— Ром, ты гостиницу сегодня оплатишь или опять вечером скажешь, что забыл?
Настя задала этот вопрос из кухни, не отрываясь от телефона. До отпуска оставалась неделя, и она уже третий раз за день проверяла бронь гостиницы в Санкт-Петербурге. Часть суммы они внесли заранее, но оставался крупный платёж, который Рома обещал закрыть со своей карты. Настя боялась только одного — что он протянет до последнего и потом начнёт нервничать из-за лимитов, переводов и прочей ерунды.
Ответа не было.
— Ром?
Он сидел в гостиной на диване и смотрел куда-то мимо телевизора. Обычно на такие вопросы отвечал сразу, иногда даже раздражённо: мол, всё помню, не надо напоминать. Сейчас же он отложил телефон и потёр ладонями колени.
— Настя, поездки не будет.
Она даже не сразу поняла, о чём он говорит.
— В смысле не будет?
— В прямом. В этот раз не получится.
— Почему?
Рома поднялся, прошёл к окну, потом вернулся. Эта бессмысленная ходьба сразу ей не понравилась.
— Потому что денег уже нет.
— Каких денег?
— Тех, что на отпуск.
Настя медленно опустила телефон на стол.
— Ром, не шути сейчас.
— Я не шучу.
Последние десять месяцев они откладывали на эту неделю в Петербурге. Не на море, не на дорогой курорт и не на какой-то показной отдых. Настя давно хотела попасть в Эрмитаж без беготни на один день, съездить в Петергоф, погулять по городу, нормально посидеть в кафе, не считать каждую чашку кофе и хотя бы несколько дней провести с мужем без работы, родственников и бытовых дел.
Сначала планировали уложиться тысяч в двести, потом цены выросли. В итоге собрали около двухсот шестидесяти тысяч рублей. Настя внесла примерно сто пятьдесят пять. У неё зарплата была чуть выше — около ста пятнадцати тысяч, она работала менеджером по закупкам и последние месяцы почти каждую премию сразу отправляла в отпускные накопления. Рома, мастер на производстве, получал около ста пяти тысяч и добавлял как мог. Они оба знали, зачем лежат эти деньги. Билеты, гостиница, экскурсии, еда, мелкие расходы — всё уже было расписано.
Поездку они начали обсуждать ещё прошлой зимой. Сначала это был обычный разговор за ужином: Настя сказала, что за свои тридцать три года ни разу нормально не была в Петербурге, только однажды проезжала через город по работе и видела центр из окна такси. Рома тогда сам поддержал идею. Говорил, что неделю взять сможет, что надо не жадничать на гостиницу и выбрать место ближе к центру, чтобы не тратить полдня на дорогу. Потом они вместе считали, сколько понадобится, спорили, что важнее — хорошая гостиница или больше экскурсий, откладывали ссылки на кафе и музеи.
Именно поэтому Настя не воспринимала эти деньги как какую-то её личную прихоть. Они договорились вдвоём. Рома несколько раз сам спрашивал, сколько уже собрали, радовался, когда сумма перевалила за двести тысяч, и говорил, что наконец-то у них будет отпуск без вечного «давай подешевле». Настя в последние месяцы даже перестала покупать себе вещи, которые спокойно могла себе позволить. Не из бедности — просто хотелось закрыть бюджет поездки и ехать без тревоги. Рома это видел. Поэтому теперь его фраза «съездим в другой раз» звучала особенно мерзко. Для него десять месяцев вдруг сжались до пары слов.
— Куда они делись? — спросила Настя.
— Я маме купил кое-что.
Она смотрела на него секунд пять.
— Что значит «кое-что»?
— Телевизор. И пылесос.
— Какой пылесос?
— Робот. Нормальный. Хороший.
Настя поднялась так резко, что стул отъехал назад.
— Подожди. Какой телевизор?
— Большой. У неё старый совсем плохо показывал. Она давно хотела поменять.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько стоил телевизор, Рома?
Он явно не хотел отвечать, но отступать уже было некуда.
— Почти сто семьдесят.
— А пылесос?
— Настя, какая сейчас разница отдельно по каждой покупке? Всё вместе вышло…
— СКОЛЬКО?
— Почти все деньги ушли.
