— Андрей, ну скажи ей сам, это уже не смешно. Я каждый день прихожу с работы и чувствую себя гостьей в собственной ванной. Мои шампуни стоят как ползарплаты, а Света их льёт как воду.
Андрей сидел на диване с планшетом и смотрел на меня поверх очков. Так смотрят на человека, который жалуется на погоду, то есть понимающе, но без намерения что-то делать.
— Ир, ну она же не специально. У неё труба, ты сама знаешь.
— Труба. Да. Уже три недели эта труба.
— Ну что ты хочешь, чтобы она немытая на собеседование шла?
Я не ответила. Взяла свою кружку с чаем и ушла в спальню. Там было тихо, пахло нашей жизнью, нашими вещами, и никакого постороннего запаха. В ванной сейчас пахло чужим человеком, хотя человек этот был родной сестрой мужа.
Давайте я расскажу всё с самого начала, иначе получится несправедливо и по отношению к Свете в том числе.
Меня зовут Ирина, мне сорок семь лет, и я работаю в финансовой сфере уже двадцать лет. Это значит: рано вставать, поздно приходить, много считать, мало ошибаться и постоянно держать голову в порядке, даже когда хочется её просто положить на стол и не поднимать. Андрею сорок девять, он хороший человек, правда хороший, без иронии. Добрый, спокойный, иногда до раздражения спокойный. Работает в проектном бюро, чертит что-то своё, вечерами любит читать или смотреть документальное кино про природу. Мы живём в спальном районе, в трёхкомнатной квартире, которую я полюбила именно за ванную комнату.
Вот про ванную надо сказать отдельно, потому что это важно.
Когда мы делали ремонт восемь лет назад, я попросила вложить в ванную всё, что можно. Андрей удивился, но согласился. Мы поставили большую угловую ванну с гидромассажем, тропический душ с несколькими режимами, подогрев полов, встроенные полки из белого камня. Всё это стоило денег, хороших денег, но я не жалею ни рубля. Потому что именно здесь, вечером, когда я наконец закрываю дверь, снимаю с себя весь этот рабочий день, все эти цифры, отчёты, совещания и дедлайны, именно здесь я становлюсь собой.
У меня на полках стоят кремы, шампуни, маски и сыворотки. Я выбираю их долго, читаю составы, иногда заказываю из-за границы. Шампунь «Бархатное сияние» для волос, бальзам «Медовый крем» для тела, маска «Лесной сбор» для лица. Это не блажь и не снобизм. Это забота о себе, которую я позволяю себе после двенадцати часов работы. Андрей занимает маленькую полочку снизу: один флакон дешёвого геля «всё в одном» и бритвенный станок. Больше ему ничего не нужно, он так говорит, и я ему верю.
Светлана появилась в нашей жизни, точнее в нашей ванной, в первых числах ноября.
Она позвонила около семи вечера, я как раз собиралась в душ.
— Ириш, привет, это Света. Слушай, у нас тут на улице трубу прорвало, воды нет совсем. А мне завтра утром собеседование. Можно я к вам приеду помоюсь? Я быстро.
Свете тридцать лет. Она младшая сестра Андрея и человек, которого я бы описала как вечно ищущую себя. За последние пять лет она сменила четыре места работы: была администратором в салоне, потом менеджером в турфирме, потом продавала что-то в интернете, теперь вот ходит на собеседования. Она живёт одна в однушке на другом конце города, снимает её уже несколько лет, и, судя по разговорам, платит за неё с трудом. Она добрая, это правда. Любит племянников своих подруг, берёт бездомных котов, всегда поздравляет с днём рождения. Но она также умеет так рассказать о своих трудностях, что рядом с ней начинаешь чувствовать себя виноватой просто за то, что у тебя всё в порядке.
Я сказала: конечно, приезжай.
Она приехала в половине восьмого с маленькой сумочкой, поздоровалась, похвалила наш диван, спросила, как дела, и ушла в ванную. Вышла оттуда через сорок минут. Сорок минут, Карл. Я не засекала специально, просто глянула на часы, когда закрылась дверь, и потом снова, когда она вышла.
— Ой, спасибо, такой душ классный, я вся расслабилась.
— Пожалуйста, — сказала я.
Она выпила чай с нами, поговорила с Андреем про маму, ушла в начале десятого. Я зашла в ванную, включила свет и остановилась в дверях.
