– Это что? – Нина стояла в дверях кухни, и с её рук на половик капала вода. – Максим, я тебя спрашиваю. Это что такое?
Максим вошёл боком, как входят в чужой дом, и поводок держал двумя пальцами, будто нитку с иголкой.
– Собака, – сказал он.
– Я вижу, что не табуретка! Я тебя за щенком отпускала. За щенком, понимаешь? Маленьким, глупым, чтоб лужи по всему дому и тапки погрызенные!
– Ну… – Максим кашлянул. – Тапки он тебе не погрызёт. Зубов у него почти не осталось.
Нина посмотрела вниз. На половике стоял пёс. Крупный, костистый, когда-то, видать, рыжий, а теперь выгоревший, как старая скатерть на солнце. Морда совсем белая, глаза затянуло голубоватой дымкой, левое ухо рваное, на боку проплешина с ладонь. Лапы он расставил широко и неловко, как ставят ноги на льду, и смотрел не на неё и не на Максима, а куда-то в угол, где стояли зимние сапоги.
Он ничего не просил. Вот что было страшнее всего. Щенок ткнулся бы в колени, заскулил, полез на руки. А этот стоял и ждал, когда его выставят. Терпеливо, привычно, как стоят в очереди, заранее зная, что до тебя не дойдёт.
– Сколько ему? – спросила Нина, и голос вышел чужой, сиплый.
– Зоя говорит, двенадцать. Может, тринадцать.
– Тринадцать, – повторила Нина и села на табурет прямо в фартуке. – Ты мне привёл тринадцатилетнего пса. Максим Игнатьич, ты в своём уме?
Максим молчал. Он и сам не смог бы толком объяснить, как это вышло. А вышло так.
Дом у них был большой, пятистенок, Максим ставил его сам, когда Илюшка ещё в школу бегал. Ставили на вырост, на внуков, на шумные праздники, чтоб за столом не тесно. А шуметь стало некому.
В марте умер Тузик. Лохматая дворняга, прожившая с ними четырнадцать лет, под конец уже не могла подняться на крыльцо. Максим таскал её на руках, а Нина ночами поила с ложки тёплой водой. Умер Тузик у неё на коленях, в четыре утра, тихо, как засыпают дети. Нина потом неделю ходила по дому, держась за стены, и всё оборачивалась на звук, которого больше не было: цок-цок-цок когтями по крашеным половицам.
В сентябре уехал Илья. В город, в институт, в общежитие на четыре койки. Остались вдвоём. Дом, который раньше скрипел, топал, лаял и хлопал дверями, затих, и в этой тишине стало слышно только, как тикают ходики.
К семи вечера Нина начинала ходить мимо телефона. Не сидела возле него, нет, она у Максима женщина гордая. Так, мимоходом: полотенце сложит, из комнаты в комнату пройдёт, на экран глянет. Илья звонил не каждый день, но если уж звонил, то в семь. Максим эту её походку замечал и помалкивал. Мужик он был не бойкий, слов лишних не тратил, но видел всё.
В октябре, в дождливый вечер, Нина сказала сама, глядя в окно на мокрую яблоню:
– Знаешь, Макс, давай щенка возьмём. Не могу я так. Только маленького, слышишь? Чтоб вырос, чтоб лет пятнадцать с нами пожил. Я ведь, пока Тузик болел, каждый день по капельке с ним прощалась. Второй раз так не выдержу.
– Возьмём, – сказал Максим.
И в субботу поехал.
Приют стоял за городом, за железной дорогой и гаражами, на землях бывшей птицефабрики. Длинные корпуса, вольеры из сетки, над всем этим лай стеной, такой, что с непривычки закладывает уши. Максим оставил свою «Ниву» у ворот и пошёл на шум, засунув руки в карманы. Он работал слесарем на автобазе, руки у него были большие, чёрные от въевшегося масла, и в приютском дворе он почему-то стеснялся их, как в церкви.
Его встретила женщина лет пятидесяти, в ватнике и резиновых сапогах, с усталым лицом и голосом, каким командуют бригадой.
– Вы за кем? – спросила она. – Я Зоя. Если за кошкой, то это в другой корпус.