У Насти внутри будто что-то провалилось. Ещё минуту назад она думала о гостинице, о том, успеют ли они взять билеты в Петергоф на нужный день, нужно ли брать с собой дождевик. Теперь перед ней стоял муж и сообщал, что отпускных накоплений больше нет, потому что его матери понадобился новый телевизор и дорогой робот-пылесос.
— Ты совсем уже со своей мамашей рехнулся?! Мы год по копейке на Петербург собирали, а ты взял и спустил всё на её телевизор и пылесос?! Мне плевать, что она давно всё это хотел обновить! Могла и своими накоплениями воспользоваться! Так что либо сегодня эта техника едет обратно в магазин, либо к маме вместе с подарками переезжаешь и ты!
Рома дёрнулся от слова «мамашей».
— Ты нормально можешь разговаривать?
— Нет! Сейчас не могу!
— Тогда успокойся сначала.
— Я успокоюсь, когда ты мне скажешь, что у тебя было в голове! Ты знал, на что эти деньги. Ты знал, что мы через неделю уезжаем. Ты знал, что половина брони уже оплачена. И всё равно полез туда!
— У мамы телевизор еле работал.
— И что?!
— И пылесос ей тяжело уже обычный таскать.
— Рома, твоей маме шестьдесят три, а не девяносто три! И у неё есть деньги!
— При чём тут это вообще?
— При том, что у неё есть накопления. Ты сам мне рассказывал. Она не бедствует, не сидит без еды. Если ей так нужен телевизор за сто семьдесят тысяч, она могла купить его себе сама!
— Она бы не купила. Ей жалко на себя тратить.
— А мне, значит, не жалко было десять месяцев откладывать?
Рома нахмурился. Он уже начал злиться не меньше неё, и Настя это хорошо видела. Ему не нравилось, когда его решение ставили под сомнение, особенно если оно касалось матери. За семь лет брака тема Людмилы Ивановны всплывала не раз, но раньше всё ограничивалось мелочами. Сын привезёт продукты, заплатит за доставку шкафа, вызовет мастера, купит новый телефон на день рождения. Настя никогда не устраивала из этого проблему. Родителям помогать нормально. Но помочь и тайком забрать почти весь семейный отпускной бюджет — вещи всё-таки разные.
— Ты ей заранее сказал, что это наши деньги на поездку? — спросила Настя.
— Зачем ей это знать?
— Понятно. А мне почему не сказал?
Рома отвёл глаза.
— Потому что ты бы была против.
Этой фразой он окончательно всё испортил. До неё ещё можно было спорить про спонтанность, про мать, про жалость к старому телевизору. Теперь получалось, что он всё понимал заранее. Понимал, что жена не согласится. Понимал, что деньги общие. Понимал, что отпуск сорвётся. Поэтому просто промолчал.
— То есть ты специально решил меня поставить перед фактом?
— Я решил сделать маме подарок.
— За мой счёт.
— Давай ещё раз, — Настя заставила себя говорить медленнее. — Ты взял деньги, которые мы собирали вдвоём. Купил матери подарок. Мне не сказал, потому что знал, что я против. И сейчас ещё объясняешь, что это нормально?
— Я объясняю, что это не конец света.
— Для тебя вообще всё «не конец света», пока платить приходится не только тебе.
— Причём тут это?
— При том. Если бы ты взял свои сто тысяч, которые лежали отдельно и ни на что не были обещаны, я бы позлилась, может, но это были бы твои деньги. А здесь была конкретная договорённость. Ты её просто отменил один.
— Потому что у мамы была ситуация.
— Какая ситуация? Старый телевизор плохо показывает? Это теперь чрезвычайное положение?
— Ты специально всё выставляешь смешно.
— Потому что иначе я не понимаю, как взрослый человек мог посчитать это срочнее нашего отпуска, который уже частично оплачен.
Рома опять заговорил про мать: что она редко просит, что всю жизнь экономила, что привыкла откладывать на чёрный день и поэтому сама дорогую технику не купит. Настя слушала и всё яснее видела одну неприятную вещь. Он защищал не столько Людмилу Ивановну, сколько собственный красивый поступок. Ему нравилось быть сыном, который приехал с огромным телевизором и хорошим пылесосом. В этой картине он выглядел щедрым, благодарным, заботливым. А то, что щедрость оплачивалась в том числе её деньгами, портило картину, поэтому он просто не хотел об этом думать.
