— Я не понял, ты что, глухая? Где деньги, я спрашиваю? У тебя же премия на карту упала.
Виктор стоял в дверях кухни, перекрывая свет из коридора. Галина молча помешивала ложкой в кастрюле, не оборачиваясь. Пар поднимался вверх, оседал каплями на форточке, и от этого запаха, тушеной капусты с луком, кухня казалась единственным теплым местом в квартире.
— Сергею срочно нужны пятнадцать тысяч, он вчера бампер снес о столб возле рынка, — продолжал Виктор, повышая голос. — Машину надо в порядок приводить, а то он на работу ездить не сможет.
— Здравствуй, Виктор, — сказала Галина ровно, не поворачиваясь. — Хорошего вечера тебе тоже.
— Ты мне зубы не заговаривай. Я про деньги спрашиваю.
Она наконец обернулась. Ложка стукнула о край кастрюли, звук получился глухим, домашним, привычным. За семь лет этот звук она слышала тысячи раз, вечером, в этой же кухне, с этим же мужчиной в дверях.
— Премия еще не начислена, Виктор. Обещали на следующей неделе.
— Ну так позвони, узнай точно. Сергею машина нужна уже завтра.
— А тебе не кажется, что надо сначала спросить, а не требовать?
Виктор фыркнул, снял куртку и бросил ее на табурет у входа, хотя вешалка была в трех шагах.
— Спросить, попросить, ты мне еще экзамен устрой. Я тебе не чужой, я муж. Раз премия есть, значит, семье пригодится. А Сергей мне не чужой человек, он брат.
— А я тебе кто? — спросила Галина тихо.
— Ты жена. Вот и веди себя как жена, а не как бухгалтер на входе, которая каждую копейку под подпись выдает.
Она отвернулась обратно к плите. Батарея за спиной глухо булькала, где-то в трубах хлюпала вода, и весь этот вечерний гул отопления вдруг показался ей особенно громким, будто квартира сама пыталась заглушить разговор.
Виктор подошел ближе, сел за стол, вытянул ноги в носках.
— Слушай, ну чего ты как неродная. Пятнадцать тысяч это не деньги вообще. У тебя премия почти сорок будет, я узнавал у Ленки из бухгалтерии.
— Ты узнавал про мою премию у чужой женщины?
— Не чужой, а знакомой. И что тут такого. Все же свои люди.
Галина вдруг замерла, ложка застыла в воздухе. Она вспомнила, как в марте отдала Виктору деньги на зимнюю резину для его машины, хотя своей у нее и вовсе не было. Как в мае он взял в долг у нее же на подарок матери, Полине Петровне, а вернул только половину, сказал, забыл. Как каждый раз, когда у нее появлялись хоть какие-то деньги, находился повод, почему они нужны кому-то другому.
— Витя, я устала, — сказала она. — Приходи в себя. Я после смены, спина болит так, что стоять тяжело.
— Спина у нее болит, — передразнил он, кривляясь. — Можно подумать, ты одна работаешь. Все работают, и ничего, не жалуются.
— Я и не жалуюсь. Я говорю тебе, что устала обсуждать деньги на кухне.
Он встал, подошел к вешалке в коридоре, зачем то долго смотрел на ее сапоги, стоящие у двери, старые, коричневые, с потертым носком и трещиной сбоку, из которой торчала серая подкладка.
— Слушай, а ты в этих сапогах еще собираешься ходить? — спросил он с усмешкой, вернувшись в кухню. — Смотри, дырка уже. Скоро вода будет заливаться, ты у меня как Золушка, только наоборот, с каждым годом хуже одета.
Он засмеялся, довольный своей шуткой, и посмотрел на нее, ожидая, что она тоже улыбнется.
Галина молчала. В груди что-то тяжело сдвинулось, будто внутри повернули какую то деталь на резьбе, слишком туго, слишком резко.
— Мне как раз премию нужно на сапоги, — сказала она спокойно. — Я в «Северный шаг» ходила на прошлой неделе, там как раз хорошие, на меху, качественные. Не на один сезон.
— Ты серьезно? — Виктор перестал улыбаться. — У Сергея человек без машины останется, а ты про сапоги мне рассказываешь?
— Я про свои ноги рассказываю, Виктор. Мои ноги мерзнут восемь месяцев в году.