– За щенком.
– А, – Зоя чуть смягчилась. – Щенков у нас девять. Пошли, выбирай, пока не расхватали. Только предупреждаю сразу: вон тот чёрный через год будет ростом с телёнка. А эти трое, лохматые, вообще неизвестно, что вырастет. Дворняги, как есть. Но умницы.
Щенки кинулись к сетке, полезли друг на друга, запищали. Один, чёрный, с белым носочком на левой лапе, вцепился Максиму в шнурок и потащил с таким видом, будто нашёл золотой слиток. Максим присел на корточки, почесал его за ухом, и щенок немедленно уснул у него на ладони, разом, как выключился.
– Этот, – сказал Максим.
– Хороший, – кивнула Зоя. – Пойдёмте оформлять. Только по дороге я кой-куда загляну, мне там миску надо поменять.
Они пошли вдоль вольеров. В самом конце, у забора, где сквозило от ворот, лежала крупная собака. Лежала спиной ко всему свету, уложив длинную морду на что-то бурое, пыльное. Максим пригляделся. Это был старый валенок. Серый, подшитый кожей, со стёртым задником.
– Это чей? – спросил он.
– Дед, – сказала Зоя и поставила миску. – Мы его так зовём, потому что настоящей клички никто не знает. Валенок его. Не отдаёт никому, лежит на нём и всё. Мы уж и не пробуем отнимать.
– А хозяин?
– Хозяин помер в августе. Фёдор Кузьмич, из Лисьих Горок, одинокий, семьдесят девять лет. Всю жизнь на тракторе проездил, потом сторожем. Племянница из города приехала на похороны, дом продала в три дня, а пса привезла к нашим воротам и уехала. Даже из машины не вышла, мне охранник рассказывал. А он две недели не ел ничего. Я уж думала, помрёт. Сейчас ест, но немного. Лежит весь день на этом валенке. А в семь вечера садится и сидит, пока не стемнеет. Каждый день, мил человек.
– Кого ждёт?
– А то не понятно, – вздохнула Зоя. – Только некому приходить.
– А что, никто не берёт?
– Кто его возьмёт? Люди щенков хотят. Или молодых, чтоб на охоту, чтоб во дворе гавкал. Стариков берут раз в сто лет. Да я и не скрываю: сердце у него слабое, почки, глаза почти не видят. До зимы бы дотянул, и то хорошо. Не нужен он никому, Максим… как вас по батюшке?
– Игнатьич.
– Не нужен, Максим Игнатьич. Ну что, идём оформлять вашего чёрного?
Максим кивнул, но с места не двинулся. Пёс поднял голову. Не встал, не завилял хвостом, просто повернул к нему белую морду, повёл носом. Втянул воздух раз, другой. И Максим вдруг понял, чего тот унюхал. Солярка. От его рук, от рукавов куртки, от всего его существа шёл запах мазута и железа, запах трактора и гаража, запах мужика, который день-деньской возится с машинами.
Пёс поднялся. Тяжело, в три приёма, сначала передом, потом задом, будто разворачивал ржавый механизм. Подошёл к сетке. И положил голову Максиму на колено, прямо сквозь прутья, насколько позволяла ячея. Вздохнул так глубоко, что у Максима ёкнуло под рёбрами.
– Ах ты, – сказала Зоя тихо и отвернулась.
– Зоя, – у Максима пересохло в горле. – А щенок… Он ведь найдёт себе хозяина? Ему легко найти?
– Щенку-то? Через неделю разберут.
– Ну вот. А этому… – Максим не договорил, поднялся и поглядел на свои чёрные руки. – Давайте мне вот этого.
– Деда?
– Деда.
– Вы с домашними посоветовались?
– Посоветуемся, – соврал Максим. Потому что не посоветовался. Потому что в тот момент и не думал ни о каком совете.
В «Ниву» пёс не запрыгнул. Не смог поднять задние лапы на высокий порог. Максим обхватил его под грудь и под живот, поднял, как мешок картошки, и удивился: тот почти ничего не весил. Кости да шерсть. Валенок Зоя сунула следом:
– Берите, без него он не поедет, я знаю.
