— Нина, мне нужно тебе кое-что сказать, и ты должна меня выслушать до конца, — произнесла Света прямо с порога, не сняв пальто, не поставив сумку, не улыбнувшись так, как она всегда улыбалась, когда приходила в гости.
Я стояла в коридоре с полотенцем в руках, только что вышла из ванной, волосы ещё влажные, и смотрела на неё. Мы знакомы двадцать два года, я знаю все её интонации, все её паузы, все её способы начинать трудный разговор. Но этот голос был другим. Ровным до такой степени, что в нём что-то потрескивало изнутри.
— Проходи, — сказала я. — Я поставлю чайник.
— Нина, подожди. Я не за чаем.
Она всё-таки вошла, но встала посреди коридора, не пройдя в гостиную. Пальто на ней было бежевое, то самое, которое она купила прошлой весной в «Доме текстиля» на Садовом, мы тогда ещё вместе ходили, и она долго выбирала между бежевым и серым. Я помню, как советовала ей бежевое. Сейчас это пальто казалось мне неправильным.
— Хорошо, — сказала я. — Говори здесь.
Она посмотрела на меня, и я увидела, что её глаза немного блестят. Но не от слёз. Скорее от того усилия, которое требуется человеку, когда он долго репетировал что-то и теперь произносит это в первый раз вслух.
— Я жду ребёнка. От Андрея.
Полотенце в моих руках стало неожиданно тяжёлым. Я положила его на вешалку, рядом с его пиджаком, который он всегда вешал криво, и пиджак чуть качнулся. Андрею было пятьдесят два года. Мне сорок восемь. Свете сорок шесть. Я перебирала эти цифры, как будто в них был какой-то ответ.
— Сколько? — спросила я.
— Четырнадцать недель.
Четырнадцать недель. Три с половиной месяца. Я вспомнила, что три с половиной месяца назад мы с Андреем ездили в Петербург на три дня, он смотрел там объект, я гуляла по набережной одна, пила кофе в маленьком кафе у Фонтанки и думала, что надо бы взять сюда проект. Три с половиной месяца назад Света приходила к нам на ужин, я готовила рыбу, она принесла вино, и мы сидели втроём до полуночи.
— Нина, я понимаю, что это…
— Не надо объяснять, — сказала я.
— Нет, надо. Потому что я пришла не просить прощения. Я пришла сказать тебе, что он хочет быть рядом. С ребёнком. И со мной. И я хотела, чтобы ты узнала это от меня, а не от него.
Я прошла на кухню. Не потому что хотела чай, а потому что мне нужно было двигаться, нужно было, чтобы под ногами был пол, твёрдый и знакомый, а не этот коридор, где висел его пиджак и моё полотенце. Света пошла за мной. Она всегда ходила за мной на кухню, двадцать два года, любой разговор заканчивался на кухне.
Я налила воду в чайник. Поставила на плиту. Это была не растерянность и не пустота. Это было что-то другое, что я тогда не могла ещё назвать, что-то очень холодное и очень ясное одновременно, как воздух в январе, когда выходишь рано утром и видишь, что небо абсолютно чистое.
— Ты сказала «подвинуться»? — спросила я.
— Нина, я не это имела в виду.
— Но именно это имела в виду.
Она помолчала. Потом кивнула.
— Да. Именно это.
Я посмотрела на неё. Она стояла у стола, всё ещё в пальто, сумка на плече, и было видно, что она ждёт чего-то. Громкого. Разбитой посуды, может быть. Или слёз. Или слов, которые можно потом пересказывать, которые станут частью истории о том, как всё было. Я не дала ей этого.
— Хорошо, — сказала я. — Я тебя услышала.
— Хорошо? — переспросила она, и в её голосе впервые появилась растерянность.
— Хорошо. Ты сказала то, что хотела сказать. Я услышала.
— Нина, так не бывает. Ты не можешь просто…
— Могу, — сказала я. — Иди, Света.
Она ушла. Я слышала, как закрылась дверь, осторожно, почти бесшумно, как будто она боялась что-то разбудить. Чайник закипел. Я заварила чай, села за стол и стала смотреть на стол. На нём лежал мой рабочий блокнот с эскизами, телефон, три карандаша, которые я всегда держу под рукой, и небольшая стопка бумаг. Обычные бумаги. Я их не трогала.
