— Танюш, я тут, — сказала Валя, топчась на пороге с пакетом, из которого торчало горлышко бутылки минералки и что-то, завернутое в фольгу. — Пирожки принесла. С капустой, как ты любишь.
— Не полезут они мне сейчас, — Татьяна посторонилась, впуская подругу. — Проходи.
— Как это не полезут. Есть надо, что бы ни случилось. Организм слабину чует и сразу давление скачет.
— У меня не давление скачет, Валь. У меня муж от меня к секретарше упрыгал. Разница чувствуется?
— К какой еще секретарше, ты говорила, помощница она у него.
— А какая разница, как ее должность называется, если она мою жизнь мне переломала?
Валя прошла на кухню, поставила пакет на стол, начала выгружать пирожки на тарелку, будто это могло что-то исправить.
— Ты сядь давай. Чайник поставлю.
— Не хочу чай.
— А что хочешь?
— Хочу, чтобы Виктор Николаевич себе шею свернул где-нибудь на ровном месте. Вот чего хочу.
— Тань, ну нельзя так говорить, грех.
— А мне сейчас, Валь, вообще ничего нельзя. Мне сорок лет вместе прожито нельзя. Тридцать один год, если быть точной. Тридцать один год, Валентина, я борщи ему варила, носки штопала, к его матери каждую субботу ездила, а он мне что в итоге?
— Что?
— Записку на холодильнике оставил. Магнитиком прижал, представляешь? Тем самым, с Сочи, откуда мы медовый месяц привезли. Вот этим самым магнитиком.
Валя охнула, села напротив, забыв про чайник.
— И что там написано было?
— «Таня, прости, так вышло, я ухожу к Оксане, вещи заберу на неделе». Восемь слов, Валь. Восемь слов на всю нашу жизнь.
— Сволочь, — выдохнула Валя и тут же зажала себе рот ладонью, будто сама испугалась своей резкости.
— Вот и я о том же, — Татьяна встала, подошла к окну, посмотрела на двор, где под тополем сидели голуби, будто ничего в мире не изменилось. — Только я ему сейчас не записку оставлю. Я ему сюрприз приготовила.
— Какой еще сюрприз?
— А вот приедет, увидит.
— Тань, ты меня пугаешь. Ты что задумала?
Татьяна обернулась, и в глазах у нее было что-то такое, отчего Вале стало не по себе, будто подруга за одну ночь превратилась в совершенно другого человека, незнакомого, с прищуром, с ровным, спокойным голосом, за которым чувствовалась сталь.
— Ничего противозаконного, не переживай. Просто собираю чемодан.
— Куда собираешься?
— В Турцию. «Солнечный бриз» путевку продает, все включено, отель пять звезд, вид на море. Уже оплатила.
— Одна?!
— А с кем мне ехать, Валь? С Виктором Николаевичем, что ли, чтобы он мне на пляже рассказывал, какая у Оксаны фигура молодая?
Валя молчала, переваривая новость, а Татьяна тем временем достала из шкафа чемодан, поставила его на табурет и начала складывать вещи, аккуратно, методично, будто делала это уже сто раз в своей голове.
— А на какие деньги путевка, если не секрет? У вас же счет общий был.
Татьяна на секунду замерла, потом усмехнулась, и в этой усмешке было столько всего намешано, что Валя даже отставила чашку.
— Был общий счет, Валечка. Был. Восемьсот пятьдесят тысяч на нем лежало. На дачу копили, три года откладывали, каждую копейку. Виктор Николаевич хотел баню там ставить, я все мечтала, как внуков летом привозить будем, малину с ними собирать.
— И что?
— А то, что я вчера утром в банк съездила. Сняла все. До копейки.
— Танюша! — Валя аж подскочила. — Это же… это же его половина тоже!
— А моя половина тридцать один год жизни, потраченная на этого человека, это ничего не стоит? Это в расчет не берется?
— Но он же в милицию заявит, скажет, ты украла!
— Пусть заявляет. Счет на двоих оформлен, деньги общие, я жена, я имею полное право снять свою долю. Юрист мне уже все объяснил, я к нему еще на прошлой неделе съездила, когда только заподозрила неладное.
— Ты заранее знала?!