И всю дорогу, пока ехали по раскисшему проселку, пёс лежал на заднем сиденье, положив морду на валенок, и смотрел в окно мутными голубыми глазами, будто пытался разглядеть дорогу, по которой его везут.
– Ты про валенок мне не рассказывай, – сказала Нина. Она выслушала всё, от начала до конца, сидя на табурете, и только пальцы на фартуке перебирали складки. – Ты мне другое скажи. Я что просила? Я просила, чтоб ты мне привёл живого, у которого вся жизнь впереди. Я тебе объясняла, зачем. А ты мне что? Ты мне привёл того, кого я через год закопаю. Ты понимаешь, что ты сделал?
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь! – Нина встала, и голос у неё сорвался. – Я Тузика только отплакала. Ты же видел, как я… Нет, Максим. Нет. Завтра отвезёшь обратно.
– Не отвезу.
Нина замерла. За двадцать два года брака он не говорил ей «нет». Спорил, ворчал, уступал, молча уходил в гараж, но чтоб вот так, спокойно, глядя прямо в глаза, – ни разу.
– Нина, – сказал Максим тихо. – Он мне голову на колено положил. Я не отвезу.
Пёс стоял между ними на половике, всё так же глядя в угол с сапогами, и казалось, что он не слышит ни слова. Только мелко-мелко дрожала у него левая задняя лапа.
Первую ночь пёс провёл у порога.
Максим постелил ему в прихожей старый ватник, поставил миску с водой, другую с кашей на бульоне. Пёс обнюхал всё это, не притронулся ни к чему, дошёл до двери, лёг на голые доски у самого косяка и положил морду на валенок. Ватник так и остался лежать, как лежал, аккуратным квадратом.
– Ему холодно будет, – сказал Максим.
– Не замёрзнет, шуба на нём, – отрезала Нина и грохнула кастрюлей о плиту.
Ужинали молча. Нина сидела боком к столу, ела мало, глядя в тёмное окно. Максим знал эту её манеру: когда она обижалась всерьёз, то не кричала, а делалась ровная и вежливая, как чужая. «Передай, пожалуйста, хлеб». «Спасибо». От этого «пожалуйста» у него внутри всё сжималось сильнее, чем от крика.
Спать легли в разное время. Нина ушла в спальню, лязгнув задвижкой, которой они отродясь не пользовались. Максим просидел до одиннадцати на кухне, послушал, как за стеной тикают ходики, и лёг на диван в зале, не раздеваясь.
Среди ночи Нина встала попить. Она в темноте шла по коридору, придерживаясь за стенку, и у самой прихожей остановилась. Горела маленькая лампочка у зеркала, жёлтая, слабая, та, что они оставляли для Ильи, когда он возвращался с поздних гулянок. В этом свете она увидела пса. Он не спал. Лежал, вытянув морду вдоль доски, и глаза у него были открыты, влажно блестели, как две капли воды в тени.
Он на неё не посмотрел. Просто лежал и не спал.
– Чего не спишь-то, – шёпотом спросила Нина, сама не зная зачем. – Ложился бы на ватник, дурак. Холодно ведь.
Пёс не пошевелился.
– Ну и лежи, – сказала она. – Мне-то что.
Прошла на кухню, налила воды. Постояла, держа стакан у горла. Потом вернулась в спальню и, как ни старалась, долго не могла уснуть. Всё слушала, не заскулит ли. Но тот не скулил. Это было хуже.
Утром пришла баба Шура, соседка, которой Максим год из года возил дрова. Приходила она за солью, за спичками, за новостями, а чаще вообще без повода. Шуре было семьдесят три, голос имела как у ярмарочной торговки и знала про всю улицу то, чего та сама про себя не знала.
– Нин, а Нин! – закричала она с порога. – Я у вас спичек… Мама родная! Это кто?
– Собака, – ответила Нина, не оборачиваясь от плиты.
– Вижу, что не слон. Откуда такая красота? Ему лет сто, поди?
– Тринадцать.
