— Ты видел, как он на меня смотрел? — Глеб сбросил ботинки прямо в лужу от талого снега, натекшую на старый, потрескавшийся линолеум. — Как на насекомое. «Глеб, попробуй этот сыр, он из частной сыроварни в Провансе». Сволочь. Какая же он заносчивая, расчетливая сволочь, Лариса!
Он не разулся до конца, прошел в куртке прямо вглубь коридора, оставляя за собой грязные, влажные следы. В этой тесной прихожей, где пахло старой обувью и какими-то застарелыми кухонными запахами от соседей, его фигура казалась слишком массивной, инородной. Еще полчаса назад, в зеркальном лифте элитного жилого комплекса, Глеб выглядел иначе: он поправлял галстук, заискивающе улыбался своему отражению и репетировал приветственную шутку для Максима.
— Он просто хотел быть гостеприимным, — Лариса закрыла дверь на два оборота ключа. Металл лязгнул сухо и безнадежно. — Ты сам просил его показать винный шкаф. Ты сам полчаса расспрашивал его про систему очистки воздуха. Зачем ты сейчас это делаешь?
— Что я делаю? — Глеб резко обернулся, его лицо, раскрасневшееся от выпитого в гостях дорогого коньяка, пошло нездоровыми пятнами. — Я называю вещи своими именами. Твой брат — вор. Обыкновенный, наглый вор, который сумел вовремя присосаться к нужной кормушке. Ты видела этот пентхаус? Двести квадратов пустоты! Зачем одному человеку столько места? Чтобы ходить и любоваться своим превосходством над нами? Это же издевательство, Лариса. Пригласить нас, живущих в этой конуре, которую твоя бабка не ремонтировала со времен Олимпиады-80, и хвастаться итальянской плиткой в туалете!
Он прошел на кухню и с силой ударил ладонью по шаткому столу, застеленному клеенкой с выцветшим рисунком. Стаканы в сушилке жалобно звякнули. Глеб сорвал с шеи галстук, который он купил специально для этого вечера, и швырнул его на стул. Дорогой шелк соскользнул на пол, в ту самую пыль, которую Лариса не успела вытереть утром.
— Весь вечер ты рассыпался в комплиментах, — Лариса встала в дверном проеме, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как внутри неё начинает закипать тяжелое, густое отвращение. — Ты ходил за ним хвостом. «Макс, ты гений!», «Макс, какой у тебя вкус!», «Старик, я всегда знал, что ты далеко пойдешь!». Ты щупал стены, ты заглядывал в панорамные окна так, будто готов был выпрыгнуть из них от восторга. От твоего подобострастия тошнило даже меня, хотя я привыкла к твоим замашкам. А теперь, едва мы переступили порог, ты вдруг прозрел?
— Это называется социальный маневр! — рявкнул Глеб, выдвигая ящик стола и с грохотом ища там штопор. — Я должен был играть по его правилам, чтобы понять, насколько глубоко он погряз в этом своем снобизме. И я понял. Он нас презирает. Он кинул нам эти кости в виде ужина с устрицами, чтобы мы захлебнулись слюной. А ты? Ты сидела там с таким видом, будто это ты заработала на эти хоромы. «Ой, Максик, как тут уютно». Уютно?! Да там один диван стоит как пять наших квартир! И он купил его на деньги, которые по праву должны были принадлежать семье.
— Каким образом они должны были нам принадлежать? — Лариса подошла ближе, её голос стал тихим и опасным. — Максим с двадцати лет пашет без выходных. Он начинал в подвале, собирал эти серверы, не спал неделями. Ты в это время менял одну сомнительную контору на другую, проигрывал деньги на ставках и ждал, когда на тебя свалится наследство. Какое отношение его успех имеет к твоей лени?
Глеб замер со штопором в руке. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щели. Он медленно подошел к жене, обдавая её запахом алкоголя и дорогого парфюма, который он тоже «одолжил» у Максима, когда заходил в его ванную комнату якобы помыть руки.
— Семья — это сообщающиеся сосуды, — процедил он сквозь зубы. — Если в одном сосуде избыток, а в другом — вакуум, значит, система сломана. Он твой родной брат. Он видел, в каких условиях мы живем. Видел, что у нас обои отклеиваются и плита работает через раз. И что он сделал? Подарил тебе набор свечей с ароматом бергамота? Это плевок в лицо, Лариса. Он обязан был предложить нам долю. Сказать: «Ребята, я поднялся, давайте я помогу вам с расширением». Но он молчал. И ты молчала. Ты стояла там, как приживалка, и благодарила за закуски, когда должна была требовать справедливости.