— Опять начинается «мой счёт». Мы в браке вообще-то.
— Именно. Мы. А решил почему-то ты один.
Он фыркнул и сел обратно на диван.
— Настя, ну не делай вид, будто я эти деньги в казино проиграл. Техника у мамы дома стоит. Нужная техника. Не какая-то ерунда.
— Для меня поездка тоже была не ерундой.
— Съездим в другой раз.
— Когда?
— Потом.
— Через год? Через два? Когда твоя мама холодильник захочет?
— Не приплетай сюда то, чего не было.
Настя схватила телефон.
— Хорошо. Раз ты сам ничего делать не собираешься, я позвоню ей.
Рома сразу встал.
— Не надо маме звонить.
— Почему? Ты же считаешь, что всё нормально.
— Потому что я ей подарил. Это между мной и ней.
— Нет, Рома. Деньги были между мной и тобой. Поэтому сейчас это уже между всеми нами.
Людмила Ивановна ответила после второго гудка. По голосу она была совершенно спокойна. Настя без предисловий спросила, можно ли вернуть телевизор и пылесос в магазин. На другом конце линии повисла короткая пауза.
— А с чего вдруг? — спросила свекровь.
— С того, что Рома купил их на деньги, которые мы собирали на отпуск.
— Ну и что?
Настя на секунду решила, что ослышалась.
— В смысле «ну и что»?
— Это ваши семейные деньги. Рома решил сделать подарок матери. Что здесь такого?
— В этих семейных деньгах больше половины внесла я.
— Настя, я не считала, кто там сколько внёс. Сын мне подарил телевизор и пылесос. Я его за язык не тянула.
— Тогда вы знаете, что из-за этого у нас срывается поездка.
— Если недельная поездка для тебя важнее того, чтобы у матери мужа дома была нормальная техника, это уже тебя характеризует.
Настя почувствовала, как её снова начинает трясти от злости.
— Людмила Ивановна, у вас есть свои накопления. Рома мне сам об этом говорил.
— Есть. И что теперь? Я обязана их тратить только потому, что тебе захотелось в Петербург?
— Мне не «захотелось» вчера. Мы почти год на это собирали.
— Вот и соберёте ещё.
— Телевизор можно вернуть?
— Нет. Он уже висит на стене. Коробки я выбросила. Пылесос работает несколько дней. И вообще, я не собираюсь возвращать подарок сына из-за ваших семейных ссор.
Свекровь отключилась первой.
Настя некоторое время держала телефон у уха, хотя разговор уже закончился. Потом медленно повернулась к мужу.
— «Семейные деньги», значит?
— Ну а что она не так сказала?
Это было почти хуже всего.
— Больше половины внесла я. Сто пятьдесят пять тысяч. Верни мне их.
— Сейчас у меня таких денег нет.
— Тогда ищи.
— Где я их найду за один день?
— Меня не интересует. Ты нашёл способ потратить их без меня, найдёшь способ вернуть.
— Ты вообще слышишь, что говоришь? Мы муж и жена. Какие «верни мне мои деньги»?
— Те самые. Сто пятьдесят пять тысяч. Я их откладывала на конкретную поездку. Ты их забрал и отдал своей матери подарками.
— Я не забирал их у тебя из кошелька.
— Нет. Ты сделал хуже. Ты полез туда, где лежали деньги, про которые мы оба договорились.
На следующее утро Настя первым делом открыла их отпускной счёт и ещё раз посмотрела движения денег, хотя всё уже знала. Так было даже хуже. Там не было никакой загадки: несколько крупных списаний, после которых от почти готового бюджета поездки остался жалкий остаток. Она вспомнила, как две недели назад отказалась от нового пальто, потому что старое ещё можно было доносить. Как Рома сам сказал тогда: «Потерпи до отпуска, потом купишь». Выходило, что терпеть должна была только она.
Рома на работу ушёл раздражённый. Перед дверью сказал:
— Надеюсь, вечером ты уже будешь разговаривать нормально.
— Нормально я буду разговаривать, когда ты вернёшь деньги.
— Опять двадцать пять.
— Да. Потому что деньги сами обратно не появятся.