Полотенце моё, большое, махровое, голубое, лежало на полу. Флакон шампуня «Бархатное сияние» стоял крышкой вниз, это значит, что его выдавливали до последнего. Маска «Лесной сбор», которая рассчитана на двадцать применений и которую я откупорила только в прошлую пятницу, была открыта и явно зачерпнута пальцем. Хорошо, большим пальцем. На раковине лежала мокрая мочалка, и непонятно было, откуда она взялась, потому что мочалку я обычно вешаю на крючок.
Я убрала всё молча. Вытерла раковину, повесила мочалку, поставила флаконы на место. Потом приняла душ, уже не такой расслабляющий, как обычно, потому что что-то в воздухе было не то, какой-то чужой запах. Не плохой, просто чужой.
На следующий день Света позвонила снова.
— Ириш, воду ещё не дали. Можно опять?
— Ну приезжай, — сказала я.
На третий день я ждала звонка и он пришёл. На четвёртый тоже. На пятый Света уже не спрашивала разрешения, а просто написала в мессенджере: «Буду около восьми».
Так начались её ежевечерние визиты.
Я попробовала поговорить с Андреем примерно на второй неделе. Мы сидели на кухне, пили кофе, и я сказала:
— Андрей, может, ты поинтересуешься, когда у Светы воду дадут? Уже больше недели прошло.
— Я спрашивал. Говорит, трубу ещё не починили.
— Больше недели чинят одну трубу?
— Ну, может, там серьёзная авария. Я не знаю, Ир, я же не сантехник.
— Дело не в трубе. Дело в том, что она каждый вечер приезжает и занимает ванную на час. Я прихожу с работы уставшая, а у меня нет возможности просто спокойно помыться в собственной ванной, потому что там Света.
— Подожди её.
— Час ждать?
— Ну… можно же в душ потом зайти.
— Андрей, когда она выходит, там такой туман, что я не вижу зеркала. И она использует мои вещи. Мои, понимаешь? Маска «Лесной сбор», я её беречь стараюсь, один раз в неделю, по инструкции. А Света её каждый день мажет.
Андрей посмотрел на меня с тем выражением, которое я знаю очень хорошо. Это выражение говорит: «Ты хорошая, умная женщина, но сейчас говоришь глупости».
— Ир, ну это же просто маска. Она сестра моя. У неё трубу прорвало.
— Я понимаю, что сестра. Я не говорю, чтобы она не приходила. Я говорю о том, что можно просто чуть аккуратнее.
— Ну поговори с ней сама.
— Я не хочу говорить с ней сама, потому что это неловко. Это твоя сестра.
— Ир, я не буду ругать сестру из-за шампуня. Это несерьёзно.
Вот тут я замолчала. Потому что когда тебе говорят «это несерьёзно», продолжать разговор не имеет смысла. Не потому что ты неправа, а потому что тебя не слышат. А объяснять одно и то же второй раз я не умею и не хочу.
Я взяла чашку, поблагодарила за кофе и пошла спать.
Примерно на третьей неделе произошёл один разговор, который я помню очень хорошо. Света пришла, как обычно, около восьми. Я как раз раскладывала ужин. Она поздоровалась, поставила сумку, прошла в ванную, и я услышала, как она открывает воду. Потом через минуту она вышла обратно и сказала:
— Ир, а у тебя нет шампуня попроще какого-нибудь? Я принесла свой, но забыла на тумбочке.
Я посмотрела на неё.
— Там на полке всё есть. Пользуйся.
— Нет, я не хочу твои трогать, ты же расстраиваешься.
Вот это было сказано таким тоном, что я не сразу нашлась, что ответить. Не обвиняющим, нет. Просто чуть виноватым, чуть обиженным, как будто это я её в чём-то упрекнула.
— Я не расстраиваюсь, — сказала я ровно.
— Андрей говорил, что ты переживаешь из-за косметики.
Значит, Андрей всё-таки поговорил. По-своему, конечно, по-своему.
— Пользуйся чем хочешь, — повторила я и вернулась к ужину.
На следующий день Света привезла с собой пакет. Достала из него флакон дешёвого шампуня «Луговой аромат», поставила его на мою полку между «Бархатным сиянием» и бальзамом и сказала с улыбкой:
— Вот, теперь у меня своё.
Андрей смотрел на это как на победу здравого смысла. Я смотрела и чувствовала что-то, чему не сразу нашла название. Это было что-то вроде ощущения, когда тебе наступают на ногу, ты морщишься, а тебе говорят: ну вот, я же подвинулся на сантиметр, чего ещё хочешь.