— Требовать справедливости? — Лариса усмехнулась, и эта усмешка была острее ножа. — Ты серьезно считаешь, что мой брат обязан содержать взрослого, здорового мужика, который не может даже кран в собственном доме починить? Ты ползал на коленях перед моим братом, восхищаясь его новым пентхаусом, Глеб. Я видела, как ты едва ли не обувь ему целовал, когда он рассказывал про систему безопасности. А теперь ты шипишь здесь, в темноте, обвиняя его в воровстве.
— Потому что он наворовал! — Глеб сорвался на крик, и его голос ударился о низкий потолок кухни. — Нельзя заработать на пентхаус в центре города, просто нажимая на кнопки! Это схемы! Это откаты! И он пользуется тем, что ты — наивная дура, которая верит в его сказки про «честный IT-бизнес». Он жирует на наши возможности. Если бы он дал мне те три миллиона, о которых я просил два года назад, я бы сейчас тоже не в хрущевке сидел. Он перекрыл мне кислород, Лариса. Он специально не дает нам подняться, чтобы на нашем фоне выглядеть богом.
Он схватил со стола тарелку, на которой еще лежали остатки утреннего бутерброда, и с силой швырнул её в раковину. Керамика разлетелась на крупные, острые куски. Глеб даже не вздрогнул. Он стоял, тяжело дыша, и его грудь ходила ходуном под дорогой рубашкой.
— Ты называл его гением, — повторила Лариса, глядя на осколки. — Ты просил его совета по своим дурацким акциям. Ты спрашивал, нельзя ли устроить твоего племянника к нему в фирму курьером. Ты был готов на любую подлость, лишь бы коснуться его мира. А сейчас ты орешь, что мы гнием здесь из-за меня? Это я мешаю тебе зарабатывать? Или это твоя желчь мешает тебе видеть реальность?
— Да, из-за тебя! — Глеб ткнул пальцем ей в сторону груди. — Потому что ты не умеешь надавить. Ты мягкотелая. Ты должна была выгрызть у него эту помощь. Ты — сестра! У тебя есть рычаги. Но ты предпочитаешь жить в этом дерьме, лишь бы не портить отношения с «любимым братиком». Тебе нравится эта хрущевка? Нравится этот запах старости и нищеты? Посмотри на эти стены! Мы здесь заживо погребены, пока он там пьет вино за тридцать тысяч бутылка и смотрит на город сверху вниз.
Лариса смотрела на него и чувствовала, как невидимая нить, связывавшая их все эти годы, окончательно истончается и лопается. Перед ней был не просто разочарованный человек, а опасный, захлебывающийся собственной завистью субъект. Он ненавидел Максима не за то, что тот «наворовал», а за то, что сам Глеб не смог оказаться на его месте.
— Меня тошнит от твоего лицемерия, — сказала она, и её голос был холодным, как лед в бокале, который Глеб держал в гостях. — Весь вечер я видела твою фальшивую маску. Я видела, как ты заглядывал в рот моему брату, ловя каждое слово, а теперь ты обливаешь его грязью в собственном доме. Ты ничтожен, Глеб. Твоя зависть — это всё, что у тебя осталось. Ты не хочешь работать, ты хочешь иметь. И ты ненавидишь тех, у кого это получилось.
— Заткнись! — Глеб сделал шаг к ней, его лицо исказилось в гримасе ярости. — Ты не смеешь так со мной разговаривать! Я твой муж! Я тяну эту лямку, пока твой братец развлекается! Ты должна быть на моей стороне, слышишь? Ты должна ненавидеть его так же, как и я, потому что он украл наше будущее!
— Наше будущее украл ты, когда решил, что мир тебе должен только за факт твоего существования, — Лариса не отступила. Она смотрела прямо в его налитые кровью глаза. — Ты хочешь пентхаус? Иди и заработай. Но ты не можешь. Тебе проще орать на меня и бить посуду в бабушкиной квартире.
Глеб замахнулся, но рука застыла в воздухе. Он увидел в глазах Ларисы не страх, а глубокое, окончательное равнодушие. Это ударило его сильнее, чем любая пощечина. Он понял, что его спектакль не достигает цели, и это разозлило его еще больше. Его лицемерие, которое он так тщательно выстраивал весь вечер, теперь выплескивалось наружу зловонным потоком, и он уже не мог остановиться.