Он ушёл, а Настя весь день ловила себя на том, что считает. Сто пятьдесят пять её. Около ста пяти Ромины. Часть уже ушла в предоплаты. Остатка не хватало ни на гостиницу, ни на нормальную поездку. И в каждом таком подсчёте было одно и то же: муж не ошибся с суммой, не перепутал счёт, не поторопился на кассе. Он сделал всё сознательно.
С этого разговора всё и пошло вниз. Настя ещё пыталась понять, можно ли спасти хотя бы часть отпуска. Позвонила в гостиницу, уточнила условия отмены, потом посмотрела возвраты по экскурсиям. Выяснилось, что за одну заранее оплаченную экскурсию деньги уже не вернут полностью, по гостинице тоже удержат часть. В итоге они потеряли ещё около тридцати пяти тысяч рублей.
В Петербург Настя не поехала вообще.
Она могла бы взять остаток своих денег, купить билет только себе и уехать хотя бы на три дня. Такая мысль действительно мелькнула. Но в тот момент поездка уже перестала быть поездкой. Эрмитаж, Петергоф, прогулки по набережным — всё это теперь связывалось с одним и тем же унижением: она копила на общее, а муж решил, что общее можно незаметно перекинуть матери.
Рома несколько дней ходил обиженный. В его представлении именно Настя превратила неприятную ситуацию в семейную катастрофу. Он повторял, что не хотел её унизить, что мать действительно давно говорила про телевизор, что подарок получился хороший и нужный.
— Я же не себе купил, — сказал он однажды вечером.
— И поэтому мне должно быть легче?
— Ну хотя бы пойми разницу.
— Я понимаю. Себе ты бы, может, побоялся потратить двести с лишним тысяч из наших накоплений. А маме, значит, можно, потому что это сразу выглядит благородно.
— Опять сарказм.
— А что мне остаётся?
Они жили в съёмной двухкомнатной квартире. Аренда обходилась в пятьдесят восемь тысяч в месяц, и раньше это казалось терпимо, потому что платили вдвоём. Квартира была обычная: без дизайнерского ремонта, с простым диваном, нормальной кухней и мебелью хозяев. Именно из-за аренды Настя и не хотела брать отдельный кредит на поездку. Они договорились: сначала накопят, потом поедут спокойно. Теперь договорённость оказалась пустым звуком.
Через несколько дней Настя нашла небольшую студию. Она была заметно теснее, зато стоила меньше, и главное — там не было Ромы.
Когда он увидел коробки у двери, сначала даже усмехнулся.
— Ты серьёзно решила съехать?
— Да.
— Из-за телевизора?
— Нет, Рома. Из-за того, что ты считаешь нормальным распоряжаться нашими деньгами за моей спиной.
— Мы уже это сто раз обсудили.
— Ты сто раз сказал, что ничего плохого не сделал.
— Потому что я не сделал.
— Вот поэтому я и ухожу.
Она забрала только свои вещи и технику, которую покупала ещё до брака. Ноутбук, кофемашину, небольшой телевизор из спальни, несколько коробок одежды и посуды. Никакого дележа ложек и полотенец не устраивала. Ей хотелось выйти из квартиры как можно быстрее.
— Через месяц вернёшься, — сказал Рома, пока она застёгивала сумку. — Когда поймёшь, что жить одной дороже и неудобнее.
Настя не ответила.
В первые дни после переезда Настя особенно остро почувствовала, сколько в их старой жизни было общего бытового автоматизма. Она по привычке покупала продукты на двоих и только у кассы вспоминала, что теперь ужинать будет одна. Тянулась написать Роме про какую-нибудь мелочь, а потом стирала сообщение. Но возвращаться не хотелось ни разу. Стоило представить, что снова придётся сидеть напротив человека, который будет убеждать её, что всё случившееся — «всего лишь деньги», и желание мириться исчезало.
Рома несколько раз приезжал к студии без предупреждения. Не устраивал сцен, просто стоял у подъезда и пытался разговаривать.
— Настя, ну сколько можно? Мы семь лет прожили.
— И что?
— Всё перечеркнуть из-за одной ошибки?
— Ты до сих пор не называешь её ошибкой.
— Потому что я не считаю помощь матери ошибкой.
— Вот и весь разговор.
— Я не собирался тебя обидеть.
— Но собирался скрыть. И скрывал, пока я сама не спросила про гостиницу.
