«У меня только 300 рублей», — прошептала девочка, протягивая их за котенка

Тимофей Савельич сперва не понял, что это говорят ему. Он стоял с краю ряда, переминаясь в стоптанных ботинках, потому что мороз в то утро забирал как следует, а за пазухой, под ватником, шевелилось и тыкалось в рубаху живое.

Котёнок. Серый, дымчатый, тощий, с одним глазом, слипшимся от болезни, и хвостом, загнутым крючком, как вопросительный знак. На картонке, прислонённой к ящику из-под яблок, он вывел химическим карандашом: «Котёнок. 1000 руб.» А ниже, помельче: «Только в добрые руки».

– У меня только триста рублей, – прошептала девочка и протянула ладонь, в которой лежало всё её богатство: две сотенные бумажки, сложенные вчетверо, одна мятая полусотня и горсть мелочи, нагретая в кулаке.

Девочке было лет девять. Куртка на вырост, рукава подвёрнуты вдвое, шапка с помпоном съехала на лоб, нос красный, и она то и дело шмыгала им, не вынимая руки из-под котёнка, который, видно, давно занимал все её мысли. Глаза серые, строгие. Шептала она не оттого, что робела, а чтоб соседи по ряду не услышали, как мало.

– Дочка, – сказал Тимофей Савельич, и голос у него вышел хриплый от холода. – Цена-то написана. Тысяча.

– Я читала. Я умею читать. – Она помолчала и добавила совсем тихо: – У меня триста. Больше не накопила.

– А чего копила-то?

– Маме на варежки. У неё руки трескаются, она на рынке с шапками стоит, а перчатки не греют. Сегодня День матери, – девочка поморщилась, потому что сама понимала, как это звучит. – А потом я его увидела. И вот.

Тимофей Савельич посмотрел поверх её головы на серое небо и вздохнул так, что пар повис перед лицом облачком.

Жил он в Выселках, в восьми дворах, из которых зимой дымили четыре. Жена, Валентина, умерла семь лет назад, тихо, в больнице. Сын уехал на Север, в Сургут, звонил на Пасху и на Новый год, присылал по две тысячи на день рождения и считал это достаточным.

Тимофей Савельич не обижался. Он вообще был человек негромкий: сорок лет проработал конюхом в колхозе, потом сторожем при той самой конюшне, когда колхоз развалился, а лошадей раздали. Привык жить с тишиной.

Кошка пришла к нему сама, три года назад, в мартовскую слякоть. Села на крыльце, тощая, мокрая, с торчащими лопатками, и смотрела так, будто спрашивала разрешения. Он вынес ей миску, она съела, поблагодарила взглядом и осталась. Назвал Мусей, потому что другие имена к ней не липли. Жила в доме тихо, мышей давила исправно, на колени не лезла, но по вечерам, когда он включал телевизор, садилась рядом на лавку, и от этого дом переставал быть пустым.

В октябре она окотилась в сенях, на ватнике, шесть котят, один другого меньше. А на третий день Муся вдруг перестала есть, а на пятый ушла в угол, легла на бок и больше не поднялась. Тимофей Савельич вызвал ветеринара из райцентра, но тот приехал только к вечеру и развёл руками: воспаление, поздно. Кошка умерла утром, глядя на него, как тогда на крыльце.

Шестерых котят он выпаивал сам. Бегал к бабе Дусе, соседке, за козьим молоком, кипятил, остужал, набирал в пипетку, которую нашёл в Валентининой аптечке, и кормил по часам, как положено, ночью тоже. Сон у него стал рваный, как рыбацкая сеть.

Двое умерли на второй неделе. Остальных вытянул. Троих раздал на второй месяц: двоих баба Дуся пристроила на ферму, одного взял сосед Колька, одного племянник жены. Остался последний, самый слабый, с гнойным глазом и кривым хвостом. Его никто не хотел. «Брак», – сказал Колька, не обидно, просто так, как говорят про кривой горшок. «Ты с ним намучаешься, Савельич».

«У меня только 300 рублей», — прошептала девочка, протягивая их за котенка

А Тимофей Савельич уже намучился. И привык. И каждое утро, когда котёнок вскарабкивался по его штанине на колени и засыпал, свернувшись в комок размером с кулак, у старика что-то сжималось под ложечкой, и он говорил в пустую кухню:

– Ну что ты вцепился? Я же старый. Я помру, и ты куда?