— Ты никуда не денешься, — прошипел он, опуская руку. — Ты будешь сидеть здесь, в этой желчи, вместе со мной. Потому что ты такая же неудачница. И твой брат это знает. Поэтому он и не дает нам денег. Он знает, что ты — пустое место.
Лариса ничего не ответила. Она просто развернулась и вышла из кухни, оставив его в окружении разбитой тарелки и запаха дешевого пива, которое он открыл, чтобы «догнаться» после элитного коньяка. Первая трещина в их браке превратилась в пропасть, и мостов через неё больше не было.
— Ты думаешь, если ты уйдешь в спальню и сядешь на этот продавленный матрас, реальность изменится? — Глеб с бутылкой дешевого пива в руке ввалился в комнату следом за Ларисой. Его лицо блестело от пота, а глаза лихорадочно бегали, словно он всё еще высчитывал чужие миллионы. — Реальность такова, что твой брат вытер об нас ноги. И ты сглотнула это с улыбочкой.
Лариса сидела на краю кровати, не включая верхний свет. Тусклый свет уличного фонаря падал на старый ковер, узор которого она знала наизусть с самого детства. Глеб мерял шагами узкое пространство между шкафом и кроватью, периодически отхлебывая из бутылки и морщась то ли от вкуса пойла, то ли от собственных мыслей.
— Я весь вечер прикидывал смету, — Глеб остановился и ткнул пальцем в пространство, будто перед ним висела невидимая доска с цифрами. — Ты вообще поняла, в какую сумму ему обошелся этот ремонт? Одна только система «умный дом». Он там хлопнул в ладоши — свет приглушился, сказал слово — жалюзи эти его автоматические поехали. Это миллионы, Лариса. У него в ванной сантехника стоит такая, что я даже марку выговорить не смог. Унитаз с подогревом и сенсорами! Человек гадит в прибор, который стоит дороже моей машины!
— И что с того? — ровно спросила Лариса, глядя на его суетливые движения. — Это его деньги. Он заработал их своей головой. Почему тебя так корежит от того, что кто-то может позволить себе хороший унитаз?
— Заработал головой? — Глеб издевательски хмыкнул и сделал большой глоток пива. — Не смеши меня. Никто в этой стране не зарабатывает такие бабки просто стуча по клавиатуре. Это откаты. Это левые тендеры. Он встроился в систему, нашел нужных людей и теперь сосет деньги из бюджетов. А нам втирает про успешный стартап и иностранных инвесторов. Я не идиот, Лариса. Я вижу, как делаются дела.
— Ты видишь только то, что хочешь видеть, — она подняла на него взгляд. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня. — Ты не хочешь признать, что кто-то умнее тебя. Что кто-то умеет работать по пятнадцать часов в сутки, пока ты лежишь на диване и листаешь ленту новостей, жалуясь на несправедливость вселенной.
— Я работаю! — взревел Глеб, едва не выронив бутылку. Пиво плеснуло на паркет. — Я каждый день хожу в эту проклятую контору, выслушиваю бредни начальства и тяну на себе кучу проектов за копейки! Я пытаюсь крутиться! Если бы у меня был стартовый капитал, если бы у меня был нормальный тыл, я бы давно открыл свое дело. Но у меня нет брата-олигарха, который отстегнет пару миллионов на развитие.
Он подошел вплотную к Ларисе, нависая над ней тяжелой, пропахшей перегаром тенью.
— Я ведь подходил к нему сегодня, — процедил Глеб, и в его голосе прорезалась обида ущемленного школьника. — Там, на террасе, пока вы свои разговоры вели. Я отвел его в сторону. Сказал: «Макс, у меня есть верный план. Логистический хаб. Ниша пустая, конкуренции минимум. Нужны инвестиции, прибыль пополам». Я ему всё по полочкам разложил. Готовый бизнес-план, бери и делай.
Лариса напряглась. Она догадывалась, что Глеб не упустит шанса попросить денег, но надеялась, что у него хватит мозгов не делать этого прямо на новоселье.
— И что он тебе ответил? — спросила она, хотя уже знала ответ.
Глеб скрипнул зубами. Его скулы ходили ходуном от подавленной ярости.