Потом я встала, оделась и поехала в бюро.
«Бюро Архитектуры» занимало третий этаж старого здания на Чистых прудах, того самого, которое мы с Андреем присмотрели восемь лет назад, когда я только открывала своё дело и нам казалось, что это очень смелый шаг. Потолки там были четыре метра, большие окна выходили во двор, где росли три липы, и летом, когда они цвели, запах доходил до нас даже через стекло. Я тогда считала это хорошим знаком. Мне нравились такие знаки.
Марина, мой главный архитектор, удивилась, увидев меня во вторник около полудня. Я обычно приезжала к десяти.
— Нина Сергеевна, вы? Что-то случилось?
— Всё в порядке, — сказала я. — Принеси мне папку по объекту на Пречистенке. И сделай кофе, пожалуйста.
— Кофе из нашей машины или мне сбегать в «Кофейню у Веры»?
— Из машины. Я никуда не иду.
Я просидела в бюро до восьми вечера. Это была нормальная работа, та самая, которую я всегда любила, которая требует внимания к каждому миллиметру, к каждому повороту. Я работала и не думала о Свете, не думала об Андрее, не думала о четырнадцати неделях. Я думала о несущих стенах, о высоте потолков, о том, как свет будет падать в большой комнате в разное время суток. Это была психологическая история, которую я рассказывала себе через чертежи. Язык, который я знала лучше всех остальных.
Андрей позвонил в семь.
— Ты где? — спросил он.
— В бюро.
— Долго ещё?
— Не знаю.
Пауза. Он умел делать паузы, Андрей, умел молчать в телефон именно так, чтобы ты чувствовала: он что-то хочет сказать, но ждёт, что ты спросишь сама. Раньше я спрашивала. Сейчас я ждала.
— Нина, мне нужно с тобой поговорить.
— Я слышу.
— Не по телефону.
— Хорошо, — сказала я. — Я буду дома в девять.
Я приехала в девять. Он стоял на кухне, что-то разогревал, и запах был домашний, привычный, тот самый, который встречал меня каждый вечер столько лет. Он был в тёмно-синем свитере, который я купила ему на прошлый день рождения, и выглядел как человек, который принял решение и теперь несёт его, как тяжёлый предмет, не показывая, что тяжело.
— Поешь? — спросил он.
— Нет, — сказала я. — Говори.
Он выключил плиту. Повернулся ко мне. И я увидела на его лице что-то, чего никогда там не видела за двадцать лет брака. Не вину. Не страх. Решимость. Ту самую решимость человека, который уже всё решил и теперь только сообщает.
— Света тебе звонила? — спросил он.
— Приходила.
— Понятно.
— Говори, Андрей.
— Нина, я не хочу тебя обманывать. Я мог бы сказать, что это была ошибка, что так получилось, что я не знаю, как. Но это неправда. Я знаю, как. Это продолжается уже два года.
Два года. Я стояла у дверного косяка и смотрела на него. Два года назад мне было сорок шесть, ему пятьдесят, Свете сорок четыре. Два года назад мы втроём ездили в Суздаль на выходные. Я фотографировала церкви. Она смеялась над моей привычкой фотографировать всё подряд. Он пил чай на веранде старой гостиницы и говорил, что ему хорошо.
— Два года, — повторила я.
— Да.
— И ты сейчас скажешь мне, что хочешь уйти.
— Я хочу быть с ребёнком. Это правда.
— А со Светой?
Он чуть помолчал. Совсем чуть.
— И со Светой тоже.
Это была честность. Я не знала, что с ней делать. В какой-то момент я, наверное, ожидала отрицания, объяснений, той длинной путаной речи, которую говорят люди, когда виноваты и хотят, чтобы их простили. Он не говорил ничего похожего. Он стоял передо мной в тёмно-синем свитере и смотрел прямо.
— Хорошо, — сказала я.
— Нина…
— Нет, подожди. Я хочу задать тебе один вопрос.
— Спрашивай.
— Квартира. Бюро. Дача в Подмосковье. Счета. Всё это совместное. Ты это понимаешь?
Он кивнул.
— Понимаю. Я не претендую…
— Стоп, — сказала я. — Я не закончила. Ты понимаешь это сейчас. Но мне важно понять, что ты понимал это всегда. Что два года ты это понимал.