В воскресенье он взял ящик, картонку, запихнул котёнка за пазуху и поехал в Борки, на рынок. Тысячу написал не из жадности. Он прикинул, что за тысячу такого заморыша никто не купит, и можно будет с чистой совестью привезти его обратно. А если вдруг купят, значит, человек серьёзный, не станет за тысячу зря брать, а потом выкидывать. Дорогое не выбрасывают. Это Тимофей Савельич знал точно: чего стоит денег, о том и заботятся.

Хитрость у него вышла простая, но надёжная. Вот только к такому он не подготовился.

– Триста, – повторил он. – А если я скажу, что мало?

– Я знаю, что мало. – Девочка смотрела прямо, без слёз, только губы у неё побелели. – Я не обману. Я потом остальное привезу. По десять рублей в неделю. Это семьдесят недель. Я посчитала. У меня школьные обеды бывают, там сдача остаётся…

– Это ты что ж, сдачу с обедов копила?

– С сентября. Мама даёт мне деньги на сладости, а я ем бесплатный обед в школе.

Тимофей Савельич молчал. Он смотрел на мелочь в её ладони, на красные с мороза пальцы, на заусенцы вокруг ногтей, и перед глазами у него почему-то встала Валентина, вернее, её руки, тоже трескавшиеся каждую зиму, пока она мыла в школе полы.

– А звать тебя как?

– Настя.

– А живёшь где?

– В Борках, на Заводской. Мы с мамой в комнате живём, у тёти Зины. Мама вон там стоит, – она мотнула головой вдоль ряда. – С шапками. Она не знает, что я здесь. Она думает, я у бабушки Томы. Только бабушка Тома болеет, и я…

– Не ври, – мягко сказал Тимофей Савельич.

– Я не вру, – Настя шмыгнула носом. – Я просто сказала не всё.

Старик чуть не рассмеялся. Он достал из-за пазухи котёнка, и тот, почуяв холод, мяукнул тоненько, надрывно, как скрипнула калитка. Настя протянула обе руки, и не за деньги, не за торговлю, а так, как берут ребёнка. Прижала к груди, закрыла веки и замерла.

– Он дрожит, – сказала она едва слышно. – Ему холодно.

– Ему всегда холодно. Он слабый, – Тимофей Савельич откашлялся. – Глаз у него болит, видишь? Я закапывал, но без толку. Надо к врачу, а врач денег стоит. Хвост кривой. Ест плохо. Тебе, дочка, лучше другого поискать, здоровенького.

– Другого мне не надо.

– Почему?

Настя открыла глаза. Они были ясные, совсем не детские.

– Потому что другого возьмут. А этого не возьмёт никто.

У Тимофея Савельича в груди стало горячо и тесно. Он вспомнил свои слова: «Дорогое не выбрасывают». И подумал, что вот стоит перед ним человек ростом с табурет, у которого цена на всё его добро триста рублей, и этот человек только что объяснил ему про цену лучше, чем он сам.

– Давай деньги, – сказал он.

Настя вздрогнула.

– Все? А остальное…

– Остальное не надо. Триста берём. Дорого, но берём. – Он протянул ладонь, большую, жёсткую, с чёрными от земли бороздками, и Настя, помедлив, высыпала в неё всё: бумажки, полусотню, медяки. Мелочь была тёплая.

– А можно… – начала она.

– Нельзя, – отрезал старик. – Договор такой: ты мне за него заплатила, он твой. Но слушай внимательно. Кормить его надо пять раз в день, маленькими порциями, потому что желудок у него с напёрсток. Глаз промывать тёплым чаем, без заварки, раз в три часа. Спать он должен в тепле, возле тебя, а не в коридоре, понятно? И чтоб не пугала его, не хватала за хвост, не…

– Я знаю, – перебила Настя. – Я всё знаю. У меня кот в прошлом году был. Его машина… А я теперь знаю.

Тимофей Савельич замолчал. Он положил деньги в карман, не пересчитывая, и в это самое время от ряда с шапками донёсся голос, тонкий и громкий, такой, каким зовут потерявшегося ребёнка:

– Настя! Настя, ты где?! Настя!

Галина Андреевна подбежала, запыхавшись, в расстёгнутом пуховике и в одной перчатке: вторую она, видимо, потеряла по дороге. Ей было тридцать четыре, но лицо казалось старше, как бывает у людей, которые давно спят меньше, чем надо. Волосы стянуты резинкой, под глазами тёмные круги, а руки красные, потрескавшиеся, с распухшими суставами, в точности как рассказывала дочь.