— Он посмотрел на меня, как на попрошайку. Сделал этот свой понимающий, снисходительный вид, похлопал по плечу и выдал: «Глеб, извини, но я не вкладываюсь в проекты без финансового обоснования и команды. И тебе не советую рисковать последним». Понимаешь? Он меня отшил! Меня, мужа своей родной сестры! Он инвестирует в какие-то мутные приложения для смартфонов, раздает гранты чужим людям, а родному человеку зажал жалкие пять миллионов! Для него это пыль, Лариса. Один раз в ресторан не сходить!
— Пять миллионов? — Лариса невольно повысила голос, пораженная его наглостью. — Ты просил у Максима пять миллионов? На идею, которую ты придумал вчера вечером, сидя в туалете? Глеб, ты в своем уме? У тебя нет ни опыта в логистике, ни связей, ни команды. Ты предыдущий кредит на автомойку до сих пор выплачиваешь из моей зарплаты!
— Это был другой случай! Там партнер подвел! — Глеб отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Дело не в рисках. Дело в принципе! Семья должна помогать своим. Это клановая солидарность. У него эти деньги лежат мертвым грузом, а могли бы работать на нас. На нашу семью. Но он оказался эгоистичной, жадной тварью. Он специально меня унизил, чтобы показать свою власть над ситуацией.
Он отошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. На улице моросил мелкий, противный дождь, смывая остатки грязного снега.
— Я стоял там, на этой террасе с видом на Кремль, — глухо продолжал Глеб. — Смотрел на его дорогие часы, на его итальянские туфли. И мне хотелось разбить ему лицо. Потому что он не заслужил всего этого. Он просто выскочка. А ты…
Глеб резко развернулся. В его глазах загорелся фанатичный, абсолютно холодный расчетливый блеск.
— А ты пойдешь к нему завтра, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Ты его родная сестра. Ты кровь от крови. Он не сможет отказать тебе так же, как отказал мне.
— Что ты несешь? — Лариса встала с кровати. Ей стало не хватать воздуха в этой душной, пропитанной злобой комнате. — Я никуда не пойду. И ничего просить не буду. Тем более на твои бредовые авантюры.
— О, нет, дорогая, пойдешь, — Глеб сделал шаг навстречу, преграждая ей путь к выходу из спальни. — Ты скажешь ему, что мы хотим расширяться. Что нам тесно в этой вонючей двушке. Что мы планируем детей. Придумай что хочешь! Скажешь, что нам нужна помощь с ипотекой на нормальную квартиру. И он даст. У него комплекс хорошего мальчика, он перед тобой виноватым себя чувствует за то, что так вырвался вперед. Ты надавишь на жалость.
— Ты предлагаешь мне использовать брата как дойную корову? — Лариса смотрела на мужа с нескрываемым отвращением. — Прикрываться несуществующими детьми, чтобы вытянуть из него деньги на покрытие твоей бесконечной несостоятельности?
— Я предлагаю восстановить социальную справедливость! — рявкнул Глеб, и его лицо снова пошло красными пятнами. — Он обязан поделиться. Это закон выживания. Если кто-то из стаи вырвался к водопою, он должен пустить остальных. Иначе его свои же разорвут. Ты вообще понимаешь, что если мы сейчас ничего не сделаем, мы так и останемся в этой дыре? Я не собираюсь до конца своих дней чинить этот проклятый кран и считать копейки до зарплаты, пока твой братец выбирает цвет мрамора для новой прихожей!
— Тогда иди и заработай! — отрезала Лариса, пытаясь обойти его. — Не за чужой счет. Сам!
Глеб грубо перехватил её за предплечье. Его пальцы жестко впились в кожу через тонкую ткань домашней кофты.
— Сама иди зарабатывай, если такая умная! — прошипел он прямо ей в лицо. Пивной перегар смешался с запахом застарелой, гнилой злобы. — Ты сидишь в своей конторке за копейки, перекладываешь бумажки и строишь из себя святую. А я хочу жить! Жить нормально, а не существовать! И если твой брат оказался такой гнидой, что не хочет помочь по-мужски, значит, ты выбьешь из него эту помощь по-родственному. Ты завтра же едешь к нему. Ты меня поняла?
Лариса смотрела на его перекошенное лицо, на вздувшуюся вену на лбу. Она не пыталась вырвать руку. Она просто стояла и пристально изучала человека, с которым прожила пять лет, отчетливо понимая, что всё это время находилась рядом с абсолютно чужим, алчным существом, готовым продать любые принципы ради чужого кошелька.
