громова в дом берёт, а Найду так и подавно, а Генка, подлец, пропал куда-то.
Бабка Клава Подтёлкова, та самая, что лечила всё на свете снегом да крапивой, встретила Савельича у колонки и принялась его обхаживать.
— Ты что, Прохор, на старости лет с ума двинулся? Мальца тебе поднимать! Да ты сам еле ходишь!
— Хожу, Клавдия. Мне и ходить недолго осталось, — сказал он спокойно. — До школы довести.
— А ну как заболеет?
— Валентина рядом.
— А ну как озорничать будет, непослушный вырастет?
— Вырастет, — согласился он. — Ещё какой вырастет. Все мы такие росли.
Клава помолчала. Потом вздохнула, поставила вёдра на снег и сказала совсем другим тоном:
— Нюрка-то моя подруга была. Сорок лет. Знаешь, как она перед смертью говорила? «Клав, ты за Ванькой присмотри. Не дай Бог Гена его возьмёт. Он слабый, Гена, не сильный. Как мальчишка».
— Не дам, — сказал Савельич. — Не бойся.
— Так я и не боюсь, — вдруг заявила Клава. — Я тебе картошки с салом принесу. И Ваньке молока. У меня корова.
И пошла прочь, бормоча под нос что-то про «старого дурака» и «хорошего человека». Так она всю жизнь ругалась и благословляла в одном дыхании.
Через неделю в сторожку Савельича, где он по-прежнему дежурил по ночам, потому что кто-то же должен, зашли двое. Мужчина и женщина в тёплых куртках, со строгими лицами. Опека. Они всё осмотрели, всё записали, поглядели в печку, в подпол, в чулан, потрогали холодильник. Расспросили Валентину Петровну. Поговорили с учителем в школе.
Мужчина уже в дверях сказал:
— Вы же понимаете, Прохор Савельевич, это временно. Пока найдут мать. Если мать найдётся, мы обязаны…
— Понимаю, — ответил Савельич. — Пусть ищут. Если найдётся, отдам, как положено. Но пока она три года пропадала, пусть парень дом знает. А то ему и вернуться некуда будет.
Женщина из опеки посмотрела на него долгим внимательным взглядом. И чуть заметно, едва уловимо кивнула.
А Геннадий приехал ещё раз. В конце января, в обыкновенный пасмурный день, когда и снег, и небо, и ветки — всё серое, как на старой фотографии.
Он остановился у калитки Савельича и долго не решался войти. Потом всё-таки постучал.
— Входи, — сказал Савельич, открыв.
— Я ненадолго. Деньги привёз. Вот. Тут тридцать тысяч. Это на Ваню. Больше пока нету. Я ещё пришлю. И дом я продавать не буду. Пусть стоит. Пусть пацану остаётся, когда вырастет. Я бумагу напишу.
Он держал в руке мятый конверт и не поднимал глаз.
Савельич не взял.
— Не мне давай. Вон ему.
Из-за печки выглянул Ванька. Он прижимал к груди старую игрушку, щенка, сшитого из носка, которую Найда таскала с места на место. Рядом, прижавшись боком к его ноге, стояла сама Найда и смотрела на гостя молча, не мигая.
Геннадий опустился на корточки.
— Ваня, — сказал он. — Я…
— Не надо, — тихо сказал Ванька.
Геннадий положил конверт на стол, постоял и вышел. Больше его в Заборье никто не видел, только деньги он присылал исправно, каждый месяц, и письма писал, корявые, короткие, без обратного адреса. Ванька письма читал и складывал в коробку. Не отвечал. Но коробку не выбрасывал.
Весна в тот год пришла рано. В середине марта съехала с крыш последняя шуба, зазвенели сосульки, а на погосте, на южной стороне, вытаяла земля, чёрная, дымящаяся, пахнущая сырым и древним.
Савельич с Ванькой пошли к Нюре в первое воскресенье апреля. Взяли лопату, веник, банку с краской и ветку вербы, которую Ванька сам срезал на пруду. Найда бежала впереди, нюхала сугробы, останавливалась и оглядывалась, проверяя, идут ли.
Могила была ещё свежая. Земля осела, и сквозь тающий снег проглядывал холмик с покосившимся крестом. Савельич подправил крест, подбил землёй, а Ванька молча подметал дорожку и сдувал с фотографии оттаявшие снежинки.