Она схватила Настю за плечо, развернула к себе и тут увидела, что у неё в руках.

– Это что? – спросила Галина Андреевна, и голос её упал до шёпота, страшнее крика. – Настя. Это что у тебя?

– Котёнок, мам.

– Я вижу, что котёнок. Откуда?

– Я купила, – Настя прижала его крепче. – У дяди. За триста рублей.

– За какие триста рублей? У тебя откуда триста рублей?

Настя опустила голову. Помпон на шапке свесился ей на нос.

Галина Андреевна подняла глаза на Тимофея Савельича. Она не кричала, не бранилась, но смотрела так, как смотрят на человека, которого застали за кражей. Он выдержал взгляд, хотя ему было неловко, как будто он и вправду что-то украл.

– Вы ребёнку животное продали?

– Продал.

– Вы не подумали, что у девочки родители есть? Что ей девять лет? Вам вообще не стыдно? Подсовываете ей, больного, да ещё деньги берёте! Я вижу, что он больной! У него глаз гнойный!

– Мама, не кричи на него! – Настя вскинула голову. – Он честно сказал! Он про глаз сказал, и про хвост, и про всё, и сказал, что мне другого лучше!

– Другого! – Галина Андреевна всплеснула руками. – Мы в комнате живём, Настя! В чужой комнате! Нам тётя Зина разрешила пожить, а про зверей в договоре отдельно написано. Ты хоть знаешь, что она сказала на прошлой неделе про соседскую собаку? «Ещё раз залает, и всех вон». Куда мы его? В коридор? В ящик из-под обуви? Он за неделю простудится, а у меня денег на врача нет! У меня на шапки выручки за день семьсот рублей, и те на хлеб!

Настя молчала. Она не плакала, только лицо у неё становилось всё каменнее, и котёнок у неё в руках затих, словно тоже слушал.

– Ты мне сказала, что к бабушке едешь, – не унималась Галина Андреевна. – Я не нашла тебя у бабушки. Я звонила. Я бегала по базару, я думала… – у неё сорвалось. – Я чёрт знает что думала. Ты понимаешь, что у меня ты одна?

Тимофей Савельич кашлянул.

– Хозяйка, – сказал он негромко. – Давайте я деньги верну. Триста рублей, берите. Продал по недоразумению, не знал, что дитя без спросу. Забирайте.

Он полез в карман. Рука его почему-то оказалась тяжёлая и непослушная.

Настя подняла лицо. Оно было совсем белое.

– Дядя, не надо, – прошептала она. – Мы же договорились.

– Настенька…

– Вы сказали, что он мой. Вы же сами сказали.

Старик остановился с зажатыми в кулаке деньгами. Вокруг, на соседних лотках, замолчали. Торговка носками с ближнего ряда, толстая тётка в ушанке, приоткрыла рот. Мужик с мешком репы перестал считать мелочь. Мороз гудел в проводах. Галина Андреевна прикрыла глаза рукой и стояла так, согнувшись, как под ношей.

– Пойдёмте, – сказал Тимофей Савельич вдруг. – Пойдёмте на остановку, поговорим. Тут нехорошо, народ смотрит.

На автобусной остановке, под навесом из рифлёного железа, дуло со всех сторон. Они сели на ледяную лавку втроём: Галина Андреевна с краю, потом Настя с котёнком за пазухой, и дальше старик с картонкой на коленях. Автобус до Выселок ходил два раза в день, ближайший только в два, так что время было.

– Давайте я вам расскажу, как оно всё, – сказал Тимофей Савельич, глядя на дорогу. – А вы потом решайте. Хоть деньги берите, хоть в милицию заявляйте, мне всё одно.

И рассказал. Про Мусю, про сени, про пипетку. Про то, как шесть недель не спал по-человечески, как выпаивал, как двое не выжили, а этот выжил. Про Кольку, сказавшего «брак». Про тысячу, написанную для защиты. Рассказывал просто, без жалости к себе, как обсуждают погоду, и только в одном месте голос его дрогнул, там, где он сказал: «Я помру, и он куда?»

Галина Андреевна слушала, опустив голову. Руки её в одной перчатке лежали на коленях, красные, неловкие. Когда он замолчал, она долго сидела молча, потом спросила:

– Он вам для чего нужен был? Чтоб деньги получить?

– Нет. Чтоб в хорошие руки.