— Отпусти мне руку, — тихо сказала Лариса. В её голосе не было истерики, только глухая, свинцовая усталость. Она смотрела на пальцы мужа, впившиеся в её предплечье, как на чужеродный предмет, грязный и опасный.
— Я отпущу, когда ты меня услышишь! — Глеб дернул её на себя, заставляя пошатнуться. Пиво из бутылки в его второй руке снова плеснуло на пол, но он даже не посмотрел вниз. Его зрачки были расширены, дыхание сбито. Он был похож на человека, который поставил на кон всё и проиграл, а теперь ищет виноватых в колоде карт. — Ты меня не слушаешь! Ты витаешь в облаках, думаешь, что всё само рассосется. А ничего не рассосется, Лариса! Мы на дне. И твой брат — это наш единственный социальный лифт. Если ты не нажмешь на кнопку, мы так и сдохнем в этой шахте!
Он толкнул её в сторону старого платяного шкафа. Дверца жалобно скрипнула, зеркало, приклеенное изнутри, отозвалось дребезжанием. Лариса прислонилась спиной к полированной поверхности, чувствуя холод дерева сквозь ткань.
— Ты называешь это семьей? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты сейчас выкручиваешь мне руки, чтобы я пошла побираться к человеку, которого ты ненавидишь?
— Я не ненавижу его! — взвизгнул Глеб, начиная снова мерить шагами комнату. Тени от его фигуры метались по стенам, создавая иллюзию, что в комнате находится несколько человек. — Я ненавижу несправедливость! Почему он? Почему у него получилось? Он что, умнее меня? Нет. Он просто наглее. Он вовремя подсуетился. А я, честный человек, должен считать копейки на проезд? Ты хоть представляешь, как мне было больно там находиться? Смотреть на этот мрамор, на эти картины, которые стоят как моя почка? Это физическая боль, Лариса! А ты… ты должна быть моим партнером. Моим тараном!
Он остановился напротив неё, ткнув пальцем в её сторону.
— Я женился на тебе не для того, чтобы жить в нищете. Я смотрел на твою семью. Твоя бабка, царство ей небесное, всегда говорила, что у вас «порода», что вы интеллигенция. Я думал, у вас есть связи, есть ресурсы. Я думал, этот брак станет трамплином. А что я получил? Квартиру с тараканами и жену, которая боится открыть рот и потребовать своё?
Слова упали в тишину комнаты тяжелыми камнями. Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя, тонкая нить привязанности, которая еще держала её рядом с этим человеком, лопнула с оглушительным звоном.
— Трамплин? — переспросила она. Её голос стал сухим, как осенний лист. — Так вот кем я была для тебя все эти пять лет? Инвестиционным проектом?
— А ты думала, мы в сказке живем? — Глеб усмехнулся, и эта усмешка исказила его лицо до неузнаваемости. — Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Я вкладывался в нас. Я делал ремонт в этой дыре, я возил тебя в Турцию в кредит. Я ждал отдачи! Я ждал, что твой брат подтянет меня, что мы войдем в их круг. Но Максим меня игнорирует, а ты — ты просто балласт. Ты бесполезна, Лариса, если не можешь принести пользу семье.
Он подошел к комоду, где стояла их свадебная фотография в дешевой рамке, и с отвращением перевернул её лицом вниз.
— Завтра ты идешь к нему, — жестко произнес он, не оборачиваясь. — И ты не будешь просить. Ты будешь требовать. Скажешь, что мы на грани развода из-за долгов. Скажешь, что мне угрожают коллекторы. Придумай что хочешь, хоть рак у себя найди, мне плевать! Но чтобы к вечеру у меня на карте было хотя бы два миллиона. Это для начала. Пусть это будет его плата за спокойствие совести.
Лариса медленно отстранилась от шкафа. Страх исчез. На его место пришло ледяное, кристально чистое понимание. Она видела перед собой не мужа, не мужчину, а маленькое, злобное существо, которое готово сожрать всё вокруг, лишь бы насытить свою жадность.
— Ты жалок, Глеб, — сказала она громко.
Он резко развернулся, сжав кулаки.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что ты жалок. И я никуда не пойду. Ни завтра, ни послезавтра. Я не буду врать брату, чтобы покрыть твою несостоятельность.
— Ах, ты не будешь? — он шагнул к ней, его лицо налилось кровью. — Тогда зачем ты мне нужна? Зачем мне кормить тебя, одевать, терпеть твое присутствие, если от тебя нет никакого толку? Убирайся тогда! Вали к своему драгоценному братику и живи у него в прихожей на коврике!