Шампунь стоял на моей полке как маленький флаг. Дешёвый, в яркой пластиковой бутылке с картинкой цветка. Среди моих белых флаконов он смотрелся как гость из другого мира.
Маску Света больше не брала, это правда. Но она продолжала приходить каждый вечер, занимать ванную на час, иногда на час двадцать, оставлять влажные полотенца не там, где надо, и разговаривать из-за закрытой двери с Андреем, который терпеливо отвечал ей прямо через стену.
Я перестала ждать ванной вечером. Начала принимать душ утром, до работы, быстро и без удовольствия. Это было как потерять что-то маленькое, но своё. Как если бы у тебя забрали любимое кресло и сказали: ну, садись в другое, тоже же кресло.
По воскресеньям, когда Светы не было, я позволяла себе то, что раньше было обычным вечером. Наполняла ванну, добавляла соль «Горный родник», клала пенку, ставила на край свечку, закрывала дверь и просто лежала в тишине. Тридцать минут, иногда сорок. Вода остывала, я подливала горячую. Потом смывалась под тропическим душем, наносила крем «Медовый крем», надевала мягкий халат и чувствовала себя человеком. Не финансовым аналитиком, не женой, не хозяйкой, просто человеком, у которого есть тело и это тело приятно.
В эти воскресенья я вспоминала, как было раньше. Каждый вечер. Никаких графиков, никакого ожидания. Просто пришла домой, поужинала, закрылась, расслабилась. Теперь это стало праздником раз в неделю, и праздник всегда немного отравлен тем, что знаешь: завтра опять придёт Света.
В последний вторник ноября мне нужно было съездить в один банк по рабочему делу. Офис был в другом конце города, и я поехала на метро, потому что там пробки. Вышла на нужной станции, сделала дела, и пока шла обратно, вдруг поняла, что нахожусь совсем близко от улицы, где живёт Света. Я сама не знаю, зачем свернула. Может, просто любопытство. Может, что-то ещё.
Я прошла по её улице от начала до конца. Потом вернулась и прошла снова.
Никаких траншей не было. Никаких раскопок, никаких оранжевых заграждений, никаких рабочих в комбинезонах. Асфальт был ровный и сухой, слегка припорошённый ноябрьской пылью. Только обычные машины вдоль обочины и пустые скамейки у подъездов.
Я остановилась и постояла немного. Потом зашла в подъезд дома, где живёт Света. Я бывала здесь пару раз, помню, на каком этаже. Поднялась пешком, потому что лифт не работал, это я помнила ещё с прошлого раза.
На площадке между третьим и четвёртым этажом стояла пожилая женщина с сумкой. Маленькая, в пальто, с шалью поверх воротника. Она смотрела на меня без испуга, просто смотрела.
— Добрый день, — сказала я.
— Добрый, — ответила она.
— Простите, вы не знаете, в этом доме была авария на трубах? В начале ноября воды не было?
Она посмотрела на меня внимательнее.
— Авария? Была, да. В начале ноября, числа второго или третьего. Утром воды не было, к обеду дали. На следующее утро уже всё работало нормально.
— Один день?
— Ну, может, полтора. До обеда второго дня точно. Я ещё рада была, что быстро починили. Обычно дольше тянут.
— А потом? После этого были ещё проблемы?
Она пожала плечами.
— Нет, всё нормально. А вы к кому?
— К соседке вашей, к Светлане, с четвёртого. Но она, кажется, дома нет.
— А, Света. Нет, она редко дома по вечерам, — сказала женщина и начала спускаться.
— Спасибо, — сказала я ей в спину.
— Не за что, — ответила она, не оборачиваясь.
Я вышла из подъезда и пошла к метро. Шла и считала. Второго ноября авария, к обеду третьего воду дали. Сегодня двадцать шестое. Двадцать три дня Света ездила к нам каждый вечер с историей про трубу, которую починили через сутки.
На улице было серо и сыро, как бывает в конце ноября. Я купила в киоске у метро стакан кофе, хотя обычно не пью кофе из киосков, и выпила его прямо там, стоя на ветру. Думала о том, что сейчас скажу мужу. Думала о том, как он отреагирует. Думала, стоит ли вообще говорить, или тихо прикрыть это дело и просто сказать Свете, что больше не нужно приезжать, придумать причину.
Но я не умею придумывать причины. И никогда не умела.
Андрей был дома. Он открыл дверь в одних носках, с книгой в руке, и сразу спросил:
— Ты поздно. Всё нормально?
— Всё нормально. Заедь долго. Подожди, пока Света придёт.