– А тысяча?

– Тысяча – чтоб не подошёл кто попало. – Старик чуть улыбнулся одним углом рта. – Хитрость моя оказалась с дырой. Не учёл, что бывает триста рублей, которые дороже тысячи.

Настя сидела, вжавшись в мать плечом, и глядела на дорогу сухими глазами.

– Мам, – сказала она наконец, очень тихо. – Я не хотела обманывать. Я не знала, как сказать. Я варежки хотела… я правда варежки. А потом… Он же никому не нужен. Совсем.

Тимофей Савельич вздохнул и потёр лицо ладонями.

– Значит, так. Я тут думал, пока вы разговаривали. Есть у меня предложение. Я, конечно, понимаю, что оно странное, вы меня первый раз видите. Но вы послушайте.

Он повернулся к Галине Андреевне.

– Деньги ваша дочь мне отдала, договор состоялся. Котёнок её. Я это при всех сказал, и от слов своих не отступаюсь, потому что я по слову живу. Но жить ему в комнате нельзя, вы правы. Да и ухаживать за ним надо, глаз лечить, поить с пипетки, сейчас не кормёжка нужна, а присмотр. Так пусть он у меня поживёт. Пока вы не устроитесь. На постое. Он у меня всё равно привык. Я его никому не отдам, я ж его за пазухой возил. А хозяйка пусть приезжает. Хоть каждую субботу, хоть как сможет. Автобус у нас ходит, билет тридцать восемь рублей, я ей из тех же денег возвращать буду, будто за квартирные.

– Какие квартирные? – растерялась Галина Андреевна.

– Ну, я же кота на постое держу. Должен платить хозяйке. Это по закону.

Он сказал это совершенно серьёзно, и Настя вдруг прыснула. Рассмеялась тоненько, неловко, и на глазах у неё наконец выступили слёзы. Галина Андреевна подняла голову и тоже, неожиданно для себя, засмеялась, хотя горло у неё сжало.

– Вы с ума сошли, – сказала она. – Вы чужому ребёнку кота отдадите и ещё платить будете?

– А что тут такого. Он и так мой. Просто теперь у него два хозяина. Это даже надёжней.

Они ещё посидели. Ветер выл в навесе. Настя достала из-за пазухи котёнка, и тот высунул кривую мордочку, чихнул и сердито уставился единственным здоровым глазом на старика.

– Как назовёшь? – спросил тот.

– Тришка, – ответила Настя, не задумываясь. – Он же за триста. Три-ста. Значит, Тришка.

– Ну, – сказал Тимофей Савельич. – Лучшего имени для него не придумать.

Автобус на Выселки приехал в два. Галине Андреевне надо было возвращаться к лотку, за которым осталась соседка, и она долго стояла на подножке, не зная, как поступить.

– Я приеду в субботу, – сказала Настя, глядя на мать, потом на старика. – Можно?

– Нужно, – сказал Тимофей Савельич. – Автобус в девять, обратно в шесть. С пересадкой. Я встречу.

– Я с ней поеду, – добавила Галина Андреевна и покраснела, словно сказала лишнего. – Одну не пущу. Мало ли.

– Правильно. Заодно чаем напою, у меня заварка настоящая.

Дверь автобуса закрылась. Настя прижалась лбом к стеклу. Тимофей Савельич помахал рукой. Потом пошёл по снегу, неся под мышкой картонку и в кармане триста рублей, не взятых и не отданных.

Дома он посадил котёнка на пол, на старую шубейку, согрел молока, налил в блюдце. Тришка выпил всё, не торопясь, жмурясь здоровым глазом. А когда закончил, подошёл к краю шубы, посмотрел вниз, поднял кривой хвост и вдруг, неожиданно звонко, мурлыкнул. Один раз, коротко. Как будто пробовал голос.

– Живи, – сказал Тимофей Савельич. – Раз ты у меня теперь сразу при деле. Хозяйский кот, по закону.

Деньги он положил в жестяную банку из-под чая, с нарисованным слоном, и поставил на полку. Сам не знал зачем. Ему просто казалось, что тратить их нельзя.

Зима в Выселках встала плотная, белая, с синими тенями по сугробам. Тимофей Савельич каждую субботу вставал затемно, топил печь, ставил на плиту чугунок, подметал пол, чего прежде не делал и по два раза в неделю. В девять с копейками шёл на остановку встречать автобус.