На фотографии была бабушка Нюра. Круглолицая, в белом платке, чуть прищурившаяся от солнца, с таким лицом, будто вот-вот скажет: «Ну что, внучок, поел? Садись, ещё налью».
— Баб, — сказал Ванька, глядя на фотографию. — Это я. Видишь? Я теперь с дедом живу. Ну, не с родным, с Савельичем. У него хорошо. Печка большая. И Найда со мной. Ты за неё не переживай.
Он помолчал, подумал и добавил:
— Мы её не бросим. Никогда. Я обещаю.
Ветер качнул ветки берёзы над могилой. Прошелестел сухой лист, прошлогодний, застрявший в ветвях.
Савельич отвернулся и сделал вид, что рассматривает край ограды.
В июле, когда сад зацвёл липой, а в школе начались каникулы, в Заборье объявилась женщина. Худая, измождённая, с выцветшими глазами и тихим голосом. Она вышла из рейсового автобуса с одним рюкзаком и остановилась на площади, растерянно оглядываясь, как человек, который не узнаёт родные места.
Её узнала Клава Подтёлкова, разглядев издали.
— Татьяна? — ахнула она. — Танька Громова? Ты?
— Я, тётя Клава.
— Да где ж ты шлялась, окаянная?!
— Долго рассказывать, — сказала Татьяна и заплакала. — Мне мама приснилась. Три раза подряд. Я всё поняла и приехала. Только поздно, да?
Клава ничего не ответила. Просто обняла её, прижала к себе и стояла так, пока та не успокоилась.
Потом они вместе пошли по улице к дому Савельича. Татьяна шла медленно, вся сжавшись, с каждым шагом будто бы уменьшаясь. У калитки остановилась. Во дворе на лавке сидел мальчик и чистил рыжей собаке бока старой щёткой. Собака жмурилась, постанывала от удовольствия и время от времени оглядывалась, не ушёл ли он.
— Ваня? — позвала Татьяна.
Мальчик поднял голову. Секунду смотрел, не узнавая. Потом нахмурился, как умел, по-взрослому.
— Мама?
Найда встала. Встала и закрыла собой мальчика. Не рычала, не лаяла. Просто встала, широко, тяжело, как в ту зимнюю ночь у ограды, и посмотрела на женщину своими жёлтыми, всё понимающими глазами.
И Татьяна поняла, что никто здесь ей слова упрёка не скажет. Скажет только эта собака. Без слов.
Она опустилась на колени прямо в траву. Прямо во дворе.
— Прости, — сказала она. — Сынок, прости меня, если сможешь.
Из дома вышел Савельич. Постоял на крыльце, прищурился. Всё понял. Ничего не сказал. Только сошёл по ступенькам и тихонько, как будто боялся спугнуть, положил руку Ваньке на плечо.
— Иди, — сказал он. — Иди к матери. Ничего. Всё правильно. Так и должно быть.
— А ты? — спросил мальчик, не двигаясь.
— А я никуда не денусь. Здесь буду. Хоть каждый день приходи.
Ванька шагнул к матери. Сначала нерешительно, потом быстрее. А потом побежал, и она поймала его, и всё смешалось: слёзы, смех, всхлипы, детские руки в её волосах.
Найда подошла к Савельичу и села у его ноги. Прижалась тёплым боком. Он положил руку ей на голову и долго так стоял, глядя на мать и сына, и не вытирал глаз.
Татьяна осталась в Заборье. Устроилась в школу уборщицей, потом в ФАП санитаркой. Жила в Нюрином доме, который Геннадий действительно не продал, а оформил на сестру, как и обещал. Жила трудно, но тихо и честно. Не пила. По вечерам читала Ваньке книжки.
А каждое воскресенье Ванька приходил к Савельичу. С Найдой, или Найда с ним, это как посмотреть. Они втроём садились на крыльце, дед доставал баранки, Ванька рассказывал про школу, а Найда клала тяжёлую голову деду на сапог и дремала.
На погосте, у третьей берёзы, под свежевыкрашенной оградой, стоит простая лавочка. Её сколотил сам Савельич и поставил так, чтобы с неё видно было и ворота, и дорогу, ведущую из села. Если вечером, в погожий день, присесть там и помолчать, то слышно, как поёт в кроне дрозд, как шумит ветер в старой траве и как далеко-далеко, за полем, скрипит колодезный журавль.