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но не стал спрашивать. Просто кивнул и ушёл обратно в комнату. Андрей умеет чувствовать, когда лучше не спрашивать. Это в нём очень хорошее.
Света пришла в двадцать минут девятого. Позвонила в дверь, вошла, поставила сумку, начала расстёгивать куртку.
— Ой, вы оба дома, хорошо. Андрюш, ты обещал показать мне ту программу для поиска работы…
— Света, сядь, пожалуйста, — сказала я.
Она замерла. Потом медленно повесила куртку на крючок и прошла в комнату. Андрей сидел в кресле, я стояла у окна. Света опустилась на диван.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Я сегодня была в твоём районе. По работе заехала. Прошлась по твоей улице.
Пауза. Совсем маленькая, но я её почувствовала.
— Ну и как там? — спросила Света, и в голосе её было что-то слишком ровное.
— Асфальт ровный, траншей нет. Я поговорила с соседкой с твоей лестничной клетки. Пожилая женщина, Марья Ивановна, кажется. Она говорит, что воду дали на следующий день после аварии. Числа третьего ноября, к обеду.
Андрей поднял голову. Он смотрел на сестру.
— Света? — сказал он тихо.
Света молчала секунду, потом выдохнула и посмотрела куда-то в сторону.
— Ну, вода шла ржавая. Ещё два дня. Я не могла же мыться ржавой водой.
— Два дня, — повторила я. — А не три недели.
— Ну я уже привыкла ездить. Мне нравится ваш душ. Я думала, вы не против…
— Ты думала, мы не против, — повторил Андрей, и голос у него был такой, каким он говорит очень редко. Не злой, а просто очень усталый. — Ты думала, мы не против, поэтому не говорила правду?
— Да ладно тебе, Андрей. Что такого? Я же за воду не прошу денег. Вы по нормативу платите, не по счётчику.
— Света, — сказал Андрей.
— Что «Света»? Ира сама с жиру бесится, честное слово. У неё тропический душ, подогрев полов, кремы за три тысячи баночка. Я прихожу помыться раз в день, устаю на работе, у меня газовая колонка и ванна облупленная, я имею право хоть иногда нормально расслабиться. Я что, враг народа?
Я смотрела на неё и слушала. И думала о том, что она права в каком-то смысле. Действительно права. У неё газовая колонка и облупленная ванна, и она устаёт, и денег у неё меньше, и жизнь складывается труднее. Всё это правда. Но это не делает ложь правдой.
— Дело не в душе и не в полах, — сказала я.
— А в чём? В маске твоей за пятьсот рублей?
— В том, что ты нам врала. Три недели, каждый день. И если бы я сама не поехала и не проверила, ты бы продолжала.
Света открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
— Я не врала. Я просто… не говорила всю правду.
— Это и есть ложь, Светлана, — сказал Андрей. Он встал с кресла. — Уходи, пожалуйста. Сейчас.
Света смотрела на брата.
— Серьёзно?
— Да.
— Из-за неё?
— Из-за себя, — сказал Андрей. — Мне неприятно.
Света встала. Прошла в прихожую, надела куртку. Я слышала, как щёлкает замок на молнии. Потом дверь открылась и закрылась. Не хлопнула, нет, именно закрылась, но с такой силой, что на полке дзинькнула чашка.
Андрей стоял посередине комнаты и смотрел в пол.
— Ир, — сказал он.
— Да.
— Прости, что не слушал тебя раньше.
Я кивнула. Хотела сказать что-то умное или доброе, но не нашла слов. Просто подошла, взяла его руку и держала её немного. Потом сказала:
— Я пойду в ванную.
Он кивнул.
Я зашла в ванную, закрыла дверь и первым делом сняла с полки дешёвый шампунь «Луговой аромат». Подержала его в руках. Потом поставила в шкафчик под раковиной. Подальше. Может, Андрей отвезёт Свете, когда они помирятся. А они помирятся, я в этом не сомневалась.
Набрала ванну. Добавила соль «Горный родник», пенку, зажгла свечку. Легла в воду и закрыла глаза.
Тихо было. Только вода чуть слышно шумела из крана, который я не до конца закрыла. Капля. Пауза. Ещё капля. Я не вставала, чтобы перекрыть. Просто лежала.
Я думала о Свете. О том, как она сидела на диване и говорила про облупленную ванну и газовую колонку. Это не было выдумкой, это была правда, и в этой правде было что-то живое, что-то настоящее. Она хотела хорошего. Хотела расслабиться, понежиться, побыть в месте, где тепло и красиво. Это понятно. Я сама такой человек, я лучше других понимаю, что значит хотеть такого места.