Они выходили вдвоём: Настя в больших валенках и Галина Андреевна, закутанная до глаз. Настя с порога бросалась в дом, бросала рукавицы на лавку, и через минуту из горницы раздавался её восторженный шёпот:

– Тришка! Тришенька! Ты где? Выходи, я пришла!

Кот выходил не сразу. Он был существом с характером и, считая себя владельцем дома, первым делом оглядывал гостью издалека, с печки, одним зрячим глазом. Потом спрыгивал, подходил, обнюхивал её колено, терпеливо давал себя взять и тут же начинал мурлыкать, оглушительно, как маленький трактор, удивительно громко для такого заморыша.

За зиму он набрал вес. Глаз вылечили: в январе Тимофей Савельич возил его в Борки к ветеринару Лидии Петровне, строгой женщине с седой косой, которая промыла гной, выписала капли, посмотрела хвост и сказала: «Глаз вряд ли будет хорошо видеть. Хвост перебит в детстве, срослось криво, не болит. Живите».

Галина Андреевна вначале сидела за столом в куртке, не снимая её, и пила чай маленькими глотками. Потом куртку сняла. Потом стала подниматься, чтоб помочь с посудой. Через месяц сама хозяйничала у печи, как будто была тут всю жизнь.

Разговаривали они мало и о простом. О ценах на муку, о том, что в школе у Насти новая учительница, а у Галины в соседнем ряду открыли палатку с китайскими шапками, и покупатели теперь идут туда. О том, что Тимофей Савельич сорок лет ходил за лошадьми и знал по голосу, который из них хромает. Иногда про Валентину. Про сына в Сургуте он не говорил никогда, а Галина не спрашивала, и это ему нравилось.

Однажды, в начале февраля, ударил буран. Автобус не пошёл, дорогу замело по самые окна. Галина с Настей остались ночевать. Тимофей Савельич постелил им в горнице на перине, сам лёг на печи, как в детстве, и всю ночь слушал, как за стеной воет ветер, а в горнице шепчутся мать с дочерью. Тришка улёгся в ногах у Насти. Старик лежал, глядя в темноту, и был почти счастлив, и сам этого пугался.

Утром Галина Андреевна, закутанная в его старую телогрейку, стояла на пороге и смотрела на заснеженный двор, на далёкий лес, на дым из трубы по соседству.

– Хорошо тут, – сказала она негромко. – Тихо. Я забыла, что так бывает.

– Тишина не всегда хорошо, – ответил Тимофей Савельич.

– А мне пока хорошо.

Тот март выдался ранний и сырой. Снег оседал, дороги раскисали, в воздухе стоял запах талой воды и мокрой коры. В третью субботу месяца автобус пришёл в девять, как всегда. Галина с Настей вышли, огляделись.

Тимофея Савельича на остановке не было.

– Может, опоздал? – предположила Галина.

Настя ничего не ответила. Она стояла, сжав губы, и смотрела на дорогу, по которой он всегда шёл в этот час, неторопливо, чуть припадая на левую ногу. Дорога была пуста.

– Пошли, – сказала Настя.

До Выселок было два километра. Они прошли их быстрее обычного, по хлюпающей грязи, перепрыгивая через лужи. Настя бежала впереди, и валенки у неё скользили, и Галина кричала: «Подожди! Упадёшь!», но девочка не слышала. Она знала. Откуда, не смогла бы объяснить. Но в голове у неё стучало одно: у дяди Тимофея нет дыма над трубой.

Дым и правда не шёл. Дом стоял тёмный, нахохлившийся, и на крыльце, на верхней ступеньке, сидел Тришка. Он не мурлыкал, не потягивался, не бежал навстречу, а сидел, прижав уши.

Тимофей Савельич лежал на полу в горнице, у стола, рядом с опрокинутым стулом. Лицо серое, губы синеватые, глаза закрыты. Рука судорожно сжимала на груди рубаху.

– Дядя Тимофей! – Настя упала на колени. – Дядя Тимофей!

– Настя, отойди, – Галина Андреевна оттолкнула её мягко, но твёрдо, приложила пальцы к шее. – Дышит. Пульс есть, слабый. Звони в скорую. Телефон у меня в сумке. Быстро, Настя.

– А если не приедут?

– Приедут. Говори адрес. Выселки, дом шесть, улица Луговая. Скажи – сердце, мужчина пожилой. Повтори.