Лариса выпрямилась. В ней вдруг проснулась такая сила, о которой она и не подозревала. Она смотрела на него сверху вниз, хотя была ниже ростом.
— Ты правда думаешь, что можешь мной командовать? — её голос зазвенел в тишине квартиры. — Ты, человек, который два часа назад заглядывал в рот Максиму и смеялся над его несмешными шутками?
— Заткнись! — заорал Глеб, замахиваясь бутылкой.
— Нет, это ты заткнись и послушай! — перебила она его, делая шаг вперед. Глеб от неожиданности попятился.
— Чего?..
— Ты ползал на коленях перед моим братом, восхищаясь его новым пентхаусом, а дома ты разбил тарелку и орал, что мы гниём в хрущевке из-за меня! Ты называл его гением, а за спиной шипишь, что он наворовал! Меня тошнит от твоего лицемерия, Глеб! Я ухожу к брату, а ты оставайся в своей желчи!
— Я просто пытаюсь выжить! — прохрипел он, упираясь спиной в подоконник. — Это жизнь, Лариса, тут надо вертеться!
— Это не жизнь, это паразитизм! — отрезала она. — Ты хочешь денег Максима, но ненавидишь его за то, что у него они есть, а у тебя нет. Ты готов унижаться перед ним ради подачки, а потом унижать меня, чтобы восстановить свое эго. Ты не мужчина. Ты просто завистливая тень.
Глеб попытался собраться с мыслями, попытался снова надеть маску хозяина положения, но под её прямым, полным презрения взглядом он сдулся.
— Если ты сейчас не заткнешься, я тебя ударю, — прошипел он, но в его голосе не было уверенности, только страх загнанного зверя.
— Давай, — Лариса вскинула подбородок. — Ударь. Это будет достойным завершением твоего сегодняшнего бенефиса. Ударь женщину, потому что не можешь ударить жизнь, которая тебя обидела.
Он не ударил. Его рука с бутылкой бессильно опустилась. Он понял, что проиграл. Не спор, не скандал, а нечто большее. Он потерял власть над ней. Та самая Лариса, тихая, покорная жена, которая терпела его нытье годами, исчезла. Перед ним стоял чужой человек.
— Я ухожу к брату, — сказала она твердо, словно ставя печать на документе. — Прямо сейчас. Я не останусь с тобой под одной крышей ни минуты. А ты… ты оставайся в своей желчи. Захлебнись в ней.
Она развернулась и пошла к шкафу, распахнула дверцы настежь.
— Ты не посмеешь! — крикнул Глеб ей в спину, но уже без прежнего напора. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? Кому ты там нужна? Он тебя вышвырнет!
— Это мы проверим, — Лариса достала с верхней полки спортивную сумку, стряхнула с неё пыль. — Даже если вышвырнет, я лучше буду ночевать на вокзале, чем с тобой.
— Ты блефуешь! — Глеб бросился к ней, пытаясь вырвать сумку. — Ты просто хочешь меня напугать! Ты вернешься через час, приползешь на коленях!
Лариса резко дернула сумку на себя.
— Не прикасайся ко мне, — сказала она тихо, но так страшно, что Глеб отдернул руки, будто обжегся. — Всё кончено, Глеб. Твой бизнес-проект под названием «брак» закрыт. Банкротство. Полное и окончательное.
Она начала кидать вещи в сумку. Не разбирая, не складывая аккуратно. Джинсы, свитеры, белье — всё летело в черное нутро сумки вперемешку. Глеб стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на это, как завороженный. Он видел, как рушится его привычный мир, где он мог быть королем в маленьком королевстве, где всегда была виновата жена, а он был непризнанным гением. Теперь винить будет некого.
— Ты пожалеешь, — пробормотал он, делая глоток теплого, выдохшегося пива. — Ты приползешь. Когда он наиграется в доброго братика и укажет тебе на дверь, ты вспомнишь, кто тебя кормил.
— Ты меня кормил? — Лариса на секунду остановилась, держа в руках стопку футболок. — Ты жил в квартире моей бабушки. Ты ездил на машине, на которую мы копили с моей зарплаты, потому что твои «премии» уходили на ставки и долги. Ты жрал моё время и мои нервы. Достаточно. Кормушка закрылась.
Она застегнула молнию на сумке. Звук замка прозвучал как выстрел. Лариса накинула куртку прямо поверх домашней одежды, сунула ноги в сапоги. Ей было всё равно, как она выглядит. Главное — оказаться как можно дальше от этого человека, от этого запаха пива и безнадежности.