— Да ладно тебе, обойдешься еще сезон в этих. Не сахарная, не растаешь. А вот Сергею без машины совсем плохо, у него ребенок, ему на работу ездить надо.
— У Сергея всегда что то происходит, — сказала Галина. — То бампер, то штраф, то опять бампер. Может, ему пора медленнее ездить, а не быстрее машины менять.
— Ты на моего брата не наговаривай.
— Я не наговариваю. Я констатирую факт.
Он навис над столом, оперся ладонями, наклонился к ней.
— Значит так. Ты завтра снимаешь деньги, отдаешь Сергею. А про сапоги забудь, до весны в этих проходишь, потом решим. Это не обсуждается.
Галина выключила плиту, отставила кастрюлю в сторону. Руки у нее слегка дрожали, но голос остался ровным.
— Это моя премия, Виктор. Я решаю, куда она пойдет.
— Твоя премия, моя премия, у нас семья, ты не забыла? Все общее.
— Общее, только почему то все время в одну сторону, — сказала она тихо, но твердо. — К тебе, к Сергею, к твоей маме. А в мою сторону почему то никогда.
Он выпрямился, лицо у него стало жестким, губы поджались.
— Ты чего это удумала? Права качать начала? Смотри, за такие разговоры и вылететь можно. Квартира то материна, если что.
Галина посмотрела на него долго, внимательно, будто впервые за семь лет разглядывала его лицо целиком. Морщины у глаз, седину на висках, привычную усмешку, которая когда то казалась ей уверенностью, а теперь выглядела просто высокомерием.
— Спокойной ночи, Виктор, — сказала она и вышла из кухни.
Он что то еще кричал вслед, про неблагодарность, про то, что без него она никто, но Галина уже закрыла дверь спальни и легла, прижав подушку к пояснице. Спина ныла, как обычно, тупой тяжелой болью, начинающейся где то в районе поясничных позвонков и расходящейся вверх, к лопаткам. Она проработала на заводе двадцать восемь лет, из них последние пятнадцать, инженером технологом, и спина эта была не просто усталостью, это была цена каждого отработанного дня, каждой сверхурочной смены, каждого раза, когда она наклонялась над чертежами и станками, забывая про себя.
В темноте она думала не про Сергея и не про машину. Она думала про сапоги.
Как в прошлую субботу зашла в магазин, случайно, просто мимо проходила. Там, на витрине, стояли высокие, темно коричневые, на плотной меховой подкладке, с рифленой подошвой, которая не скользит на льду. Она примерила, продавщица, молодая девушка, сказала, что размер идеальный, и что зимой в них тепло даже в минус тридцать.
Галина посмотрела на ценник, вздохнула и сказала, что подумает.
Она и думала. Всю неделю думала.
Утром Виктор вел себя так, будто вчерашнего разговора не было. Ел яичницу, читал новости в телефоне, что то бурчал про погоду и про пробки.
Галина молча собралась на работу. Пальто, шарф, старые сапоги, в которых уже начинала протекать вода при первом же снеге. Носок она подложила газетой, чтобы не так мокро было, но это, конечно, не спасало.
— Ты деньги сняла? — спросил Виктор, не отрываясь от телефона.
— Премию еще не начислили, я же говорила.
— Ну как начислят, сразу сними. Сергей ждет.
— Хорошо, — сказала она, и слово это далось ей странно легко, потому что она уже знала, что говорит неправду, но пока не понимала, зачем.
На заводе было привычно шумно. Гудели станки, пахло машинным маслом и металлической стружкой, где то в цеху стучал пресс, ровно, размеренно, как большое механическое сердце. Галина прошла к своему кабинету, включила компьютер, разложила чертежи.
Начальник цеха, Алексей Петрович, мужчина пятидесяти восьми лет с седой щетиной и вечно усталыми глазами, заглянул к ней около полудня.
— Галина Сергеевна, вы как? Премию видели уже?
— Нет еще, Алексей Петрович. Обещали на следующей неделе.
— Да я уже подписал, должны сегодня деньги упасть. Хорошая премия у вас вышла, за квартал план перевыполнили, вы там переработок много сделали.
Галина кивнула, почувствовав, как что то теплое и тяжелое одновременно поднимается в груди. Переработки. Она знала цену этим переработкам лучше кого либо. Знала, как это, оставаться после смены, когда все уже разошлись, знала запах остывающего цеха вечером, гул одинокого станка, который она сама включала, чтобы доделать деталь.