Но она не попросила честно. Не сказала: «Ирина, у меня маленькая ванна и плохая колонка, и я очень устаю, и я хочу иногда приходить к вам, пока это не надоест вам обоим». Если бы она так сказала, я бы не знаю, что ответила бы. Может, согласилась бы. Может, предложила бы раз в неделю. Может, что-то придумали бы вместе. Но она придумала трубу.
Вода была горячая и тяжёлая, и я в ней лежала, как лежат люди после долгой дороги. Плечи опустились. Спина перестала тянуть. Я добавила ещё горячей воды, чтобы не остывала, и снова закрыла глаза.
Свечка пахла ванилью и немного деревом.
Я провела в ванной почти час. Когда вышла, завёрнутая в халат, Андрей сидел на кухне. Перед ним стоял чай и тарелка с сушками, которые он очень любит. Он посмотрел на меня.
— Лучше?
— Лучше.
— Садись, чай налью.
Я села. Он налил. Мы сидели тихо несколько минут, и это молчание было другим, чем то, что бывало в последние недели. Не напряжённым, не обиженным. Просто тихим.
— Она всё-таки позвонит, — сказал Андрей.
— Позвонит.
— Ты злишься?
Я подумала.
— Нет. Устала немного. От всего этого.
— Понятно, — сказал он.
Больше мы в тот вечер про Свету не говорили. Легли спать, Андрей уснул быстро, он умеет так. Я лежала и смотрела в потолок. Думала о том, что семейные отношения, которые кажутся простыми, на самом деле сотканы из очень мелких вещей. Из того, кто как моет посуду. Из того, чья полка в ванной шире. Из того, кто первый говорит «прости», а кто ждёт, пока скажут ему.
Помощь родственникам это хорошо. Я не против помощи. Я помогала и буду помогать. Но помощь должна быть честной с обеих сторон. Тот, кто просит, должен говорить правду. И тот, кому тяжело, должен уметь сказать об этом, даже если это неловко.
Я так и не смогла сказать «нет» Свете прямо. Я говорила мужу, жаловалась, намекала. Но сама не подошла и не сказала: «Света, мне это неудобно, давай найдём другой выход». Почему? Наверное, потому что это его сестра. Потому что я не хотела быть злодеем в этой истории. Потому что личные границы легко обозначать в теории, но когда перед тобой живой человек с виноватыми глазами и историей про трубу, граница становится размытой.
Под утро я всё-таки уснула.
На следующий день была суббота. Я проснулась поздно, сварила кофе, посидела у окна. На улице шёл мелкий дождь. Андрей спал ещё. Я слышала, как он тихо сопит в спальне.
Около одиннадцати он вышел на кухню, взлохмаченный, в старом свитере. Налил себе кофе, сел напротив. Посмотрел на меня.
— Я хочу поставить замок на ванную, — сказал он.
Я не ожидала этого.
— Зачем?
— Чтобы ты могла закрыться изнутри. Ну, чтобы никто не заходил, пока ты там. Я смотрел ночью в интернете, там есть такие, врезные, несложно самому поставить.
Я смотрела на него. Он смотрел в свою кружку.
— Раньше надо было, — сказал он тихо. — Я понимаю.
— Андрей.
— Ну что.
— Спасибо.
Он кивнул и отхлебнул кофе.
После обеда он съездил в строительный магазин. Вернулся с пакетом, в котором был новый замок, маленький, аккуратный, врезной. Провозился с ним часа полтора. Я слышала из комнаты, как он там что-то сверлит и примеряет, потом стучит. Потом тишина. Потом его голос:
— Ир, иди попробуй.
Я подошла. Он стоял в дверях ванной, довольный, как бывает, когда мужчина что-то сделал своими руками.
— Вот, изнутри закрывается. Снаружи не открыть без ключа, а ключ будет у тебя.
Я зашла в ванную, закрыла дверь. Повернула ручку замка. Щёлкнуло.
Я постояла так несколько секунд. За дверью была наша квартира, наша жизнь, Андрей с его книгами и документальными фильмами, где-то на другом конце города Света с её газовой колонкой и облупленной ванной. И здесь, с этой стороны, была я. Моя полка, мои флаконы, тропический душ и подогретый пол под ногами.
Я открыла замок и вышла.
— Хорошо работает, — сказала я.
— Я знал, что ты оценишь, — сказал Андрей и улыбнулся. Немного неловко, но по-настоящему.