— Валь, я тридцать один год с этим человеком прожила. Я его как облупленного знаю. Когда мужик вдруг начинает по два часа в спортзале пропадать, духи новые покупать, телефон от жены прятать, тут к бабке не ходи, все понятно. Просто я не сразу поверила, думала, может, кризис возрастной, перебесится. А потом Люська из бухгалтерии мне позвонила, она у них в конторе работает, говорит, Тань, ты извини, что лезу, но твой муж с Оксанкой из отдела кадров прямо на корпоративе целовался у всех на виду. Не постеснялся.
— Кошмар какой… то есть, ну, я хотела сказать, вот это да.
— Вот тебе и да. Так что я не вчера решение приняла, я его две недели вынашивала. Пока он с Оксаной по кафешкам бегал, я тихонько все продумывала.
Валя смотрела, как подруга складывает в чемодан летние платья, купальник, крем от загара «Лаванда», и вдруг спросила тихо, почти шепотом:
— А если он приедет и деньги потребует обратно?
— Пусть требует. Может, я на месте разберусь, отдавать или нет. А может, к тому времени я уже в самолете буду сидеть, коктейль потягивать. Это уж как получится.
В этот момент в дверь позвонили, резко, настойчиво, будто кто-то с той стороны точно знал, что внутри его ждут не с распростертыми объятиями.
Татьяна и Валя переглянулись.
— Он, — сказала Татьяна одними губами. — Легок на помине.
— Может, я лучше уйду, не буду мешать?
— Нет уж, — Татьяна взяла подругу за руку и удержала на месте. — Сиди. Ты мне свидетель нужна.
Она пошла открывать, неторопливо, поправляя на ходу волосы, будто собиралась не скандал разруливать, а гостей встречать. Открыла дверь, и на пороге действительно стоял он, Виктор Николаевич, в новой куртке, которую Татьяна видела впервые, с ключами в руке, которые он почему-то не решался вставить в замок сам, хотя все еще имел на это полное право.
— Таня, я это, за вещами приехал, — сказал он, не глядя ей в глаза, разглядывая коврик у порога. — Ты не против?
— Отчего же против, Витенька. Проходи, забирай. Только учти, некоторые вещи я уже пристроила.
— Какие еще вещи?
— А вот заходи, сам увидишь.
Он вошел, снял ботинки по привычке, хотя, казалось бы, теперь мог бы уже и не разуваться, раз не хозяин больше. Прошел в комнату следом за Татьяной, увидел на кровати раскрытый чемодан, полупустой еще, но уже с определенным набором вещей, который сразу давал понять, что собирается человек не в булочную за угол.
— Это что такое? — спросил он, останавливаясь у порога комнаты.
— Чемодан. Ты что, чемоданов не видел? Тридцать один год вместе, а элементарных вещей не узнаешь.
— Ты куда-то едешь?
— Еду, Витя. В Турцию. «Солнечный бриз», слышал про такую фирму? Отель пять звезд, все включено, море, солнце. Думаю, мне полезно будет отдохнуть после всего, что ты мне устроил.
Он побледнел, хотя, казалось, дальше бледнеть было уже некуда после всей этой истории с Оксаной.
— На какие деньги?
— На наши, Витенька. На те самые, что мы три года на дачу копили. Восемемо пятьдесят тысяч, если быть точной. Ну, теперь уже не восемьсот пятьдесят, конечно, путевка сколько-то стоила, но большая часть еще осталась, не переживай, не всё прогуляла.
— Ты сняла деньги со счета?! — голос у него сорвался, будто подросток на экзамене. — Ты в своем уме вообще?
— В своем, представь себе. В полном здравии и трезвой памяти. А ты, значит, когда с Оксаной по ресторанам бегал на мою зарплату, тоже в своем уме был?
— Я на свою зарплату бегал!
— А общий счет тогда зачем нужен был, если каждый на свою зарплату бегает? Ты мне лапшу на уши не вешай, Виктор. Я не первый день замужем. Точнее, уже вроде как не замужем, но какая теперь разница.
Валя из кухни наблюдала эту сцену через приоткрытую дверь, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть развитие событий, которое обещало быть куда интереснее любого сериала по вечерам.
Виктор Николаевич сел на край кровати, прямо рядом с чемоданом, обхватил голову руками, и в этой позе было что-то настолько жалкое, что Татьяна на секунду даже почувствовала что-то похожее на укол сочувствия. Но только на секунду.