— Ключи оставь, — буркнул Глеб, отворачиваясь к окну. Он не хотел видеть, как она уходит. Это было выше его сил — признать поражение глядя в глаза.
— Ключи? — Лариса достала связку из кармана куртки. — Это моя квартира, Глеб. Это квартира моей семьи. Но я оставлю тебе их. До завтра. Завтра приедет Максим с ребятами и поможет тебе вывезти твои вещи. А сейчас… наслаждайся. Ты теперь царь горы. Царь пустой хрущевки с разбитой тарелкой в раковине.
Она швырнула ключи на кровать. Они мягко звякнули, упав на покрывало. Лариса взяла сумку, еще раз окинула взглядом комнату, словно фотографируя её на память, чтобы никогда больше не забывать этот урок, и вышла в коридор.
— Сука! — заорал Глеб и швырнул бутылку в стену. Стекло разлетелось тысячей осколков, пивная пена потекла по обоям грязным пятном. Но Лариса этого уже не видела. Она открыла дверь и шагнула в темный подъезд, вдыхая холодный воздух свободы, который, как оказалось, был слаще любого дорогого вина.
— Ты думаешь, он тебя пустит в свой золотой дворец посреди ночи, или выделит коврик у входной двери рядом со своей итальянской обувью? — едкий, пропитанный ядом голос Глеба настиг Ларису на лестничной клетке, когда она уже занесла ногу над первой ступенькой.
Глеб не остался в квартире. Он вывалился в коридор следом за ней, опираясь плечом о грязный дверной косяк. Свет на лестничной площадке мигал из-за неисправного контакта, бросая на его перекошенное лицо рваные тени. В этом тусклом, желтушном освещении подъезда, пропахшего кошачьей мочой и сыростью подвала, Глеб выглядел особенно жалко. Его дорогая рубашка, купленная в кредит специально для похода в гости к богатому родственнику, теперь была измята и испачкана пивной пеной. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и смотрел на жену так, словно она забирала с собой не спортивную сумку с вещами, а его собственные внутренности.
— Максим пустит меня куда угодно, потому что он мой брат, а не расчетливый паразит, — ровно ответила Лариса, останавливаясь и поворачиваясь к нему. В её взгляде не было ни капли сожаления. Она смотрела на мужа с тем холодным, препарирующим любопытством, с каким смотрят на раздавленное насекомое. — А вот куда пойдешь завтра ты, когда тебе придется освободить эту квартиру, — это уже не моя проблема. Можешь вернуться к своей матери в её коммуналку и рассказывать там соседям по общей кухне, какой ты непризнанный финансовый гений.
— Ты не выгонишь меня отсюда! — рявкнул Глеб, отрываясь от косяка и делая угрожающий шаг вперед. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. — Я вложил в эту халупу свои деньги! Я клеил эти обои! Я менял трубы в ванной! Это совместно нажитое имущество, поняла? Я сдеру с тебя половину стоимости каждого гвоздя, который я сюда вбил! Ты мне еще должна останешься за то, что я пять лет терпел твою унылую физиономию!
— Трубы менял слесарь из управляющей компании, которому я платила со своей премии, — Лариса даже не пошевелилась, чтобы отступить. Её голос звучал четко и сухо, разрезая спертый воздух подъезда. — А твои обои отклеились через месяц, потому что ты сэкономил на клее, чтобы сделать очередную ставку на спорт. У тебя здесь нет ничего своего, Глеб. Ни одного квадратного метра, ни одного гвоздя. Ты пришел сюда с одним чемоданом старого тряпья, с ним же и уйдешь. Я предупрежу Максима, чтобы он приехал завтра не один, а с ребятами из своей службы безопасности. Посмотрим, как ты будешь требовать компенсацию за гвозди у них.
При упоминании службы безопасности Максима Глеб заметно сдулся. Спесь, подогреваемая дешевым алкоголем и уязвленным самолюбием, моментально испарилась, уступив место липкому, животному страху. Он прекрасно понимал, что одно дело — орать на жену в тесной кухне, и совсем другое — столкнуться с людьми, которые решают проблемы брата-бизнесмена. Его лицо пошло некрасивыми пятнами, а нижняя челюсть нервно дернулась.