Девочка повторила, голос у неё дрожал, но слова были чёткие. Пока она говорила с диспетчером, Галина расстегнула Тимофею Савельичу ворот, подложила под голову свёрнутый ватник, и он вдруг приоткрыл глаза, мутные, далёкие, как в мороз.

– Валя? – прошептал он. – Это ты?

– Это Галя, Тимофей Савельич, – сказала она. – Лежите тихо. Сейчас приедут.

– Котёнок… – он едва шевелил губами. – Тришка…

– Тут он. Здесь. Не переживайте.

Тришка уже сидел у него на груди, подогнув лапы, как сидят на печи. Не мурлыкал, а просто лежал, прижавшись всем телом к человеку, и глядел в лицо своим единственным глазом, не мигая. Будто знал: пока он тут, хозяин держится.

Скорая приехала через сорок минут. Фельдшер, пожилая женщина с густыми бровями, сказала коротко: «Повезло, что успели». И когда санитары уносили Тимофея Савельича на носилках, Настя, бежавшая рядом, вцепилась в рукав:

– Он выживет?

– Постараемся, милая, – ответила фельдшер.

Больше она ничего не добавила.

В Борковской районной больнице Тимофей Савельич пролежал три недели. К нему не пускали, потому что реанимация, потом пускали по десять минут. Галина с Настей ездили каждый день: утром Галина шла к лотку, днём ехала в больницу с бульоном в термосе, вечером возвращалась. Настя после уроков бежала к автобусу и, не дожидаясь маму, добиралась в Выселки: кормить Тришку, проверять, не замёрзли ли трубы.

В больнице их записали как «родственников». Галина не поправляла. Она сидела у кровати и смотрела, как он дышит, как ходит вверх-вниз его широкая грудь под казённой простынёй, и думала о том, что у человека сын в Сургуте, а в списке посетителей, кроме неё, никого.

Сын, кстати, позвонил. Один раз, на вторую неделю. Галя сама взяла у Тимофея Савельича телефон, когда тот спал, и ответила. Мужской голос в трубке, глухой, вежливо-усталый, сказал, узнав о случившемся: «Как он сейчас? Если надо что, я переведу, вы скажите сумму». Галина помолчала и ответила: «Приезжайте». «Не получится, – сказал сын. – Контракт. Но вы скажите, сколько». «Нисколько», – ответила Галина и нажала отбой.

Рассказывать об этом старику она не стала.

В последний день, перед выпиской, Тимофей Савельич лежал, опираясь на подушки, и впервые выглядел как живой человек, а не как восковая фигура. Он взял Галину за руку, и она не отдёрнула.

– Галя, – сказал он. – Я хочу спросить. Только ты не обижайся.

– Спрашивайте.

– Вас ведь тётка Зина с комнаты гонит? Настя на днях проболталась.

– Не гонит, – Галина отвела глаза. – Цену повысила. С апреля четыре с половиной тысячи.

– А у вас?

– У меня нет.

Тимофей Савельич закрыл глаза, помолчал.

– У бабы Дуси дом пустой стоит, – сказал он. – Через два двора. Она к дочери в Тулу уехала на зиму, а теперь вовсе не собирается возвращаться. Дом крепкий, печь добрая, огород, колодец рядом. Дуся давно просила, чтоб кто пожил, да задаром, а то разворуют. Я с ней договорился бы. Платить ничего не надо, дров только заготовить. Работа ваша там останется, три раза в неделю выбираться можно.

– Тимофей Савельич…

– Я не из жалости. – Он открыл глаза, и в них мелькнуло упрямство, знакомое по рынку. – Я из расчёта. Мне одному в доме страшно. Вот теперь только понял, как страшно. Три недели лежу и думаю: а если б вы не пришли… Я тут не за себя говорю. Я за них. – Он слабо повёл рукой куда-то в сторону окна, где за мокрыми ветками виднелось небо. – Живите, Галя. Рядом. Мне так спокойней.

Галина Андреевна долго молчала. Потом кивнула, не говоря ни слова, и быстро вышла в коридор, где уткнулась лбом в холодную стенку и некоторое время стояла, не двигаясь, пока не подошла санитарка с тележкой и не спросила, не плохо ли ей.

– Нет, – сказала она. – Хорошо. Мне хорошо.

Дом бабы Дуси оказался и правда хорошим: тёмные бревенчатые стены, высокая печь с лежанкой, колодец под окном, огород с кривой яблоней и двумя грядками, которые Галина Андреевна с Настей в мае перекопали заново, по-женски, то и дело останавливаясь и хохоча над своими мозолями.