— Спасибо, Алексей Петрович.
— Вам спасибо, вы у нас надежный человек. На вас можно положиться.
Он ушел, а Галина еще долго сидела, глядя в окно на серое небо и на снег, который начинал падать, медленно, лениво, оседая на подоконнике мокрыми хлопьями.
Вечером, когда премия действительно упала на карту, Галина увидела сумму и почувствовала, как внутри что то замерло, будто механизм остановился на долю секунды перед новым движением.
Сорок три тысячи двести рублей.
Она смотрела на цифры и думала не про Сергея, не про его бампер, не про упреки Виктора. Она думала про сапоги. Про то, как за двадцать восемь лет работы она ни разу не купила себе что то просто потому, что хочется. Всегда были причины подождать. Сначала маленькая дочь, теперь уже взрослая, живет в другом городе, звонит редко. Потом ремонт в квартире Виктора, хотя квартира на его мать оформлена. Потом машина Сергея, потом еще что то, всегда находилось что то более важное.
Домой она вернулась поздно, задержавшись на смене специально, чтобы не столкнуться с Виктором сразу после работы. В квартире пахло жареной картошкой, Виктор готовил себе ужин, гремел сковородками.
— Ну что, деньги пришли? — спросил он, не поворачиваясь.
— Пришли, — сказала Галина.
— Сняла?
— Нет.
Он резко обернулся, сковорода в руках чуть покачнулась, картошка зашипела громче, и легкий запах гари потянулся по кухне.
— Как нет? Я же тебе говорил, Сергею нужны деньги.
— Виктор, я решила купить себе сапоги.
Он смотрел на нее так, будто она сказала что то на непонятном языке.
— Сапоги? Ты издеваешься? У человека машина не на ходу, а ты про сапоги мне тут.
— Мои ноги мерзнут каждую зиму, Виктор. Я двадцать восемь лет хожу на работу пешком, потому что своей машины у меня нет. И каждую зиму я терплю, потому что все время находятся более важные вещи.
— Ну ты сравнила, сапоги и машина.
— Я ничего не сравниваю. Я говорю, что впервые за долгое время куплю что то для себя.
Виктор выключил конфорку, подошел ближе, встал так, что заслонил собой весь свет из окна.
— Слушай сюда. Ты сейчас берешь телефон, звонишь Сергею, говоришь, что деньги завтра будут. Или ты забыла, чья это квартира? Мать в любой момент может решить, что жить тут будет кто то другой.
Галина почувствовала, как внутри стало очень тихо. Не пусто, а именно тихо, как бывает в цеху перед началом смены, когда станки еще выключены и слышен только гул далеких труб.
— Ты мне угрожаешь выселением из за сапог? — спросила она.
— Я не угрожаю, я напоминаю, — сказал он, повышая голос. — Ты без меня кто? Ты никто. Кому ты нужна в пятьдесят два года, с твоей спиной больной, с твоим заводом этим. Я тебя кормлю, пою, крышу над головой держу, а ты мне тут условия ставишь из за каких то сапог.
Галина стояла молча. Слова его падали как капли с крана, размеренно, привычно, но в этот раз каждая капля отзывалась в ней не болью, а странной ясностью.
Она вспомнила производственный термин, который каждый день использовала на работе, предел текучести. Это точка, после которой металл перестает возвращаться в исходную форму, даже если снять нагрузку. Деформация становится необратимой.
Она стояла на кухне и думала, что у людей, наверное, тоже есть свой предел текучести. И что она, кажется, только что его прошла.
— Витя, — сказала она очень тихо. — Ты сейчас сказал мне, что я никто.
— Ну не в том смысле, — пробормотал он, чуть смущаясь под ее взглядом. — Я в смысле, что без меня тебе тяжело будет.
— Нет, — сказала она. — Ты сказал именно то, что сказал.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив его стоять с недожаренной картошкой, которая уже начинала подгорать, наполняя квартиру резким запахом.
В спальне она достала из шкафа старый чемодан, тот самый, с которым когда то ездила в санаторий от завода, много лет назад. Открыла его, провела рукой по потертой подкладке, вдохнула запах старой ткани и пыли.
Из ящика комода она достала папку с документами, паспорт, трудовую книжку, медицинский полис. Потом маленькую бархатную коробочку. Внутри, на выцветшей ткани, лежали сережки. Бабушкины, тонкие, с небольшими темными камнями, потертым золотом, старой пробы.
Бабушка носила их каждый праздник, а перед смертью отдала маленькой Галине, сказала, это на будущее, чтобы помнить, что ты не одна на этом свете, даже если рядом никого не окажется.
Галина закрыла коробочку и положила ее в чемодан рядом с документами.
Из шкафа она достала теплый свитер, пару смен белья, зимнюю шапку. Больше ничего брать не стала. Ни украшений, подаренных Виктором, ни его подарков, ни общих фотографий.
Из кухни доносился запах гари сильнее, видимо, картошка все таки сгорела, но Виктор, кажется, даже не заметил, продолжая что то бормотать себе под нос про неблагодарных женщин и про то, что все ему что то должны.
Галина вышла в коридор с чемоданом. Виктор увидел ее и застыл на пороге кухни.
— Ты куда это собралась? — спросил он, и в голосе у него впервые за вечер прозвучало что то похожее на растерянность.
— Ухожу, — сказала она спокойно.
— Куда ты пойдешь? На улице холодно, у тебя же ни жилья своего нет, ни денег особо.
— У меня есть премия, Виктор. Сорок три тысячи. Помнишь?
Он стоял молча, глядя на нее, будто впервые видел.
— Ты серьезно из за каких то сапог уходишь?
— Не из за сапог, — сказала Галина, надевая пальто. — Из за того, что ты назвал меня никем. Из за того, что все эти семь лет я была для тебя удобной, но не важной.
— Я не то имел в виду, — сказал он, но голос его звучал уже без прежней уверенности.
— Может быть, — согласилась она. — Но я услышала именно это.
Она подошла к вешалке, где стояли ее старые сапоги с трещиной сбоку. Посмотрела на них долгим взглядом, потом надела, застегнула молнию до конца, хотя знала, что она застревает на середине.
— Полине Петровне привет передай, — сказала она, взяв чемодан. — Скажи, что я освободила квартиру, как она, наверное, давно мечтала.
— Галь, ты чего, подожди, — Виктор шагнул к ней, но она уже открыла входную дверь.
— Пять дней, Виктор. Через пять дней вернешься, куда ты денешься, — крикнул он вслед, уже громче, с прежней уверенностью в голосе. — Кому ты вообще нужна, кроме меня.
Галина вышла на лестничную площадку, закрыла за собой дверь, и звук замка щелкнул неожиданно тихо, почти незаметно, будто закрывалась не дверь квартиры, а что то гораздо большее.
На улице действительно было холодно. Ноябрьский ветер резко бил в лицо, снег уже покрыл тротуары тонким серым слоем, фонари светили тускло, желтым мутным светом.
Галина стояла на крыльце дома, держа чемодан в одной руке, а другой придерживая воротник пальто.
Ноги в старых сапогах моментально начали мерзнуть, влага уже проникала через трещину, но внутри, как ни странно, было спокойно. Не пусто и не страшно, а именно спокойно, как бывает после долгой смены, когда наконец выключаешь станок, и наступает тишина.
Она достала телефон, посмотрела на экран, где высвечивалось три пропущенных звонка от Виктора, хотя прошло всего минуты две с момента, как она вышла из квартиры.
Она отключила телефон полностью, зажала кнопку и подождала, пока экран погаснет.
Потом медленно пошла вниз по улице, к остановке, где ходил автобус в центр города.
В автобусе было тепло и почти пусто, только пожилая пара сидела впереди, обсуждая, что цены на молоко опять выросли. Галина села у окна, поставила чемодан рядом, положила руки на колени и смотрела, как мимо проплывают освещенные окна домов.
Она ехала не к подруге, хотя могла бы. Ехала не к дочери, хотя дочь наверняка бы приняла ее, но потом пришлось бы объяснять, оправдываться, слушать сочувствие, которое иногда тяжелее любых упреков.
Она ехала в центр города, где на углу проспекта и Садовой улицы располагался небольшой магазин обуви под названием «Северный шаг».
Автобус остановился, Галина вышла, чувствуя, как холодный воздух снова обжигает лицо. Магазин еще работал, в витрине горел свет, и те самые сапоги, темно коричневые, на меху, все еще стояли на подставке.
Она толкнула дверь, звякнул колокольчик, и в лицо ей ударило теплом, пахнущим кожей и обувным клеем.
— Здравствуйте, — сказала молодая продавщица, та же самая, что была на прошлой неделе. — О, вы вернулись, я помню вас. Хотите примерить еще раз?
— Хочу купить, — сказала Галина.
Продавщица радостно засуетилась, достала коробку нужного размера, помогла присесть на низкий пуфик у примерочной.
Галина сняла старые сапоги, поставила их рядом, и на мгновение задержала взгляд на этой паре, потертой, с трещиной, промокшей насквозь. Столько лет они служили ей верой и правдой, хотя, по сути, это была не самая лучшая метафора для жизни, которую она вела.
Новые сапоги оказались мягкими внутри, теплыми, будто она сразу почувствовала, как ноги перестают мерзнуть.
— Ну как? — спросила продавщица.
— Идеально, — сказала Галина, и в этом слове было что то большее, чем просто оценка обуви.
— Будете старые забирать или выбросим?
Галина посмотрела на старые сапоги еще раз.
— Выбросьте, — сказала она.
Продавщица кивнула и убрала их куда то за прилавок.
Галина расплатилась, глядя, как терминал печатает чек. Сумма была почти вся ее премия, оставалось совсем немного, но она не чувствовала сожаления. Наоборот, внутри было ощущение, будто она наконец выполнила какое то давно назревшее обязательство перед самой собой.
— Хорошего вечера, — сказала продавщица, провожая ее до двери.
— И вам, — ответила Галина, выходя на улицу уже в новых сапогах.
Снег скрипел под подошвой иначе, увереннее, ноги не чувствовали холода сквозь толстую подкладку.
Она достала телефон, включила его снова, только чтобы найти номер агентства недвижимости, который когда то видела на объявлении возле остановки. «Уют Сервис», сдача квартир и студий посуточно и на длительный срок.
Телефон зазвонил уже через минуту после включения, три раза подряд, и на экране высветилось имя, Полина Петровна. Галина посмотрела на звонок долгим взглядом и просто отклонила его.
Она набрала номер агентства.
— Алло, «Уют Сервис», слушаю вас, — ответил приятный женский голос.
— Здравствуйте, мне нужна небольшая студия, срочно, на сегодня, если возможно.
— Район какой предпочитаете?
— Любой, главное чтобы недалеко от центра и от завода на Индустриальной.
— Есть вариант на Комсомольской, небольшая студия, восемнадцать метров, но чистая, с новым ремонтом. Двенадцать тысяч в месяц, если сразу заселяетесь, могу скинуть тысячу за срочность.
— Беру, — сказала Галина.
Через час она уже стояла у подъезда пятиэтажного дома на Комсомольской улице, где ее встретила менеджер агентства, женщина средних лет в теплом пуховике, с ключами в руках.
— Вот ваша студия, — сказала она, открывая дверь на третьем этаже. — Тут все компактно, но уютно, диван раскладной, кухня отдельная зона, санузел совмещенный, но чистый.
Галина вошла внутрь. Комната была маленькой, но действительно уютной, светлые обои, небольшой диван у окна, кухонный уголок с плитой и холодильником, аккуратная ванная комната.
— Вот договор, если хотите, можем оформить прямо сейчас, — сказала менеджер.
Галина подписала бумаги, отдала деньги за первый месяц, взяла ключи.
Когда менеджер ушла, Галина осталась одна в этой маленькой чужой квартире, где еще пахло свежей краской и новым линолеумом.
Она поставила чемодан у дивана, сняла пальто, повесила на крючок у двери, разулась, аккуратно поставив новые сапоги рядом со входом.
На кухне нашелся чайник, старый, но рабочий. Галина налила воды, включила плиту, дождалась, пока чайник закипит.
В шкафчике оказалась пачка чая, оставленная предыдущими жильцами, обычный черный чай без изысков. Галина заварила себе чашку, села на диван, поджав под себя ноги, и обхватила кружку ладонями, чувствуя тепло.
За окном шел снег, медленно, спокойно, оседая на карнизе и на ветках дерева во дворе.
Телефон снова зазвонил, на этот раз с незнакомого номера, но Галина уже знала, что это может быть Виктор, звонящий с чужого телефона, или его мать, или, может быть, Сергей, которому не терпелось узнать, где деньги.
Она отключила телефон полностью и положила его на подоконник.
Тишина в комнате была особенная, не давящая, а какая то освобождающая. Не было привычного гула телевизора из соседней комнаты, не было шагов Виктора по коридору, не было запаха его сигарет на балконе, хотя нет, он не курил, но у него была своя привычка греметь ключами, бросая их на стол каждый вечер, и этот звук почему то всегда раздражал Галину больше остального.
Здесь не было ничего этого. Только тишина, тепло от батареи под окном, и запах чая.
Галина допила чай, поставила кружку в раковину, разложила диван. Простыни в шкафу нашлись новые, еще в упаковке, видимо, агентство заботилось о таких мелочах.
Она легла, укрылась одеялом, и впервые за много месяцев почувствовала, как спина медленно расслабляется. Не сразу, постепенно, будто мышцы наконец получили разрешение отпустить накопленное напряжение.
Она лежала в темноте, глядя в потолок, где отражался слабый свет уличного фонаря через занавеску, и думала не о Викторе, не о его угрозах, не о квартире, которая осталась в прошлом.
Она думала о заводе. О чертежах, которые нужно доделать завтра. О станках, которые гудят ровно и предсказуемо, в отличие от людей.
Мысль о квартире все же вернулась, ненадолго. Что будет с вещами, оставшимися там. Вернется ли она хотя бы за одеждой. Что скажет Полина Петровна, узнав правду, а не ту версию, которую наверняка расскажет ей сын.
Но эти мысли не тревожили так, как могли бы раньше. Они просто существовали, как факты, требующие решения в будущем, но не сейчас.
Сейчас была только тишина, тепло одеяла и ощущение, что впервые за долгое время она сама решает, где ей быть.
Она уснула быстро, крепче, чем спала последние несколько лет.
Утром её разбудил будильник в семь часов, привычное время для сборов на смену. Несколько секунд она не понимала, где находится, глядя на незнакомый потолок, на светлые обои, на маленькую кухню в углу комнаты.
Потом вспомнила все, и странное чувство спокойствия снова разлилось внутри.
Она встала, размяла спину, чувствуя, что боль стала заметно тише, чем обычно по утрам. Заварила чай, сделала бутерброд из того, что нашла в холодильнике, оставленном предыдущими жильцами, немного масла и сыра.
Включила телефон. Экран засветился десятками уведомлений, пропущенные звонки от Виктора, от Полины Петровны, несколько сообщений от Сергея с вопросом, куда пропали деньги.
Она прочитала сообщения, не отвечая, и уже собиралась одеваться на работу, когда телефон зазвонил снова.
На экране высветилось имя, Алексей Петрович.
Галина немного удивилась, обычно начальник цеха звонил только по рабочим вопросам, и то редко, предпочитая решать все на месте.
Она подняла трубку.
— Алло, Галина Сергеевна? — раздался знакомый усталый голос.
— Да, Алексей Петрович, слушаю вас.
— Извините, что рано звоню, тут такое дело. Мне вчера вечером звонил ваш муж, сказал, что вы заболели, попросил узнать, выйдете ли вы сегодня на смену.
Галина на мгновение замолчала, глядя в окно, где утреннее небо было серым, но снег уже перестал идти.
— Виктор мне не муж больше, Алексей Петрович, — сказала она спокойно. — И я не болею.
На том конце повисла короткая пауза.
— Простите, не знал подробностей. Так вы выйдете сегодня?
Галина посмотрела на новые сапоги, стоящие у двери, аккуратные, теплые, купленные на ее собственные деньги, за ее собственный труд.
— Выйду, Алексей Петрович, — сказала она. — Но теперь только на своих условиях.
— В каком смысле, простите? — спросил он, немного растерявшись.
— В прямом, — ответила Галина, и в голосе ее прозвучала спокойная уверенность, какой не было уже очень давно. — Я приду вовремя, сделаю свою работу хорошо, как всегда. Но домой я пойду туда, куда решу сама. И премию буду тратить так, как считаю нужным.
Алексей Петрович на другом конце линии помолчал немного, потом произнес, уже с явным уважением в голосе.
— Ну что ж, договорились, Галина Сергеевна. Жду вас в цеху к восьми.
— Буду, — сказала она и положила трубку.
За окном по прежнему было серо, ноябрьское небо не спешило проясняться, но Галина стояла у окна своей маленькой студии, в новых теплых сапогах, и чувствовала, что впереди у нее целый рабочий день, целая неизвестность, но эта неизвестность больше не пугала ее так, как могла бы еще вчера.