После таких встреч он уезжал ещё более обиженным. Настя же окончательно убеждалась, что спорить им больше не о чем. Разница была не в формулировках и не в размере суммы. Они по-разному понимали саму вещь под названием «наши деньги». Для Насти «наши» означало решать вдвоём. Для Ромы — что он тоже имеет к ним доступ, а значит, в нужный момент может решить сам.
Через месяц она не вернулась. Вместо этого Рома получил письменное требование вернуть сто пятьдесят пять тысяч рублей.
Он позвонил почти сразу.
— Это что ещё такое?
— То, что там написано.
— Ты решила официально с меня деньги вытрясать?
— Я решила вернуть то, что ты потратил без моего согласия.
— Накопления собирались в браке!
— И что?
— А то, что я имел такое же право ими распоряжаться.
— Тогда почему ты заранее мне не сказал?
На этот вопрос он опять не нашёл ничего лучше старого ответа:
— Потому что ты бы устроила скандал.
— Значит, ты знал, что я против. Спасибо, Рома. Сам всё объяснил.
Настя обратилась к юристу. Она не устраивала из этого отдельную войну и не бегала по инстанциям ради удовольствия. Просто собрала то, что у неё было: переводы, банковские выписки, переписку, где Рома сам признавал, сколько денег ушло на подарки и откуда он их взял. До суда дело в итоге не дошло.
Поняв, что конфликт не исчезает сам, Рома оформил потребительский кредит и вернул Насте сто пятьдесят пять тысяч. Только для него эти сто пятьдесят пять быстро превратились почти в двести тридцать тысяч долга банку вместе с процентами.
Когда деньги наконец пришли, Настя не почувствовала никакой победы. Она просто увидела перевод и убрала телефон. Часть суммы уже мысленно ушла на аренду студии, переезд и обычные расходы. О Петербурге думать не хотелось. Получалось странно: формально свои сто пятьдесят пять тысяч она вернула, а то, ради чего копила, исчезло. И назад это никаким переводом уже не возвращалось.
Рома воспринимал всё наоборот. Для него кредит стал доказательством того, что Настя «добила» ситуацию. Он не связывал ежемесячный банковский платёж с моментом, когда полез в отпускные накопления. Связывал его с требованием бывшей жены вернуть деньги. От этого в его голове он становился почти пострадавшей стороной: сначала хотел сделать хорошее матери, потом жена ушла, потом ещё и в долг загнала.
Вот тогда он озлобился уже по-настоящему.
— Ты довольна? — спросил он после перевода. — Получила своё?
— Своё, — ответила Настя.
— А я теперь банку почти двести тридцать должен.
— Не мне надо было покупать телевизор за сто семьдесят тысяч.
— Опять ты всё к одному сводишь.
— Потому что всё и началось с одного.
Рома пожаловался матери. Он ехал к Людмиле Ивановне почти с уверенностью, что хотя бы она предложит часть суммы. Всё-таки телевизор висел у неё, пылесос ездил по её квартире, а кредит теперь платил он.
Но мать выслушала и спокойно сказала:
— Ромочка, я тебя о таких подарках не просила.
— Мам, ну я же для тебя старался.
— Я благодарна. Но ты сам выбрал телевизор, сам его оплатил, сам привёз. Я тебе говорила только, что старый плохо показывает. Не просила покупать мне за сто семьдесят тысяч.
— Я теперь из-за этого кредита не вылезу.
— Так зачем было кредит брать?
— Чтобы Насте деньги вернуть.
— Ну это уже ваши разборки. Подарок обратно я не понесу. Телевизор уже висит, меня всё устраивает.
— А хотя бы часть помочь закрыть?
Людмила Ивановна поджала губы.
— У меня накопления на свои нужды. Я их просто так трогать не буду.
Рома уехал от неё злой, но отношения с матерью всё равно не испортились. Он не мог долго на неё сердиться. Да и в глубине души продолжал считать, что правильно сделал подарок. Неправильным ему казалось всё, что случилось после: уход Насти, требования денег, кредит, развод.
Развод к тому времени уже шёл своим ходом. Настя не возвращалась в прежнюю квартиру, хотя Рома ещё какое-то время продолжал говорить знакомым, что она «остынет». Потом перестал. Аренда в пятьдесят восемь тысяч, кредит и обычные расходы быстро показали, насколько проще было жить вдвоём.