Мебель Дуся оставила: стол, лавки, железную кровать, комод с зеркалом в трещинах. Тётка Зина на прощанье сказала, что ключи может отдать, а залог не вернёт, и Галина Андреевна только отмахнулась.

Тришка переехал тоже. То есть он жил по-прежнему у Тимофея Савельича, но каждый вечер, степенно, с достоинством, переходил двор и появлялся на пороге Дусиного дома, где его ждали миска и тёплая лежанка. Утром возвращался назад. Он считал, что у него два дома, и ни в одном ни разу не ошибся.

– Он нас обоих любит, – говорила Настя.

– Он нас делит, – поправлял Тимофей Савельич. – По расписанию.

Осенью Настя пошла в четвёртый класс, а Галина Андреевна перебралась на новое место в крытом павильоне, без ветра и сквозняков, и торговала теперь не шапками, а вязаным товаром. Научилась сама вязать, на спицах, по вечерам, под радио.

В последнее воскресенье ноября, ровно через год после того морозного рынка, Настя встала рано, ещё затемно, и тихонько, чтоб не разбудить мать, вышла в сени. Вернулась с тряпичным свёртком в руках.

– Мам, это тебе. С Днём матери.

Галина Андреевна развернула. В свёртке лежали варежки. Не покупные, а сшитые вручную из овчины, мехом внутрь, толстые, мягкие, с вышитым красной ниткой узором по краю. Она надела: пальцы вошли, как в тёплую воду.

– Откуда?

– Дядя Тимофей сшил, – призналась Настя. – У него выкройка осталась от тёти Вали, он же шорник немножко, всё умеет. Я только вышивала. Узор сама придумала. Видишь, тут цветочки, а тут кошка. Это Тришка.

Галина Андреевна не нашла что сказать. Она сидела на лавке в новых варежках, держа руки перед собой, и смотрела на кошку, вышитую красными нитками, с одним глазом побольше другого и хвостом крючком, и не могла вымолвить ни слова.

Годы пошли ровно, как вода по ручью. Настя закончила начальную школу, потом пошла в среднюю, и всё чаще её видели на дороге с рюкзаком, с книгой в руке, с вечным ответом наготове: «Я в порядке, мам». В пятом классе она заявила, что будет ветеринаром. «Хочу лечить таких, как Тришка», – объяснила она. «Таких не лечат, их любят», – возразил Тимофей Савельич. «Одно другому не мешает», – ответила Настя, и он замолчал, потому что возразить было нечего.

Галина Андреевна оттаяла. Появились в доме занавески, герань на подоконнике, радио с утра, пирожки по воскресеньям.

Сын Тимофея Савельича так и не приехал. Присылал деньги и открытки на праздники. Старик читал их вслух Тришке, пожимал плечами и убирал в ящик комода, под стопку квитанций.

Тришка с каждым годом делался солиднее. Кривой хвост его, торчащий над спиной крючком, стал на улице узнаваем: все выселковские называли его «наш Вопросик», даже собаки. Он ходил по улице, как хозяин, обнюхивал заборы, охотился на мышей в чужих амбарах и приносил добычу на крыльцо к Тимофею Савельичу, с видом: смотри, какой у тебя кормилец.

Старик слабел. Сердце ему подлатали, но не вылечили. Доктор в Борках говорил: «Берегите себя, Тимофей Савельич, никаких тяжестей, никаких стрессов», а он отвечал: «А какие у меня стрессы, милый? Кошка да огород». Но лестницу по утрам одолевал всё дольше, сидел всё чаще на лавке под яблоней, и взгляд у него в такие минуты становился отстранённый, мягкий, обращённый куда-то вглубь себя.

– Дядя Тимофей, вам нельзя столько на улице, холодно, – ворчала Настя, укутывая его пледом.

– Мне теперь всё можно, – отвечал он. – Я старый, мне разрешают.

Он умер в октябре, на седьмой год после той ярмарки. Тихо, в воскресенье, днём, сидя на лавке под яблоней, с котом на коленях. Настя, прибежавшая из дома позвать его обедать, увидела издали его неподвижную седую голову, склонённую на грудь, и кота, который не мурлыкал, а только поводил ухом. И поняла всё ещё на крыльце, ещё не дойдя.