– Ну, так я и говорю. – Шура уселась на табурет, не снимая платка, и уставилась на пса. Тот лежал на прежнем месте, на полу, у двери, и не поднял головы. – Это тебе не пёс, это пенсионер. Ему не двор нужен, а санаторий. Макс его откуда притащил?
– Из приюта.
– Из приюта! – Шура всплеснула руками. – Ты глянь на этого мужика! Нет бы щенка, как люди, с будущим. А он старика привёз. Нинка, ты не расстраивайся, ты его сдай. Сейчас разве дело, чтоб такого держать? Вот у Клавки собака была, так она её…
– Шура, – тихо сказала Нина.
– Чего?
– Спички возьми и иди, пожалуйста. У меня тесто.
Баба Шура поджала губы, взяла коробок и вышла, но на пороге обернулась и добавила уже тише, по-человечески:
– А глаза у него добрые. Это я тебе как баба говорю. Только всё равно поздно уже, Нинка. Помрёт, ты ж сама изведёшься.
Нина стояла спиной, и плечи у неё были такие напряжённые, что Максим, зашедший в дверь с улицы, остановился и не стал ничего говорить.
Прошло пять дней.
Пёс жил в доме, как живёт в чужой квартире дальний родственник, приехавший на похороны: тихо, стараясь не занимать места. Ходил мало, только на двор и обратно, и ходил так медленно, что Максим выстраивал свой день под его шаги. Лежал у двери, на досках. Ватник не принимал. Миску с кашей не трогал при людях, а когда все уходили, к вечеру она оказывалась наполовину пустой, и Нина, найдя её, каждый раз поджимала губы: ну хоть ест.
На третий день она не выдержала. Купила на рынке куриных шей, сварила в большой кастрюле, вытащила, остудила, перебрала косточки руками и положила в миску, а сверху налила бульона.
– Не думай, – сказала она Максиму, хотя он ни о чём не думал. – Это не потому. Это чтоб на моём полу не сдох. Мне потом отмывай.
– Конечно, – согласился Максим.
– И без шуток.
– Какие шутки.
Пёс этот бульон съел весь. До дна, до последней капли, вылизал миску так, что та блестела. Нина слышала это из комнаты: частое, жадное лязганье языком по эмали. Слышала и не вышла. Но в тот вечер на сковороде у неё шипели котлеты, и три из них были положены в отдельную тарелку, остывать.
– Ты ему, что ли? – спросил Максим.
– Ничего подобного, – ответила Нина. – Я так, на завтра.
И котлеты «на завтра» оказались в миске.
Надо сказать, ватник он так и не признал, а валенок не отдавал нипочём. Нина однажды попробовала убрать его. Она взялась за задник и потянула. Пёс поднял голову, посмотрел на неё, и во взгляде у него не было ни рычания, ни угрозы. Только такая мольба, такая тихая, сухая, без слов, какую она видела однажды в больнице, у старухи, которую забирали из палаты. Нина разжала пальцы.
– Бери, бери, – сказала она сердито и отряхнула руки о фартук. – Нужен мне твой валенок.
Но когда вечером подмела прихожую, обмела тряпкой и плинтус, и то место, где он лежал, аккуратнее, чем остальной дом.
Илья не звонил с воскресенья: у них шли зачёты, и он писал в мессенджер коротко, одним словом: «Ок», «Занят», «Целую». Нина читала эти слова по многу раз и пыталась достроить между ними то, чего там не стояло.
В без десяти семь она вышла из кухни, вытирая руки. Телефон лежал на комоде в прихожей, экраном вверх. Она встала над ним, как встают над колодцем, и стала смотреть. Экран был чёрный.
И тут услышала шорох за спиной.
Пёс поднялся. Так он поднимался всегда: долго, трудно, переставляя лапы, пока не выпрямится. Подошёл к входной двери. Сел. Поднял морду к ручке, туда, где обычно появляется рука, и замер.
Нина глянула на часы. Ровно семь.
Она подумала: «Господи, и правда». Максим тогда сказал правду, она не поверила, а оказывается, правда. Он сидит так каждый вечер. Каждый вечер ровно в семь, потому что где-то в его старой голове живёт картина: открывается дверь, входит человек в тулупе, пахнущий соляркой и махоркой, говорит: «Ну, брат, здорово, заждался?». И пёс бросается к нему, хоть и не бросается уже.
А за дверью – только ветер, и больше никого.
Нина смотрела на этот седой затылок, на торчащие лопатки, на поджатые в безнадёжной готовности лапы, и у неё вдруг защипало в носу. Она сердито моргнула.
– Ну и чего ты ждёшь, дурак старый? – сказала она и сама услышала, как дрожит голос. – Не придёт он. Слышишь? Помер он. Не придёт.
Пёс повернул голову. Повёл ухом. Посмотрел на неё мутным голубым глазом, и в этом взгляде не было вопроса. Он всё знал сам. Просто сидел.
И Нина поняла, что говорила она это не ему. Она стояла у комода с телефоном, и сама смотрела на чёрный экран ровно в тот же час, с тем же лицом, с той же спиной. Двое в одной прихожей. Один ждёт человека, который не придёт никогда. Другая человека, который позвонит, но не сегодня.
Она не заметила, как опустилась на ящик из-под обуви, что стоял у стены. Они сидели рядом, шагах в трёх. Часы в зале бормотали своё. На улице шёл дождь пополам со снегом.
Телефон молчал. В половине восьмого пёс опустил голову на лапы и вздохнул. А Нина встала, прошла на кухню, поставила на огонь чайник и долго стояла над ним, не включая света.
На следующий день, в без пяти семь Нина вышла в прихожую сама. Без повода, без полотенца в руках. Просто вышла и села на пол. Прямо на половик, привалившись спиной к стене, в старых домашних штанах, подобрав под себя ноги.
Пёс уже сидел у двери. Он покосился на неё, но с места не сдвинулся.
– Потеснись, – сказала Нина, хотя тесниться было некуда. – Вдвоём веселее. Чего уставился? Дверь как дверь. Крашеная.
Она и сама не знала, зачем сидит. Минуты ползли. За окном темнело, в доме пахло луком и сырым деревом. Пёс дышал ровно, с лёгким присвистом, и от его бока шло тепло, густое, звериное. Нина осторожно, чтобы не спугнуть, вытянула руку и положила ладонь ему на спину.
Шерсть оказалась жёсткой и тёплой. Под ней ходили рёбра, часто-часто, как у птицы. Он не вздрогнул. Не отстранился. Только чуть заметно переступил лапой, словно проверяя, не показалось ли.
– Вот видишь, – шёпотом сказала она. – Ничего страшного.
Ровно в семь на комоде зажужжал и засветился телефон.
Нина подскочила так, что чуть не опрокинула ящик с обувью.
– Алло! Илюша! Сынок!
– Мам, привет, – голос у Ильи был усталый, но живой, с хрипотцой. – Ты чего запыхалась? Бегала?
– Нет, нет, я так, стою. Ты как? Ел? Зачёты сдал?
– Два сдал, один на понедельник. Мам, слушай, я быстро, у нас сейчас… А у вас там что? Папа сказал, ты мне хотела сообщить что-то?
– Папа сказал? – Нина оглянулась на Максима, который застыл в дверях зала с газетой в руке и сделал лицо человека, которого нет. – Ну… Мы собаку взяли.
– Серьёзно? Ура! Щенка? Ты ж хотела, чтоб маленького!
– Не щенка, – Нина вздохнула и посмотрела на пса, а пёс на неё. – Старенького. Тринадцать лет. Из приюта. Папа привёз.
В трубке стало тихо. Потом Илья рассмеялся, по-мальчишески, звонко, как смеялся когда-то над мультиками.
– Как зовут?
– Не знаю, – сказала Нина. – Никто не знает. Там его Дедом звали.
– Дед, – повторил Илья задумчиво. – Класс. Мам, а можно я на каникулах приеду и посмотрю?
– Приезжай, – сказала Нина и вдруг почувствовала, что говорить дальше не сможет. – Приезжай, сынок. Мы ждём. Мы тут… Мы ждём.
Она положила трубку, постояла, глядя на тёмный экран. Потом присела на корточки, снова положила руку на седую голову и сказала:
– Дед. Ну, Дед так Дед. Раз привык.
Пёс прикрыл глаза, а Максим, наблюдавший из зала, тихонько отошёл от двери и ушёл на кухню, чтоб она не увидела его лицо.
С того вечера дело пошло потихоньку. Не сразу, не по-книжному.
Дед начал заходить на кухню. Сначала только до порога, потом до половины, потом лёг возле печки, на тёплую плитку, и стал наблюдать за Ниной, как наблюдают за интересным кино. Он следил за тем, как она чистит картошку, как режет капусту, как моет посуду, и голова его поворачивалась следом, медленно, как подсолнух.
Нина ворчала. Говорила: «Не путайся под ногами». Говорила: «Ты бы лучше на ватник лёг». Но когда он однажды не пришёл на кухню, а остался в прихожей, она сама пошла проверять, не заболел ли.
Мазала ему проплешину на боку зелёнкой с мазью. Кормила в одно и то же время. Купила на рынке мясных обрезков, сварила кашу с мясом, и Дед ел при ней, не прячась, не отходя в угол. Валенок перетащили на кухню, и он лёг на него всем телом, как на подушку.
Обнаружила Нина странное: он понимал, когда с ним разговаривают. Не слова, а голос. Если шептала, он поворачивал ухо. Если ругалась, опускал морду, но в глазах была не обида, а какое-то терпеливое понимание. Как будто он сам видел, что ругается она не на него.
– Что-то ты, Нина, с собакой совсем разговорилась, – заметил однажды Максим.
– А с тобой разговаривать нечего, – ответила она. – Ты молчишь, как пень. А он слушает.
В ноябре Максим повёз его к ветеринару в райцентр. Аркадий Семёнович, пожилой, грузный, с тяжёлыми веками и пальцами, как сардельки, пёс осматривал долго, молча, приподнимал губу, светил в глаза, слушал сердце через трубку. Потом сел и снял очки.
– Что скажу. Катаракта на оба глаза, видит силуэты. Сердце изношено, шумы. Почки на пределе. Возраст почтенный. Если без капризов, то год вам обещаю, если повезёт, то два. Но тут уж как Бог даст.
– Лечить можно? – спросила Нина. Она поехала с ними, села в углу кабинета с сумкой на коленях и теперь смотрела на врача строго, как на учителя.
– Поддерживать можно. Таблетки на сердце, капли в глаза, диета специальная. Не дешёвая. Я сразу говорю.
– Выпишите, – сказала Нина.
Дорогой молчали. «Нива» тряслась на ухабах, Дед лежал на заднем сиденье, и Нина вдруг, не оборачиваясь, сказала в лобовое стекло:
– Год, Макс. Это ж целый год. Это я думала, что и месяца не будет.
К январю казалось, что Дед всегда жил в этом доме. Он знал, где что стоит, и обходил углы с точностью слепого, чуя мебель носом и усами. Каждое утро он ждал у крыльца, пока Максим выйдет со двора, и они вместе обходили участок: впереди пёс, медленно, с достоинством, за ним мужик с лопатой.
В семь вечера Дед по-прежнему шёл к двери и садился, но теперь рядом с ним на табурете сидела Нина, вязала носок, а Максим читал газету, и все втроём, не сговариваясь, дожидались звонка. Если Илья звонил, Дед слушал голос из трубки, наклонив голову, и хвост его чуть-чуть шевелился по полу. Не вилял, а так, шевелился. Но Нина знала цену этому шевелению.
А потом наступило двадцатое января, и ударили морозы.
Дед не встал утром. Нина вошла на кухню в половине шестого, включила свет и увидела его на боку, возле печки. Он дышал часто и тяжело, с хрипом, высунув бледный язык. Глаза были открыты, но на неё он не смотрел. Миска со вчерашней кашей стояла нетронутая.
– Макс! – закричала Нина не своим голосом. – Максим! Вставай, Максим!
Они бросили всё. Максим в одних валенках, поверх кальсон, накинул тулуп, выбежал прогревать «Ниву». Нина завернула Деда в одеяло, в то самое, из шкафа, из лучшего. Подхватить его одна не могла, тянула по полу, потом вдвоём вынесли, уложили на заднее сиденье. Нина села рядом, взяла его голову на колени, и всю дорогу гладила по лбу, по ушам, и говорила непрерывно:
– Дед, потерпи, миленький. Потерпи. Вот сейчас доедем, и всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Ты только держись. Я тебя прошу.
Аркадий Семёнович, разбуженный звонком, встретил их в клинике в халате поверх свитера, ни слова не говоря. Пса унесли в операционную, и дверь закрылась.
Они сидели в коридоре на жёсткой скамье, под плакатом с нарисованным дружелюбным ротвейлером. Часы на стене шли медленно. Из-за двери доносилось звяканье металла и голос врача, негромкий, ровный.
Максим молча взял Нину за руку. Рука была ледяная.
– Я тебе скажу, чего я не говорил, – проговорил он наконец. – Я там, в приюте, когда он мне голову на колено положил, не про тебя думал, и не про себя. Я думал, что вот тринадцать лет живёт существо. Любило, ждало, служило. И последние месяцы ему доживать за решёткой, в чужом углу, на чужом валенке. И никто, понимаешь, никто ему слова ласкового не скажет. Я подумал: если уж ему помирать, то пусть хоть в доме. Пусть хоть кто-то будет рядом. Пусть напоследок ему хорошо будет. Хоть чуть-чуть.
– А мне? – тихо спросила Нина. – А мне каково будет?
– Тяжело, – сказал Максим просто. – Тяжело будет. Я не хитрил, я знал. Прости меня, если можешь. Но я не мог иначе.
Нина повернула к нему лицо. В свете казённой лампы оно казалось постаревшим, с резкими тенями под глазами, но странно спокойным.
– Дурак ты, Максим, – сказала она. – Я не про то. Я про то, что мне будет тяжело, а я буду рада, что это было. Понимаешь? Что тринадцать лет он где-то там ждал, а последний год будет жить здесь. Что хоть кто-то его погладил. Это ж не зря. Просто я раньше этого не понимала.
Дверь операционной открылась. Вышел Аркадий Семёнович, усталый, с серым лицом, стягивая перчатки.
– Живой, – сказал он. – Прокапали, сердце подхватили. Отёк лёгких был, но отступил. Не скажу, что чудо, скажу только, что у вашего деда характер железный. Домой пока нельзя, денёк полежит под присмотром. Хотите посидеть с ним?
Нина встала, шагнула, и колени у неё чуть не подломились. Максим подхватил под локоть.
– Хотим, – сказала она.
Домой Деда привезли через два дня. Он вышел из «Нивы» сам, на дрожащих лапах, и дошёл до крыльца. Поднялся на ступеньки с передышкой на каждой. В прихожей лёг на привычное место и вытянулся во всю длину. Нина стояла над ним и смеялась, и плакала, и вытирала лицо концом платка.
Илья приехал в феврале, на неделю, с рюкзаком, с грязными кроссовками, с новой стрижкой, из-за которой Нина сперва не узнала его на пороге. Обнял её, обнял отца и тут же, не разуваясь, опустился на корточки.
– Здорово, Дед, – сказал он тихо. – Ну, показывай, кто тут у нас главный.
Пёс, лежавший на валенке, поднял белую морду, повёл носом. Втянул воздух раз, потом другой. И медленно, с усилием, встал. Хвост его заходил по полу тяжело, взмахами, настоящими, не теми, прежними. Дед подошёл, ткнулся лбом Илье в живот и замер, прижавшись, как прижимаются к тому, кого давно ждали.
– Смотри-ка, – прошептал Максим. – Узнал. Чует своих.
– Он всех чует, – ответила Нина. – Сколько раз тебе говорить.
Весна в тот год пришла рано. В марте оттаяли завалинки, в апреле зацвела яблоня, и Дед вылёживался под ней на первых тёплых пятнах солнца, подставив седое пузо небу. Нина выносила ему коврик, чтоб не просквозило. Баба Шура, проходя мимо, останавливалась у забора и каждый раз говорила одно и то же:
– Живой ещё, пенсионер?
– Живой, – с достоинством отвечала Нина. – Санаторий помог.
Лето он провёл на крыльце. Научился узнавать Максима по шагам за три двора и встречал его у калитки, с достоинством, без суеты, будто принимал начальство. Выучил, что в шесть тридцать вечера у Нины остывают пирожки, и сидел под столом с самым скромным видом. А в семь, как прежде, шёл к двери. Только теперь сидел недолго, минут пять. Просто для порядка.
Валенок он таскать по дому перестал. Тот так и лежал под лавкой на кухне, и Нина раз в месяц выбивала его на солнце и ставила обратно, на место.
Осень пришла сырая и тихая. В конце октября зарядили дожди, вечера стали ранние и густые. Дед ел всё хуже. Аркадий Семёнович приезжал на дом, слушал сердце, качал головой и говорил: «Ну, он у вас молодец. Дольше обещанного». Нина кивала и ничего не отвечала.
Тридцатого октября, в четверг, в семь вечера он не встал.
Нина сидела рядом, на полу, как сидела много раз. Пёс лежал на боку, дышал ровно и спокойно, без хрипа. Глаза были полуприкрыты. Она положила руку ему на грудь и почувствовала, как медленно бьётся под ладонью сердце. Раз. Два. Долго. Ещё раз.
– Макс, – позвала она негромко. – Иди сюда.
Максим пришёл, сел с другой стороны. Они молчали. За окном шумел дождь по жести подоконника. Часы тикали. Дед открыл глаза и посмотрел сперва на неё, потом на него, спокойно, ясно, словно видел в этот момент всё, что давно перестал различать. Хвост шевельнулся раз по половику.
– Я здесь, – сказала Нина. – Я здесь, Дед, мой хороший. Мы все здесь.
Она гладила его по седой морде, по рваному уху, по тёплому лбу, и он дышал всё тише, всё легче, будто засыпал после долгого дня.
Часы пробили восемь.
Дед не проснулся.
Хоронили его под яблоней, там, где он лежал на солнце. Максим копал долго, до мокрой рубахи. Нина вынесла валенок, положила на дно. Максим опустил голову на грудь и долго стоял над ямой, а потом сказал хрипло:
– Ты, брат, прости, если что не так.
Дождь утих. Над забором, над мокрой землёй, поднимался тонкий пар. Баба Шура стояла у калитки, без платка, и не причитала, не лезла с советами, и только теребила в руках край кофты.
– Хороший был пёс, – сказала она наконец.
Вечером Нина не пошла в прихожую. Села на кухне, налила себе чаю и сидела, глядя на пустое место возле печки. Максим, чтоб не мешать, ушёл в гараж, вернулся поздно, молча лёг. Нина слышала, как он ворочается.
В субботу утром она встала раньше обычного. Максим нашёл её на крыльце: в пальто, в вязаном платке, с сумкой через плечо. Лицо у неё было строгое, решительное, как у человека, который принял давно созревшее решение.
– Ты куда? – спросил Максим.
– Ключи бери, – сказала Нина. – В приют поедем.
Максим замер. Он хотел что-то сказать, но горло перехватило.
– Нин… Рано, наверное. Ты ж только…
– Не рано, – ответила она. – Я всю ночь думала. Дом без собаки – это уже не дом, это склад какой-то. Нам нужна собака, Максим. Живая, настоящая. И знаешь что? Не надо мне щенка. Я теперь знаю, зачем люди берут не щенков.
– Зачем? – спросил он тихо.
– Затем, что щенки и без нас не пропадут, – сказала Нина. – А вот те, кого никто не берёт, без нас пропадут. Поехали.
Максим достал из кармана ключи. «Нива» завелась с третьего раза.
Они выехали со двора. Баба Шура у калитки махнула им рукой, крикнула что-то вдогонку, но слов за шумом мотора было не разобрать.
А в семь вечера, когда «Нива» вернулась, а на заднем сиденье, свернувшись, сидел, моргая испуганными глазами, новый пёс, такой же седой и такой же ничей, Нина первой вышла в прихожую, открыла дверь настежь и сказала:
– Ну, заходи, горе луковое. Здесь тебя ждали.