Света позвонила через три дня. Не мне, Андрею. Я слышала только его сторону разговора. Он говорил коротко: «Да», «Нет», «Понятно», «Пока». Потом пришёл на кухню, где я читала, и сел.
— Звонила Света.
— Я слышала.
— Она не извинилась, если ты спросишь.
— Я не спрашиваю.
— Сказала, что ей нехорошо оттого, что так получилось. Но именно так. Нехорошо оттого, что получилось. Не оттого, что сделала.
Я отложила книгу.
— Ты злишься?
Андрей подумал.
— Не злюсь. Просто… она всегда так. С детства. Она умеет так сказать, чтобы виноватым чувствовал себя ты. Я раньше не замечал, а теперь вижу.
— Она не плохой человек.
— Я знаю. Но это не значит, что она права.
Мы помолчали.
— Она приедет на Новый год? — спросила я.
— Не знаю ещё. Наверное. Мама звала всех.
— Тогда поедем к маме.
Он кивнул.
Я взяла книгу и снова открыла. Страница была та же, что я читала полчаса назад. Я прочла абзац и поняла, что не понимаю ни слова. Отложила снова.
Доверие в семье это странная вещь. Оно не исчезает в один момент и не возвращается в один момент. Оно размывается, как чернила в воде, медленно, почти незаметно, и потом ты смотришь, а вода уже не прозрачная. Не мутная, нет. Просто чуть другая.
Андрей не сделал ничего плохого. Он любит сестру, он не хотел обидеть меня, он просто не видел того, что видела я. Мужчины часто не видят таких вещей, это не упрёк, просто факт. Он не видел, как я стою в дверях ванной и смотрю на мокрое полотенце на полу. Он не видел, как я беру маску «Лесной сбор» и вижу, что её стало заметно меньше. Он не видел, как я принимаю душ утром, наспех, без свечки, без соли, только чтобы успеть на работу. Маленькие вещи, которые складываются в большую усталость.
Теперь он, кажется, видит. Или начинает видеть.
Замок на двери ванной это не месть и не победа. Это просто замок. Маленький механизм, который говорит: здесь я могу побыть одна. Без объяснений, без извинений, просто могу.
В пятницу вечером, уже в декабре, я пришла домой позже обычного. Был трудный день, один из тех, когда цифры не сходятся, начальник недоволен, а голова гудит к шести часам как трансформаторная будка. Я разулась в прихожей, повесила пальто, поздоровалась с Андреем, который что-то смотрел в планшете.
— Ужинать будешь?
— Попозже. Сначала в ванную.
— Иди.
Я зашла. Закрыла дверь. Повернула замок. Щёлкнуло.
Полки были мои. Флаконы стояли на своих местах. «Бархатное сияние», «Медовый крем», «Лесной сбор», всё там, где должно быть. Я включила воду, поставила нужную температуру, и тропический душ ударил сверху мягко и ровно. Я стояла под ним и думала ни о чём. Потом о чём-то. Потом снова ни о чём.
Вышла через полчаса. Нанесла крем, надела халат. Открыла замок, вышла. Андрей уже накрыл на стол.
— Лучше?
— Лучше.
Мы сели ужинать. За окном был декабрь, тёмный и тихий. Андрей рассказывал что-то про работу, я слушала. Иногда отвечала. Мы ели суп, который он сварил, и суп был немного пересолён, но я не сказала ничего.
Где-то в другом конце города, в однокомнатной квартире с газовой колонкой, жила тридцатилетняя женщина. Может, она сейчас стояла под своим нагревателем и ждала, пока вода наконец нагреется. Может, смотрела в телефон. Может, думала о чём-то своём.
Я не знаю, позвонит ли она ещё. Не знаю, помирятся ли они с Андреем как раньше. Не знаю, что будет на Новом году у мамы, и как они посмотрят друг на друга, и что скажут первым.
Знаю только одно: я не выйду из-за стола и не скажу, что суп пересолён. Это маленькое, совсем маленькое, но сегодня у меня нет сил на лишние слова. Завтра, может быть. Завтра я скажу, мягко, без обиды.
Сегодня просто поем.
— Ир, ты где-то не здесь, — сказал Андрей.
— Я здесь. Просто устала.
— Понятно. Налить ещё?
— Налей.
Он налил. Я взяла ложку.
За окном декабрь. На полках моих стоят мои флаконы. Замок на двери ванной сделан хорошо, я проверяла. Суп немного пересолён.
Всё остальное посмотрим.