— Таня, ну послушай, — заговорил он снова, теперь уже другим тоном, просительным. — Это же деньги на дачу были. Мамина мечта, между прочим, она столько раз говорила, как хочет там с внуками летом сидеть.
— Ой, только про маму мне не рассказывай, — Татьяна всплеснула руками. — Кстати, о маме. Раз уж ты ее вспомнил, я ей сегодня же позвоню, расскажу, какого сына она вырастила.
— Не смей маме звонить!
— А что так? Боишься, что она тебе по головке не погладит за то, что ты жену бросил ради девочки, которая тебе в дочки годится?
Он вскочил с кровати, лицо у него пошло пятнами, и Татьяна поняла, что попала в самую больную точку. Свекровь, Антонина Егоровна, была женщиной властной, старой закалки, и мнение сына о себе она формировала железной рукой еще с детства. Сын перед ней трепетал до сих пор, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, галстук и должность заместителя директора.
— Таня, я тебя прошу, не втягивай маму в это.
— А ты меня спросил, когда к Оксане уходил, хочу я это или нет? Ты меня спросил, когда записку на холодильнике оставлял? Нет, Витенька, не спросил. Так что теперь и ты меня не спрашивай, кого мне звонить, а кого нет.
Она достала телефон из кармана халата, начала листать контакты демонстративно медленно, специально растягивая момент, чтобы он еще немного помучился в ожидании.
— Таня, пожалуйста…
— О, вот и Антонина Егоровна, — сказала она, найдя нужный номер. — Ну что, звоним?
Он молчал, и в этом молчании было столько всего, что Татьяна на мгновение даже пожалела, что не сняла это на видео, для истории, так сказать.
— Танюш, ну ты уже совсем… — начал было он, но она уже нажала на вызов, включив громкую связь.
Гудки прозвучали в тишине комнаты особенно громко, и Виктор Николаевич застыл, как памятник самому себе, наблюдая, как жена спокойно ждет ответа, будто заказывает пиццу на дом.
— Алло, Танечка, ты? — раздался в динамике скрипучий голос свекрови. — Что случилось, доченька, голос у тебя странный.
— Антонина Егоровна, здравствуйте. Случилось, да. Витенька ваш решил семью бросить.
На том конце повисла пауза, а потом голос свекрови зазвучал совсем иначе, уже не ласково, а с металлом.
— Как это бросить? Витя, ты рядом стоишь? Дай ему трубку немедленно!
Виктор Николаевич затряс головой, замахал руками, всем своим видом умоляя не передавать трубку, но Татьяна уже протягивала телефон ему навстречу с видом человека, который дождался своего звездного часа.
— Возьми трубку, Витя. Мама зовет.
Он взял телефон дрожащей рукой, поднес к уху, и по тому, как у него дернулся кадык, было понятно, что разговор предстоит не из легких.
— Мам, привет, — сказал он тихо.
Из динамика послышался поток слов, которые даже с расстояния метра были прекрасно слышны, и Валя на кухне зажала себе рот, чтобы не рассмеяться в голос от того, каким тоном Антонина Егоровна отчитывала своего взрослого сына, будто ему было не пятьдесят шесть, а шестнадцать лет и он опять прогулял школу ради дискотеки.
— Мама, ну послушай, это не то, что ты думаешь, — пытался вставить слово Виктор Николаевич, но голос свекрови не давал ему шанса договорить.
Татьяна стояла рядом, скрестив руки на груди, и на ее лице читалось нескрываемое удовольствие от происходящего. Валя тихонько выбралась из кухни, чтобы лучше слышать, и теперь они вдвоем наблюдали за этим спектаклем, как за премьерой в театре.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил, — доносилось из трубки, — тридцать один год человек с тобой прожила, борщи тебе варила, а ты на молоденькую польстился, стыд-то какой на старости лет…
Виктор Николаевич попытался что-то сказать про Оксану, про то, что это серьезные чувства, но, судя по всему, эта попытка только подлила масла в огонь, потому что голос свекрови взвился до совсем уже угрожающих высот.
— Никаких серьезных чувств, ты меня слышишь? Ты завтра же ко мне приедешь, и мы с тобой поговорим, как мужчина с мужчиной, точнее, как мать с сыном, потому что мужчина себя так не ведет…