Первые два месяца он ещё вытягивал. Экономил на еде, перестал заказывать доставку, реже ездил куда-то на машине. Потом начал задерживать некоторые платежи. На третий месяц признал очевидное: двухкомнатная квартира ему одному не по карману.
Пришлось съехать и снять комнату.
Переезд в комнату задел его особенно сильно. В прежней двушке у него хотя бы сохранялось ощущение нормальной взрослой жизни: отдельная спальня, гостиная, кухня, привычные вещи. В комнате пришлось считать место в шкафу, договариваться о пользовании кухней и следить, чтобы не занимать ванную надолго. И каждый месяц при этом со счёта уходил платёж по кредиту, который он мысленно называл «Настиными деньгами», хотя на самом деле это были последствия его собственного подарка.
Иногда после работы он ехал к матери просто потому, что у неё было привычнее. Людмила Ивановна ставила чай, включала телевизор, рассказывала свои новости. Внешне всё было как раньше. Только Рома теперь невольно считал: сколько ещё месяцев платить, сколько процентов набежит, сколько стоил этот экран вместе с кредитом. Но даже эти подсчёты не превращались у него в признание. Скорее наоборот — добавляли обиды на Настю.
Самое странное, что к матери он продолжал ездить почти как раньше. Садился у неё на диван, пил чай, смотрел на тот самый огромный телевизор и каждый раз вспоминал платёж по кредиту. Картинка на экране была отличная, звук тоже. Робот-пылесос тихо катался вдоль стены. Людмила Ивановна подарками была довольна.
— Хороший телевизор всё-таки выбрал, — говорила она иногда.
Рома в такие моменты только мрачнел.
— Хороший. Особенно проценты по нему хорошие.
— Опять начинаешь? Я же тебе уже сказала: сам купил.
После этого он замолкал. Спорить с матерью ему не хотелось. Куда проще было считать виноватой бывшую жену.
Знакомым он рассказывал историю по-своему. В его версии Настя развалила семью из-за несостоявшейся поездки. Он хотел порадовать родную мать, а жена оказалась настолько жадной и принципиальной, что сначала съехала, потом потребовала деньги и буквально заставила его брать кредит.
— Представляешь, сто пятьдесят пять тысяч до копейки выбила, — говорил он. — Как будто мы чужие люди были, а не семь лет вместе прожили.
Про то, что сам взял деньги без разговора, Рома обычно рассказывал короче. Про сто семьдесят тысяч за телевизор тоже говорил не всегда. А про то, что заранее промолчал, потому что знал Настину реакцию, почти не упоминал вообще.
Настя тем временем обживалась в студии. Радости от новой жизни у неё не было. После аренды, переезда и развода денег стало меньше. Часть отпускного бюджета исчезла на невозвратных бронях. Возвращённые сто пятьдесят пять тысяч не сделали её счастливой, потому что это были деньги, которые когда-то должны были пойти на совсем другое.
Иногда она открывала сохранённые фотографии Петербурга, которые складывала в отдельную папку перед поездкой. Эрмитаж, Петергоф, набережные, разводные мосты. Потом закрывала. Ехать одной сразу после развода не хотелось. Позже появились другие расходы, работа, бытовые дела. Поездка постепенно отодвинулась куда-то в неопределённое будущее.
Однажды Рома написал ей спустя несколько месяцев после развода:
«Надеюсь, теперь ты счастлива. Я в комнате живу и банку плачу».
Настя долго смотрела на сообщение, потом ответила всего одной фразой:
«Ты всё ещё думаешь, что это я купила твоей маме телевизор?»
Ответа не было.
В этом и оставалась вся их история. Рома не считал себя виноватым. Он признавал, что надо было, возможно, сказать заранее, но тут же добавлял, что Настя всё равно бы запретила. Значит, по его логике, молчание было почти неизбежным. Мать подарок не просила, но возвращать его не собиралась. Настя получила обратно свою часть денег, но потеряла отпуск, часть суммы и несколько месяцев жизни на переезд и развод.
Отпуск был потерян, часть денег исчезла безвозвратно, несколько месяцев ушло на переезд и развод, а поездку в Санкт-Петербург она так и не повторила. Людмила Ивановна осталась единственным человеком, который в этой истории вообще ничего не потерял. Телевизор продолжал висеть у неё на стене…