Он посмотрел на меня иначе. Не с решимостью. С чем-то более сложным.
— Нина, я не думал о деньгах.
— Зато я думаю, — сказала я. — Это моя работа. Думать.
Я ушла в кабинет. У меня был отдельный кабинет в квартире, небольшой, с книжными полками до потолка и большим столом у окна, которое выходило на Чистопрудный бульвар. Я сидела за этим столом и не делала ничего. Просто сидела. За окном горели фонари, по бульвару шли люди, прохожие в октябрьских пальто, и я смотрела на них и думала о том, что всем им есть куда идти.
Потом я открыла ящик стола. Там, среди всего прочего, лежала небольшая папка. Светло-серая, пластиковая, с застёжкой. Я сама положила её туда несколько месяцев назад, не открывая, потому что он попросил меня сохранить какие-то бумаги, сказал, что потом разберётся.
Я открыла её.
Это были финансовые документы. Выписки со счетов, которые я не знала. Договор аренды на квартиру в Хамовниках, оформленный на него одного, дата начала аренды, январь позапрошлого года. Платёжные поручения, регулярные, раз в месяц. Сумма, которую я увидела, была вполне конкретной. Это была не сумма человека, который снял квартиру для деловых встреч. Это была сумма человека, который строил другую жизнь.
Я сидела с этими бумагами очень долго. Снаружи всё ещё шли люди. Фонари горели. Я разложила листы на столе и стала читать их методично, один за другим, как читаю проектную документацию, когда ищу ошибку. Я искала ошибку и не нашла. Всё было правильно. Всё было последовательно. Всё складывалось в историю, которую я не знала, но которая происходила рядом со мной два года.
Я вышла из кабинета.
Он сидел в гостиной с телефоном и встал, когда я вошла. Я держала папку в руках.
— Нина, это…
— Квартира в Хамовниках, — сказала я. — С января позапрошлого года. Счёт в банке, который я не знала. Хочешь объяснить?
Он посмотрел на папку. Потом на меня.
— Нина, послушай…
— Нет, — сказала я. — Ты уже сказал всё, что хотел сказать. Теперь объясни мне это.
— Я снял квартиру, потому что не знал, как…
— Андрей. Не надо. Я вижу, что это. Я вижу суммы. Я вижу даты. Две тысячи триста рублей в день за квартиру в Хамовниках, умноженные на семьсот тридцать дней, это очень конкретная цифра. Ты понимаешь, что это наши совместные деньги?
— Нина, я верну…
— Это не вопрос возврата, — сказала я. Мой голос был совершенно ровным, и я сама удивилась этому. — Это вопрос того, что происходило. Я хочу понять полную картину.
— Полную картину, — повторил он и вдруг как-то странно улыбнулся. Не насмешливо. Скорее с каким-то узнаванием. — Ты всегда говоришь «полная картина». Это твоё выражение.
— Так и есть, — согласилась я.
Мы проговорили ещё около часа. Он говорил, я слушала. Я задавала вопросы, он отвечал. Это был очень спокойный разговор, и именно его спокойствие казалось мне потом самым странным. Как будто мы обсуждали рабочий проект. Как будто это была не наша жизнь.
Он собрал вещи через три дня. Не все сразу, первые два дня ещё ночевал дома, мы жили в квартире как два человека, которые очень вежливы друг с другом и которым надо решить много практических вопросов. Это были практические разговоры. Адвокат. Раздел. Документы. Я вела записи, он кивал.
На третий вечер, когда он вышел с чемоданом в коридор, я стояла у окна гостиной и смотрела на улицу. Он остановился у двери.
— Нина.
— Да.
— Ты в порядке?
Я не ответила сразу. Я смотрела на улицу, на фонари, на двух голубей, которые сидели на карнизе напротив.
— Иди, Андрей, — сказала я наконец.
Он вышел. Дверь закрылась без звука. Не осторожно, как у Светы, а просто тихо, как закрываются двери, когда уходят навсегда.
Следующие несколько месяцев я работала. Это звучит просто, но именно в этом была вся суть. Я работала так, как работает человек, которому нужно держать форму, потому что форма это и есть содержание, потому что без неё всё рассыплется. Я приезжала в бюро к девяти, уезжала в семь или восемь. Я встречалась с заказчиками, ездила на объекты, вела переговоры, принимала решения. Я пила кофе из машины в бюро и иногда заходила в «Кофейню у Веры» за углом, где был хороший капучино и маленький столик у окна, где мне нравилось сидеть с блокнотом.
Марина однажды спросила меня, всё ли в порядке.
— Всё хорошо, — сказала я. — Почему ты спрашиваешь?
— Вы стали больше работать.
— Это плохо?
— Нет, — сказала она. — Просто я заметила.
Марина была хорошим архитектором и хорошим человеком. Ей было тридцать четыре года, она была внимательной и не задавала лишних вопросов. Я ценила это.
Дом на Чистых прудах я оставила себе. Это было правильно с точки зрения документов и с точки зрения всего остального. Квартира была зарегистрирована на меня ещё до брака, это упрощало ситуацию. Андрей не возражал. Он, кажется, вообще уже жил в другом месте не только физически. Дача в Подмосковье отошла ему, счета делились, бизнес оставался отдельным, как всегда и был. Мой адвокат, молодой человек по имени Кирилл Олегович, работал чётко и быстро, и я была ему благодарна за то, что он не пытался ни сочувствовать, ни поторапливать.
— Нина Сергеевна, с вашей стороны всё готово, — сказал он мне в ноябре. — Остаётся только финальное заседание.
— Когда?
— Двадцать третьего.
— Хорошо.
Двадцать третьего ноября было пасмурно и холодно. Я надела серое пальто, которое купила давно и которое мне всегда нравилось за то, что оно тяжёлое и надёжное. Я доехала на метро, вышла на нужной станции, прошла пешком три квартала. Всё было сделано спокойно и без пауз, и когда я вышла оттуда через сорок минут, на улице начал идти снег.
Я остановилась и посмотрела вверх.
Снег был первый в этом году, мелкий, почти невесомый, и таял, не долетая до земли. Я постояла так несколько секунд, потом пошла к метро.
Примерно в это же время, в ноябре, мне позвонила Света.
Я увидела её имя на экране и дала телефону отзвонить. Потом убрала его в сумку и продолжила то, что делала, а именно читала распечатку сметы по объекту, которую мне принесла Марина. Смета была сделана грамотно, почти без замечаний, и я поставила на ней отметку и вернула Марине.
Через несколько дней пришло сообщение. Я прочитала его: «Нина, мне важно с тобой поговорить. Я понимаю, что ты не хочешь. Но всё же. Позвони, пожалуйста».
Я не позвонила.
Зима прошла тихо. Это была московская история, самая обыкновенная с виду, вся в сугробах и пробках, в ранних сумерках и долгих рабочих днях. Я ездила на объекты по всему городу, смотрела на стены и потолки, думала о свете и пространстве. Я ходила на выставки, на одну из них Марина позвала меня в январе, хорошая выставка молодых архитекторов была в галерее у Тверской. Я познакомилась там с несколькими людьми, выпила бокал вина, поговорила о проектах.
Я жила. Это не было подвигом и не требовало переоценки ценностей в том смысле, в каком об этом говорят, когда хотят сказать что-то красивое. Это было просто ежедневное продолжение.
По субботам я ходила в бассейн. По воскресеньям читала. Иногда звонила маме в Петербург, она была уже пожилой женщиной, семьдесят восемь лет, жила одна и любила разговаривать по телефону долго. Я рассказывала ей о работе, о проектах, она рассказывала мне о соседях и о том, что видела по телевизору. Я никогда не говорила ей об Андрее. Она спросила однажды, в феврале.
— Как там Андрюша?
— Он уехал по делам, — сказала я.
Это было неточно. Но мама была человеком другого поколения, и я не хотела объяснять ей всё это по телефону зимним субботним вечером, когда она, скорее всего, сидела в кресле у телевизора и держала чашку с чаем.
В марте ко мне в бюро пришёл новый заказчик. Это был Дмитрий Александрович, владелец небольшой сети магазинов «Дом текстиля», не тот, на Садовом, другой, его собственный бизнес. Он хотел открыть флагманский магазин и сделать интерьер необычным, чтобы запомнился. Мы говорили долго, почти три часа, он был требовательным и точным в своих вопросах, и это мне понравилось. Люди, которые точно знают, чего хотят, самые интересные заказчики.
— Вы работаете с командой или сами? — спросил он.
— С командой, — ответила я. — Но концепцию я всегда веду лично.
— Почему?
— Потому что концепция это разговор. Между пространством и человеком. Я хочу слышать обе стороны.
Он посмотрел на меня с интересом.
— Красиво сказано.
— Это практика, — сказала я. — Не красота.
Мы подписали договор в середине марта. Это был хороший проект, интересный, с нестандартными задачами. Я взялась за него с удовольствием.
В апреле, когда уже начало теплеть, мне позвонил Андрей. Не по делам раздела, всё это было завершено в феврале, а просто так.
— Нина, как ты? — спросил он.
— Хорошо, — сказала я. — Работаю.
— Я слышал, у тебя новый большой объект.
— Откуда?
— Город маленький.
Это было правдой. Архитектурный мир в Москве меньше, чем кажется.
— Да, интересный объект, — сказала я.
— Я рад.
Пауза. Та самая, с которой я была знакома двадцать лет. Я не стала заполнять её.
— Нина… у нас всё хорошо. Я хотел, чтобы ты знала. Света…
— Андрей, — сказала я. — Я рада, что у тебя всё хорошо. Но мне не нужно это знать.
— Понял, — сказал он. — Прости.
— Не за что, — ответила я.
И положила трубку.
Это был странный момент, один из тех, когда понимаешь, что что-то действительно закончилось, не тогда, когда хлопает дверь, не тогда, когда подписываются бумаги, а именно тогда, когда ты говоришь «не за что» и кладёшь трубку и это совершенно правда.
Апрель перешёл в май. В бюро появилось много работы, сезон начинался, заказчики активизировались, я была занята. По вечерам я иногда выходила гулять по бульвару, и липы на Чистых прудах начинали зеленеть, сначала совсем чуть-чуть, потом гуще, и этот процесс меня всегда занимал. Есть что-то очень точное в том, как дерево разворачивает листья, никакой лишней торопливости, никакого отставания.
В начале июня я зашла в «Кофейню у Веры». Это была пятница, около половины первого, я вышла пораньше, потому что встреча с заказчиком перенеслась, и мне было приятно неожиданно получить свободный час. Я взяла капучино, села за свой столик у окна, достала блокнот.
— Нина.
Я подняла голову.
Света стояла у входа. В руках она держала бумажный стакан, тот самый, который выдают на вынос, с коричневой крышкой. Она была в светлом платье, летнем, и она заметно изменилась. Живот был уже виден, хотя она стояла вполоборота. Волосы убраны назад. Она выглядела усталой, но не плохо, нет. Скорее как человек, который долго плыл против течения и наконец остановился.
Я смотрела на неё. Она смотрела на меня.
— Можно? — спросила она.
Я кивнула на стул напротив.
Она подошла, поставила стакан, села. Мы помолчали. Это было не неловкое молчание и не враждебное, это было молчание двух людей, которые слишком много знают друг о друге, чтобы говорить быстро.
— Ты здесь работаешь? — спросила она наконец, кивнув на блокнот.
— Думаю, — сказала я.
— Понятно.
Она посмотрела в окно. На улице шёл народ, обычная летняя московская пятница, солнечно, ветерок двигал листья деревьев, молодой мужчина с велосипедом ждал зелёного света.
— Как ты? — спросила Света.
— Нормально. Ты?
— Тоже нормально. — Она немного помолчала. — Скоро уже. Месяц примерно.
— Кто будет?
— Мальчик.
Я кивнула. Мы снова помолчали.
— Нина, я хочу сказать тебе кое-что. Я готовилась долго. Думала, как это сказать.
— Говори.
— Мне не жаль о том, что случилось. В смысле… жаль о тебе. О нас двоих. Это правда. Но о ребёнке мне не жаль. И об Андрее тоже не жаль.
Я посмотрела на неё внимательно. Она не отвела взгляд.
— Ты имеешь право, — сказала я.
— Я не прошу права. Я просто говорю тебе правду.
— Я знаю.
— Ты злишься?
— Нет.
Она, кажется, не совсем поверила.
— Нина, это нормально, если злишься. Это…
— Света, я не злюсь.
— Тогда что?
Я посмотрела в окно. Мужчина с велосипедом уже уехал. На его место встала женщина с коляской, остановилась, поправила что-то в коляске, пошла дальше.
— Ничего, — сказала я. — Это не ничего в смысле «пустота». Это ничего в смысле «всё уже прошло».
— Уже?
— Уже.
Она взяла свой стакан, сделала глоток.
— Ты одна?
— Да.
— Тебе не…
— Света, — сказала я. — Не надо этого вопроса.
Она остановилась.
— Хорошо.
Мы снова помолчали, и это молчание было другим. Не тяжёлым, нет. Скорее таким, каким бывает тишина в комнате, когда кто-то только что закончил играть на пианино и последний звук ещё есть в воздухе, но уже почти ушёл.
— Как он? — спросила я.
— Андрей?
— Да.
— Он… сложно. Он очень хочет ребёнка. По-настоящему. Я вижу это.
— Это хорошо.
— Нина, ты говоришь это так, как будто тебе правда всё равно.
— Нет, — сказала я. — Мне не всё равно. Но это его жизнь. И твоя.
— А твоя?
Я взяла карандаш, который лежал рядом с блокнотом, и покрутила его в руках. Обычный механический карандаш, с металлическим зажимом. Я держала такие карандаши сколько себя помню. В студенческие годы, потом в первом бюро, где я работала у старого архитектора Степана Борисовича, потом в своём.
— Моя жизнь идёт, — сказала я.
— Я слышала, у тебя новый объект.
— Откуда?
— Андрей сказал.
— А, ну да, — сказала я. — Город маленький.
Она слегка улыбнулась. Первый раз за всё это время.
— Это всегда было твоё любимое выражение.
— Нет, — сказала я. — Это было его.
Она помолчала.
— Точно. Ты права.
Это была маленькая деталь. Но в маленьких деталях и есть то, что нельзя объяснить иначе. Двадцать лет вместе оставляют очень много таких деталей. Выражения, которые перемешиваются. Привычки, которые ты принимаешь за свои. Воспоминания, которые принадлежат двоим и не делятся пополам.
— Ты пришла сюда случайно? — спросила я.
— Нет.
— Знала, что я здесь бываю?
— Марина сказала. Я спросила у неё. — Пауза. — Не обижайся на неё.
— Я не обижаюсь.
— Я попросила её просто сказать, где тебя можно встретить. Она сказала про кофейню. Это было неделю назад. Я несколько дней собиралась.
Я посмотрела на неё. Она сидела напротив, держала свой стакан, смотрела на меня, и я видела, что она действительно собиралась, что это стоило ей чего-то, этот разговор, этот столик у окна, этот летний день в кофейне.
— Зачем? — спросила я.
— Что зачем?
— Зачем тебе было сюда приходить?
Она задумалась. По-настоящему задумалась, не из вежливости, а потому что, кажется, сама не была уверена в ответе.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, потому что ты всё время была частью моей жизни. И мне нужно было увидеть, что ты есть. Что ты живая. Что ты… — она остановилась.
— Что? — спросила я.
— Что тебе не плохо.
Я не ответила сразу. За окном кто-то смеялся, громко и легко, проходящая мимо пара, они шли быстро, держась за руки. Солнце падало в окно наискосок, и на столешнице лежал яркий прямоугольник света.
— Мне не плохо, — сказала я.
— Правда?
— Правда.
Она выдохнула. Медленно, как человек, который долго держал что-то напряжённым.
— Я рада.
Мы снова помолчали. Потом она спросила.
— Ты меня когда-нибудь простишь?
Я смотрела на прямоугольник солнца на столе. Он был очень чётким по краям, что бывает только тогда, когда воздух совсем прозрачный.
— Это неправильный вопрос, Света.
— Почему?
— Потому что прощение это не то, что происходит или не происходит. Это не решение, которое принимают.
— А что это?
— Это то, что уходит. Само. Когда уходит, значит, простила. Когда ещё есть, значит, ещё нет.
— И у тебя?..
— Не знаю. Ещё не знаю.
Она кивнула. И в этом кивке не было просьбы и не было ожидания, только что-то очень простое, что я видела в ней ещё в те времена, когда мы были молодыми и у нас было всё впереди и мы знали об этом и не ценили. Что-то настоящее.
— Твой мальчик, — сказала я. — Как назовёте?
— Ещё не решили. Андрей хочет Николай. Я думаю о Матвее.
— Матвей хорошее имя.
— Ты так думаешь?
— Думаю.
Пауза.
— Нина, можно я тебе иногда буду писать? Не часто. Просто…
— Света, — сказала я. — Я не знаю. Правда не знаю.
— Понятно.
— Это не нет.
— Я понимаю.
Она встала. Медленно, как встают люди, которым тяжело вставать, не по усталости, а по тяжести момента. Взяла сумку. Стакан оставила на столе.
— Спасибо, что выслушала, — сказала она.
— Ты пришла сама.
— Да. Пришла сама. — Она посмотрела на меня ещё раз. — Ты хорошо выглядишь, Нина. По-настоящему.
— Иди, Света.
Она повернулась и пошла к выходу. Я смотрела ей вслед. Дверь кофейни открылась, впустив секунду уличного звука, шум машин, чей-то смех, запах нагретого асфальта, и закрылась.
Я осталась одна за своим столиком.
Прямоугольник солнца на столе сдвинулся чуть-чуть, пока мы разговаривали, и теперь он лежал ровно на моём блокноте, освещая пустую страницу. Я взяла карандаш.
Это была самая обыкновенная страница. Белая, в клетку, с лёгкими следами предыдущих эскизов, которые я стёрла, но которые всё равно угадывались. Я поставила точку. Просто точку, посередине, без смысла, просто чтобы начать.
Потом я закрыла блокнот, допила кофе и встала.
Снаружи был июнь, московский, тёплый, с запахом лип, которые только что начали цвести, и это было именно то, что бывает раз в году и что каждый раз кажется неожиданным. Я надела солнечные очки, взяла сумку и вышла из кофейни.
На улице светило солнце. Бульвар был полон людей. Кто-то шёл быстро, кто-то медленно, кто-то стоял и смотрел в телефон, кто-то кормил голубей у скамейки. Обычная сильная женщина в сером, с блокнотом под мышкой, шла по своей улице в свой обычный день.
Я пошла направо, в сторону бюро.
Липы пахли сильно и сладко, этот запах я помнила с детства, он всегда был для меня запахом чего-то ещё не решённого, чего-то, что ещё только будет. Я шла и не думала ни о чём конкретном, только замечала, как солнце ложится на мостовую, как мальчик лет семи бежит впереди матери и оглядывается на неё, и она машет ему рукой, и он снова смотрит вперёд и бежит.
— Подождите, пожалуйста!
Я обернулась. Молодой человек с папкой в руках, запыхавшийся, в рубашке с закатанными рукавами.
— Вы Нина Сергеевна? Из «Бюро Архитектуры»?
— Да.
— Я звонил вам сегодня утром! Дмитрий Иванович Ларин, меня к вам направили по рекомендации. Хотел просить о встрече, но мне сказали, вы до конца дня заняты, а я случайно вас увидел…
— Случайно, — повторила я.
— Да! — Он улыбнулся. — Я понимаю, что неудобно вот так, прямо на улице. Но у меня проект, и мне очень нужен именно ваш взгляд. Если можно буквально пять минут…
Я посмотрела на него. Молодой, лет тридцати с небольшим, папка явно тяжёлая, полна чертежей или документов, рубашка немного измята, в глазах то выражение, которое я всегда узнавала у людей, которые действительно хотят что-то сделать и не знают ещё, что именно.
— Пять минут, — сказала я. — Идёмте в кофейню.
— Правда? Спасибо огромное!
Мы развернулись и пошли обратно, к «Кофейне у Веры».
Я толкнула дверь.
— А вы давно занимаетесь архитектурой? — спросил он, пока мы шли к столику.
— Двадцать лет, — сказала я.
— Двадцать лет это…
— Это двадцать лет, — сказала я. — Садитесь. Показывайте, что у вас там.
Он раскрыл папку на столе, и я увидела чертежи, ещё неуверенные, первые, но в них было что-то интересное, какая-то идея, которая пока не нашла свою форму.
Солнце в окне стояло высоко. День был длинный.