— Ты используешь своего брата как цепного пса, — прошипел он, меняя тактику. Раз угрозы не сработали, он решил ударить по больному, попытаться зацепить её самооценку, растоптать то немногое, что еще оставалось от их общего прошлого. — Ты же сама по себе ноль, Лариса. Пустое место. Серая мышь с бухгалтерскими счетами вместо мозгов. Кому ты нужна в свои тридцать лет? Максиму? Да он через неделю взвоет от твоего присутствия! У него своя жизнь, элитные эскортницы, дорогие курорты. А ты притащишься к нему со своими застиранными футболками и будешь мозолить глаза. Он тебя терпит только потому, что вы родственники. Как только ты начнешь мешать его красивой жизни, он вышвырнет тебя на улицу. И вот тогда ты вспомнишь меня. Человека, который брал тебя в жены, несмотря на всю твою ущербность!
Лариса перехватила ручку спортивной сумки поудобнее. Вес багажа тянул плечо вниз, но она стояла прямо, как натянутая струна. Каждое оскорбление, вылетавшее из рта Глеба, лишь укрепляло её в правильности принятого решения. Она видела перед собой абсолютно ничтожного субъекта, который пытался возвыситься за счет унижения другого.
— Моя ущербность заключалась лишь в одном — в том, что я позволила тебе сидеть на моей шее все эти годы, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Я смотрела на твои попытки казаться кем-то значимым и жалела тебя. Но сегодня ты превзошел сам себя. Ты унижался перед Максимом, выпрашивая у него подачки, заглядывал ему в рот, смеялся над каждой его шуткой, а стоило нам вернуться, как из тебя полезло гнилое нутро. Ты ненавидишь его за то, что он показал тебе твое настоящее место. Место труса и завистника, который способен только разрушать.
— Я пытался вытащить нас из этого болота! — отчаянно выкрикнул Глеб, размахивая руками. Эхо его голоса ударилось о бетонные стены лестничного пролета и полетело вниз. — Я строил планы, я искал возможности! А ты предала меня ради комфорта! Ты продалась за вид на центр города и кусок дорогого сыра! Ты меркантильная, бездушная тварь!
— Я ухожу не к комфорту, — Лариса сделала шаг вниз по ступенькам, окончательно разрывая дистанцию. — Я ухожу от тебя. От твоей вечной злобы, от твоих провальных планов, от твоего запаха дешевого пива по вечерам. От того, что ты готов сожрать любого, кто успешнее тебя, но при этом палец о палец не ударишь, чтобы изменить свою жизнь. Ты останешься здесь, Глеб. В этой квартире, которую ты так презираешь. С разбитой тарелкой в раковине и рассыпанными сушками на полу. Это твой максимум. И больше никто не будет виноват в твоих неудачах.
Она развернулась и начала спускаться по лестнице. Ритмичный стук её шагов гулко раздавался в пустом подъезде. Глеб стоял на площадке, вцепившись пальцами в дверной косяк. Он открывал рот, пытаясь выкрикнуть ей вслед еще одно проклятие, еще одну едкую фразу, которая могла бы остановить её, ранить, заставить обернуться. Но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязное хрипение. Он вдруг осознал с пугающей ясностью, что это конец. Никаких возвращений, никаких примирений не будет.
— Ты сгниешь в одиночестве! — наконец выдавил он из себя, перегнувшись через перила. Его голос сорвался на визг, отражаясь от грязных окон подъезда. — Никто тебя не подберет! Ты навсегда останешься придатком своего брата!
Лариса не ответила. Она даже не сбилась с шага. Спустившись на первый этаж, она толкнула тяжелую металлическую дверь подъезда и вышла в сырую, холодную ночь. Ледяной ветер ударил в лицо, но она вдохнула его полной грудью, чувствуя, как вместе с этим воздухом уходит вся грязь последних пяти лет.
Глеб медленно отполз от перил и вернулся в квартиру. Он стоял в узком коридоре, окруженный тусклым светом и запахом старости. Впереди, на кухне, тускло поблескивали осколки разбитой тарелки в раковине, а на линолеуме растекалась лужа от разлитого пива, смешавшегося с грязью от его ботинок. Он посмотрел на эту грязь, затем на пустую вешалку, где еще недавно висела куртка жены. Абсолютная, беспощадная пустота навалилась на него бетонной плитой. Он осел на пол прямо в грязных ботинках, обхватив голову руками. Желчь, которую он так щедро изливал весь вечер, теперь полностью затопила его изнутри, не оставив ни единого шанса на спасение…