Хоронили всей улицей. Приехал сын, на третий день, в чёрной куртке и дорогих ботинках, постаревший, грузный, с растерянным лицом человека, которого застали врасплох. Он стоял у могилы, держал в руках кепку и всё косился на соседей, пытаясь угадать, кто из них что знает. Не знал никого. Дом ему достался по наследству, с заборами, с яблоней, с резными наличниками. Нотариус в Борках сказал, что есть и завещание, написанное в больнице, в тот самый март.

Завещание было короткое. Дом переходил сыну. А Дусин дом, формально числившийся за Тимофеем Савельичем по выкупной бумаге, о которой никто не знал, он отписывал «Галине Андреевне и её дочери Анастасии, в счёт долга за хорошее обращение с моим котом». Сын прочитал, пожал плечами, подписал всё, не споря, и уехал в тот же вечер, оставив на столе пачку денег «на поминки». Деньги Галина вернула ему на следующий день через нотариуса.

Настя в этот вечер сидела в опустевшем доме Тимофея Савельича, на лавке, в той самой горнице, где когда-то он лежал на полу, и не плакала. Ей было шестнадцать. У неё распухли глаза, горло болело, а внутри стояла какая-то глухая, ровная пустота. Рядом сидел Тришка. Он ходил по комнатам с самого утра, обнюхивал углы, заглядывал под лавку, под стол, в сени, и снова возвращался, садился возле неё и смотрел круглым зрячим глазом. Искал.

– Он не придёт, Тришенька, – сказала Настя, и голос у неё сорвался. – Понимаешь? Он больше никогда не придёт.

Кот вспрыгнул на лавку, ткнулся ей лбом в подбородок и замурлыкал, оглушительно, на весь дом, как маленький трактор.

Она обхватила его обеими руками, зарылась лицом в тёплую шерсть и наконец заплакала. Долго, навзрыд, как плачут, когда все силы кончились, и остался только один тёплый комок, который живой.

Банку она нашла через неделю, когда разбирала полку над столом. Жестяная, из-под чая, с нарисованным слоном, потемневшая от времени. Настя встряхнула: внутри что-то тихо звякнуло и зашуршало. Она открыла крышку.

Внутри лежали две сотенные бумажки, сложенные вчетверо, одна мятая полусотня, а на дне горстка мелочи. Ровно триста рублей. Те самые. Он не потратил ни копейки за семь лет, хотя бывало, что в доме не оставалось и на хлеб.

Под деньгами лежал сложенный листок в клетку, вырванный из школьной тетради. Почерк у Тимофея Савельича был крупный, неровный, с наклоном влево:

«Настя. Это твои. Я их не брал, я их хранил. Потому что дорогое не выбрасывают, а ты тогда принесла мне самую дорогую цену, какую я видел. Купи на них себе что-нибудь хорошее. Или не покупай. Только не думай, что денег было мало. Они были всё, что у тебя было, а это больше, чем у многих тысячи. Тришку береги, он хоть и кот, но душа живая. Спасибо тебе. Т.С.»

Она читала записку, держа её двумя руками, как держат что-то хрупкое. Потом поднесла к губам один из сложенных денежных квадратов, бумажка пахла старым чаем, печным дымом, почему-то яблоками.

Тратить она не стала. Положила деньги обратно, закрыла банку и поставила на подоконник у себя в комнате, там, где вставало утреннее солнце. Тришка, перебравшийся в Дусин дом насовсем, немедленно забрался на подоконник, осмотрел слона, обнюхал крышку и устроился рядом, подвернув кривой хвост.

– Правильно, – сказала Настя тихо. – Сторожи.

Через год она поступила в ветеринарный техникум. А потом вернулась в Выселки с дипломом, с рюкзаком и со складным чемоданчиком, в котором лежали шприцы, пипетки и капли для глаз. Тришке к тому времени шёл двенадцатый год. Он встретил её на крыльце, степенный, потолстевший, с седой мордой и всё тем же вопросительным хвостом, и, не здороваясь, прошёл мимо, потому что считал, что хозяйка опоздала к обеду.

А банка со слоном по-прежнему стоит на подоконнике. Иногда Настя берёт её в руки и встряхивает, слушая, как звякает мелочь. И каждый раз, когда к ней приходят с больным котёнком, с воробьём в коробке, с хромой дворнягой и протягивают деньги, смущённо, оглядываясь, она отодвигает ладонью смятые купюры и говорит одно и то же:

– Сколько есть, столько и ладно. Главное, что вы принесли.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий