— Вы к кому? — спросила она, и голос у неё был такой, будто я пришла не к себе домой, а ошиблась этажом.
Я смотрела на неё и не понимала, что именно происходит. Точнее, понимала. Но голова отказывалась собирать картинку целиком. Вот дверь. Вот порог. Вот женщина в моём халате, розовом, с тёмными пятнышками от кофе на рукаве, я всё собиралась его постирать. Вот её лицо, молодое, гладкое, растерянное, но не испуганное. Больше удивлённое. Как будто не она должна объяснять, что делает в моём халате в моей квартире в среду утром, а я должна объяснить, почему пришла не вовремя.
— Это моя квартира, — сказала я.
Она моргнула. Повела плечом.
— Подождите здесь, — и ушла внутрь.
Я стояла в коридоре с чемоданом и слушала, как за стеной начинается тихий, срочный разговор. Слов не разбирала. Только интонации. Сначала её голос, быстрый, встревоженный. Потом мужской, приглушённый. Потом пауза. Потом шаги.
Антон вышел ко мне в майке и спортивных штанах. Волосы взлохмачены. Лицо такое, каким я его никогда не видела. Не злым. Не виноватым даже. Просто очень усталым. Будто он давно готовился к этому моменту и теперь, когда он наступил, почувствовал что-то похожее на облегчение.
— Маша, — сказал он.
— Не надо, — ответила я. — Просто объясни мне одну вещь. Ключ. Мой ключ не подошёл к замку. Ты поменял замок?
Он не ответил сразу. Смотрел куда-то мимо меня.
— Антон. Ключ.
— Да. Мы поменяли замок.
Вот это «мы» я запомнила. Оно было сказано совершенно спокойно. Без запинки. «Мы». Уже было «мы».
Мне было тридцать два года. Я только что вернулась из Екатеринбурга на три дня раньше срока, потому что переговоры завершились быстрее, чем планировалось, и я хотела приехать домой, поспать в своей кровати, приготовить нормальную еду на своей кухне. Я везла Антону упаковку пряников с уральскими узорами, потому что он любит сладкое. Пряники лежали в боковом кармане чемодана.
— Зайди, — сказал он. — Поговорим нормально.
— Здесь поговорим.
— Маша.
— Здесь.
Он вздохнул. Облокотился о дверной косяк. Я смотрела на него и думала о том, что знаю этого человека девять лет. Мы познакомились, когда мне было двадцать три, ему двадцать пять. Мы вместе объездили четыре страны. Я помнила, как он болел гриппом и лежал пластом три дня, а я носила ему чай с малиной и читала вслух детективы, потому что у него не было сил держать книгу. Я помнила его смех. Его руки. То, как он спит, слегка приоткрыв рот.
И сейчас я стояла перед ним в коридоре собственного дома с чемоданом на колёсиках и ждала объяснений.
— Это Вика, — сказал он наконец. — Мы вместе уже восемь месяцев.
— Восемь месяцев.
— Да.
— И ты молчал.
— Я не знал, как сказать.
— Ты не знал, как сказать. Ты знал, как поменять замок, но не знал, как сказать.
Он опустил голову. Потёр лоб.
— Маша, квартира оформлена на маму. Ты это знаешь.
Вот это была вторая фраза, которую я запомнила дословно. Не потому что она была особенно жестокой или особенно неожиданной. А потому что она была произнесена именно так, как будто являлась просто информацией. Фактом. Напоминанием о том, что я и без того должна была держать в уме.
Квартира оформлена на маму. Да. Я знала. Мы въехали сюда четыре года назад, когда его мать, Зинаида Павловна, предложила нам жить в этой квартире, поскольку сама она перебралась к старшей дочери в Подмосковье. Тогда это казалось удобным. Тогда многое казалось удобным.
— Антон, — сказала я. — Мне нужно войти и забрать свои вещи.
— Маша, давай не сейчас, давай…
— Сейчас.
Я взяла чемодан и вошла.
Вика стояла у окна на кухне. Она переоделась, уже не в моём халате, в джинсы и серую футболку. Была симпатичная. Лет двадцать три, не больше. Смотрела на меня без враждебности, скорее с любопытством, как смотрят на человека, о котором много слышали, но видят впервые.
Я не стала с ней разговаривать. Прошла мимо.
В спальне на прикроватной тумбочке стояла её кружка. Не моя, чужая, с надписью на английском. Постельное бельё было другим. Не то, что я купила, другое, с рисунком в мелкий ромбик. Мой розовый халат лежал на стуле, она его сняла и бросила.
Я достала из шкафа сумку. Начала складывать одежду.
Антон пришёл следом, встал в дверях.
— Мы можем поговорить спокойно, — сказал он.
— Мы и говорим спокойно.
— Ты не должна уходить прямо сейчас. Куда ты пойдёшь?
— Это не твоя забота.
— Маша, я понимаю, что ты злишься.
Я остановилась. Посмотрела на него.
— Антон, я не злюсь. Мне сейчас нужно собрать вещи. Потом мне нужно будет позвонить маме. Потом нам нужно будет оформить развод. Это займёт время. Сейчас я просто собираю вещи.
— Ты всегда такая, — сказал он. Тихо, почти про себя.
— Какая?
— Как робот.
Я не ответила. Сложила блузки, брюки, несколько платьев. Взяла косметичку из ванной. Свои полотенца. Антон стоял и смотрел.
— Ноутбук мой, — сказала я.
— Знаю.
— Планшет тоже. Я покупала.
— Знаю, Маша.
— Тогда отойди от двери.
Он отошёл.
Я провела в той квартире чуть меньше двух часов. Собрала два больших пакета и чемодан. Ноутбук, планшет, внешний жёсткий диск. Книги, которые были мои, не наши. Документы, все документы из ящика в прихожей. Мамин подарок на день рождения, небольшую картину маслом с видом на Волгу. Крем, который я заказывала специально, дорогой, его не купишь в обычном магазине.
Вика всё это время сидела на кухне. Я слышала, как она один раз налила воды. Больше никаких звуков.
Уходя, я взяла с вешалки свой халат.
— Зачем? — спросил Антон.
— Потому что он мой.
Он не возражал.
Дверь закрылась за мной. Лифт был занят, я пошла пешком. Четвёртый этаж. Считала ступеньки. Потом стояла у подъезда и смотрела на улицу. Был апрель, не холодно и не тепло, такая московская весна, серая и немного влажная. По тротуару шли люди. Голуби клевали что-то у бордюра. Рядом с лавочкой стоял синий велосипед, пристёгнутый к столбу.
Я вызвала такси до маминого дома.
В машине не плакала. Смотрела в окно. Думала о том, что восемь месяцев назад был ноябрь. В ноябре мы с Антоном ездили в гости к его институтскому другу, праздновали чей-то юбилей. Антон весь вечер смеялся, был в хорошем настроении, по дороге домой держал меня за руку. Восемь месяцев назад. Уже тогда.
Таксист слушал радио, что-то про погоду на следующей неделе.
— Мам, — сказала я, когда открылась дверь. — Мне нужно у тебя пожить.
Мама посмотрела на меня. На чемодан. На пакеты. На мой халат, который торчал из сумки.
— Заходи, — сказала она.
Больше в тот день ничего не объясняла. Она поставила чайник, достала печенье, которое сама напекла накануне, и мы просто сидели. Потом она спросила одно:
— Ты в порядке?
— Буду, — ответила я.
Она кивнула. Не стала давать советы, не стала говорить «я же говорила» или «ну и слава богу». Просто подлила мне чай. За это я её очень любила.
Ночью я лежала на диване в её гостиной и думала о том, что у меня нет квартиры. Это было странное чувство. Не острое, нет. Скорее тупое, тихое, как когда долго сидишь в неудобной позе и не сразу замечаешь, что затекла нога. Я работаю. У меня хорошая работа в логистической компании, я старший менеджер по работе с клиентами. У меня есть деньги на счету, не много, но есть. Родители живут в Москве. Подруга Лена живёт в десяти минутах езды. Всё это было правдой. И при этом у меня не было места, которое можно было бы назвать своим.
Нога затекла. Я перевернулась на другой бок.
Антон позвонил на следующий день, в половину двенадцатого.
— Маша, нам нужно обсудить несколько вещей.
— Я слушаю.
— По поводу развода. Я хочу сделать всё нормально, без скандала.
— Хорошо.
— Ты уже думала про адвоката?
— Думаю.
— Маша, я понимаю, что это… сложная ситуация. Квартира на маме, это ты понимаешь. Но часть денег… то, что ты вложила в ремонт и технику, это можно пересчитать. Я готов компенсировать.
Я слушала его и думала: вот он. Вот этот разговор, который должен был рано или поздно состояться, и который Антон, судя по всему, уже обдумывал заранее. Цифры, компенсации, «без скандала». Он был хозяйственным человеком. Аккуратным. Умел планировать.
— Пришли мне на почту всё, что ты готов предложить, — сказала я. — Цифры. Я посмотрю с адвокатом.
— Маша…
— Антон. Пришли на почту.
Я не хотела ругаться. Это не было принципиальной позицией, просто мне в тот момент не хватало сил на скандал. Скандал требует много энергии, а у меня её было мало. Я берегла то, что осталось.
Адвоката мне нашла Лена. Нина Васильевна, женщина лет пятидесяти пяти, короткая стрижка, очки с тонкой оправой, говорила быстро и точно. Она посмотрела все документы, выслушала меня и сказала:
— Квартира на свекрови. Совместно нажитым имуществом она не является, это вы понимаете.
— Понимаю.
— Что есть в браке? Машина?
— На него оформлена. Он её брал ещё до нашей свадьбы, только потом выплачивал кредит, уже вместе.
— Чеки на технику есть?
— Есть. Всё, что я покупала со своей карты, есть выписки.
— Хорошо. Будем работать.
Нина Васильевна работала хорошо. За три месяца мы с Антоном официально развелись. Он выплатил мне компенсацию, не ту сумму, которую я изначально назвала, поменьше, но всё же. Ноутбук, планшет, технику я забрала сразу. Деньги за ремонт кухни и часть мебели, которую я могла доказать чеками, он перевёл. Без задержек. Как и обещал, без скандала.
Я жила у мамы три месяца. Это было странное время. С одной стороны, хорошее. Мы много разговаривали с ней по вечерам, больше, чем за последние несколько лет. Она рассказывала про свою молодость, про то, как вышла замуж за папу, про то, как однажды, когда мне было года четыре, они с папой поругались так сильно, что она забрала меня и уехала к бабушке на две недели.
— Я не знала, вернусь ли, — говорила она, помешивая ложкой в кружке. — А потом вернулась. И не жалею. Но и не жалею, что уезжала.
— Почему вернулась?
Она пожала плечами.
— Потому что захотела. Не потому что должна была.
Я думала об этом потом, уже лёжа в темноте. Потому что захотела. Это было простое и очень ёмкое объяснение. Она вернулась, потому что выбрала. А я сейчас, четыре недели спустя, продолжаю жить у мамы не потому что должна, а потому что ещё не готова. И это тоже выбор.
На работе я не рассказывала ничего первое время. Приходила, делала своё, уходила. Коллеги, конечно, чувствовали что-то, но не лезли. Только Соня, наш бухгалтер, однажды в курилке, то есть, у входа в подъезд, потому что в самом офисе не курят, нет, она просто вышла подышать в то же время, что и я, спросила:
— Ты в порядке? Ты последние недели какая-то…
— Развожусь, — сказала я.
— А. — Соня кивнула. — Тогда понятно.
И всё. Никакого «расскажи подробнее», никакого «ой, как же так». Просто «тогда понятно». Я была ей за это благодарна.
С Антоном мы подписали все бумаги в конце июня. Он пришёл на финальную встречу к нотариусу в светлой рубашке. Был вежлив. Я тоже была вежлива. Мы не пожали руки, когда вышли, просто кивнули друг другу и разошлись в разные стороны.
Я спустилась в метро. Стояла на эскалаторе. Думала: всё. Девять лет. Стол с пятном от горячей кружки, которое Антон нечаянно оставил в первый год, и который мы так и не перекрасили. Его свитер, который я иногда надевала дома, потому что он был большим и мягким. Новый год в Праге, когда мы потерялись в толпе и потом искали друг друга полчаса, без телефона, и нашлись у фонтана. Всё это теперь было в прошлом.
Эскалатор ехал. Люди стояли рядом, смотрели в телефоны, слушали музыку. Жизнь продолжалась, как всегда, ни о чём не спрашивая.
Летом я начала смотреть квартиры.
Это оказалось неожиданно увлекательным занятием. Я ходила на просмотры в выходные, иногда с Леной, иногда одна. Смотрела однушки и маленькие двушки в разных районах. Составляла таблицу, я всегда составляю таблицы, это у меня от работы. Цена, метраж, состояние, транспортная доступность, шумность двора.
Лена смеялась над таблицей.
— Маша, ты квартиру выбираешь, а не поставщика.
— А в чём разница?
— В том, что квартиру надо чувствовать.
— Я её и чувствую. Просто ещё и считаю.
Мы смотрели квартиру в Тушино, светлую, с большими окнами, но первый этаж. Смотрели в Бутово, хорошее состояние, но очень далеко. В Измайлово была квартира с запахом сырости, которую никак не удавалось проветрить. Риелтор убеждала, что это временно, просто хозяева долго не открывали окна. Я записала в таблицу «запах» и поставила минус.
В сентябре я нашла её.
Двушка в Хорошёво-Мнёвниках. Третий этаж. Окна во двор, там росли три больших клёна, в сентябре они были жёлто-рыжими. Кухня небольшая, но удобная. Ванная требовала ремонта, но это было не страшно. Пустая квартира, хозяева уже уехали, ещё даже их вещей не было. Просто пространство, светлое, немного пыльное, пахнущее старым деревом и чем-то неопределённым, похожим на начало.
Я стояла посреди большой комнаты и смотрела в окно на клёны.
— Ну? — спросила риелтор.
— Беру.
Она улыбнулась.
— Вы не хотите подумать?
— Я уже подумала.
Это было правдой. Я стояла там и чувствовала то, о чём говорила Лена. Что-то внутри сказало: вот. Именно это. Никакой таблицы не требовалось.
Ключи я получила в конце октября. В первый вечер в пустой квартире сидела на полу в большой комнате, прислонившись к стене, и ела принесённую из дома еду прямо из контейнера. Мама дала с собой гречку с тушёной капустой. Было очень тихо. Снаружи шумел ветер, шуршали листья, иногда проезжала машина.
Я думала: это моё. Вот этот вот пол. Эти стены. Эти окна. Первый раз в жизни, по-настоящему, только моё.
Ремонт делала постепенно, без спешки. Сначала ванная и кухня, потом комнаты. Рабочие приходили по утрам, я уходила на работу, возвращалась вечером и смотрела на то, что сделано. Выбирала краску долго. Ходила по магазинам, смотрела на образцы, примеряла к свету. В итоге покрасила стены в большой комнате в мягкий тёплый белый, в спальне в очень бледный серо-голубой, почти незаметный.
Лена помогала с выбором мебели.
— Тебе нужен диван. Большой. Чтобы лечь и вытянуться.
— Мне нужен диван, на котором удобно работать ноутбуком.
— Маша. Это одно и то же. Ты просто должна это признать.
Я купила диван. Большой, тёмно-синий, с широкими мягкими подлокотниками. Он занял половину гостиной и оказался именно таким, как нужно. Лена была права.
Зима прошла в обустройстве. Это была хорошая зима. Не радостная, нет, просто хорошая. Плотная, насыщенная маленькими делами. Я вешала полки. Собирала книжный шкаф из купленных досок, провозилась три часа, но в итоге получилось. Купила большую лампу-торшер, которая давала тёплый жёлтый свет, и по вечерам читала под ней, завернувшись в плед.
На работе что-то менялось. Я не сразу поняла что. Просто в какой-то момент заметила, что стала другой. Говорю по-другому на переговорах. Чуть прямее. Без лишних оговорок. Раньше я всегда немного смягчала, добавляла «возможно» и «я думаю», чтобы не звучать слишком категорично. Теперь нет. Я говорила то, что думала, ясно и без украшений, и люди, что любопытно, стали слушать внимательнее.
В феврале меня вызвал Дмитрий Александрович, наш директор, коренастый мужчина лет пятидесяти пяти, всегда в костюме, всегда с кружкой кофе в руке.
— Маша, у нас освобождается позиция руководителя отдела. Я думаю о тебе.
— Я думаю, это правильное решение, — сказала я.
Он засмеялся. Коротко, удивлённо.
— Хорошо. Я это запомню.
Через месяц меня официально назначили. Руководитель отдела клиентского сервиса. У меня было семь человек в подчинении. Первое совещание с командой я провела в понедельник утром, и когда вышла из переговорной, у меня немного дрожали руки, просто от напряжения, но в хорошем смысле, как бывает, когда прыгаешь в холодную воду и оказывается, что вода совсем не такая холодная.
В марте, уже почти через год после того апрельского утра с чемоданом у подъезда, я завела кота.
Это получилось случайно, как и многое хорошее. Соня из бухгалтерии написала в общий чат: «Котята ищут дом, три месяца, рыжий мальчик и серая девочка, очень умненькие». Я даже не думала отвечать. Потом посмотрела фотографию. Рыжий котёнок сидел на чьём-то колене и смотрел в объектив с таким серьёзным видом, будто оценивал обстановку. Очень взрослый взгляд для маленького рыжего комка.
Я написала Соне.
— Вы точно готовы? — спросила она. — Это ответственность.
— Я уже несу много ответственности, — ответила я. — Одним пушистым больше.
Его привезли в субботу. Маленький, рыжий, с белым пятном на груди. Я назвала его Фигаро. Не потому что фанат оперы, просто имя казалось правильным. Гордым и немного смешным одновременно.
В первую ночь он не спал. Ходил по квартире, изучал углы, нюхал всё подряд. Я лежала в темноте и слышала его шаги, лёгкие, почти неслышные. Потом он пришёл, запрыгнул на кровать, покружился и лёг у меня в ногах. Я лежала и думала: вот. Теперь нас двое в этой квартире. Теперь есть к кому возвращаться.
Это было странно и хорошо одновременно. Как многое в тот год.
Лена пришла в гости на следующих выходных.
— Фигаро, — повторила она. — Серьёзно?
— Полностью соответствует, — сказала я.
Фигаро в этот момент сидел на подоконнике и смотрел на улицу с тем же оценивающим видом, с которым смотрел на фотографии. Лена засмеялась.
— Он похож на тебя.
— Чем?
— Серьёзностью. Таким видом, что всё под контролем.
— Нормальный вид.
— Ненормальный. Нормальные котята шкодят и носятся, а не сидят на подоконнике с видом директора.
Я подумала, что это, наверное, комплимент. Для нас обоих.
К лету мы с Фигаро освоились. У нас выработались ритуалы, как это бывает у людей, живущих вместе. Утром он приходил на кухню, пока я варила кофе, садился на своё место у холодильника и ждал. Вечером, если я долго работала за ноутбуком, он клал лапу на руку. Не просил еды, не требовал внимания. Просто лапу. Напоминал.
На работе прошёл первый квартал в новой должности. Я привыкала к тому, что теперь многие вещи решаются через меня. Что коллеги приходят с вопросами, которые раньше шли к другому человеку. Что я несу ответственность не только за свою работу, но и за их. Это было тяжело первые два месяца. Потом стало привычным. Потом стало нравиться.
Дмитрий Александрович однажды сказал:
— Маша, я доволен. Квартальные показатели лучше, чем при Сергее.
— Спасибо.
— Ты не скромничаешь.
— Нет.
Он снова засмеялся. К тому времени он уже привык к тому, что я отвечаю именно так.
Прошло два года с того апрельского утра.
Я об этом не думала специально. Просто в один день, в апреле, уже другом апреле, поняла, что прошло ровно два года. Я стояла у окна в своей квартире. Клёны во дворе начинали зеленеть, совсем чуть-чуть, только почки. Фигаро сидел рядом на подоконнике. Я пила кофе.
Два года назад в это время я стояла у чужой двери со своим чемоданом.
Я подумала об этом. Не с болью, не с горечью. Просто посмотрела на это как на факт. Было так. Теперь так. Разница огромная.
Фигаро потёрся о мою руку.
— Ты прав, — сказала я ему. — Хватит думать.
Он спрыгнул с подоконника и пошёл на кухню. Я допила кофе и пошла следом.
В тот день, в пятницу, мы с Леной договорились пообедать в новом кафе на Красной Пресне. Лена нашла его в каком-то приложении, написала: «Там паста хорошая, я читала отзывы». Я написала: «Окей». Встретились в час дня.
Кафе оказалось приятным. Небольшое, светлое, со столами из светлого дерева. Пахло кофе и выпечкой. Народу было немного, несколько человек у стойки, пара за дальним столом. Мы выбрали место у окна.
Взяли меню. Лена начала рассказывать про своего сына, он в этом году пошёл в первый класс, и у них начались трудности с математикой. Я слушала. Официант принёс воду.
— Ты слышишь меня? — спросила Лена.
— Да, первый класс, математика.
— Ты куда-то смотришь.
Я посмотрела на Лену.
— Антон, — сказала я тихо. — Вон там. У барной стойки.
Лена не повернулась сразу. Налила воды в стакан, поставила его. Потом осторожно оглянулась.
— Да, — сказала она. — Это он.
Я смотрела на него. Антону было сейчас тридцать шесть лет, два года прошло. Он сидел вполоборота, я видела его профиль. Постарел. Это было первое слово, которое пришло. Постарел. Не в плохом смысле, просто заметно. Чуть сутулее, чем раньше. Виски стали светлее. На лице какая-то усталость, которой не было два года назад.
Он пил что-то. Смотрел в телефон. Потом поднял голову, и наши взгляды встретились.
Пауза. Секунды три или четыре. Потом он встал.
— Маша.
— Привет, Антон.
— Ты здесь…
— Мы с подругой обедаем. — Я кивнула на Лену.
Лена сказала нейтральное «здравствуйте».
Антон посмотрел на меня. Потом на Лену. Потом снова на меня.
— Можно на минуту?
— Лена, я сейчас, — сказала я.
Мы отошли к краю зала, туда, где было тихо. Он стоял и смотрел на меня так, будто проверял что-то. Как я выгляжу, как держусь, что изменилось.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо.
— Работа?
— Всё нормально. У тебя?
Он помолчал. Подвигал телефон в руке.
— Я… не очень хорошо, если честно.
Я ждала.
— Мы с Викой расстались, — сказал он. — Давно уже. Больше года назад.
— Понятно.
— Она… — Он остановился. Как будто выбирал слово. — В общем, получилось так, что квартира, которую нам отдала мама… ну, которую мама оформила. Вика каким-то образом убедила маму переоформить её на себя. Не знаю, как именно, мама тогда была не в самом лучшем состоянии, у неё случился инфаркт в начале прошлого года. Она в больнице была, потом дома, Вика ей помогала. И вот в это время как-то так вышло, что бумаги… — Он опять остановился. — В общем, квартира теперь её.
— Чья? Вики?
— Да. И она её продала и съехала. Уже несколько месяцев как. Мы больше не общаемся.
— А мама?
— Мама у сестры в Подмосковье. Приходит в себя. Физически лучше, но… сложно ей.
Я слушала. Думала о Зинаиде Павловне, которую видела от силы раз тридцать за девять лет. Она всегда была немного сухой, немного дистанцированной, никогда не говорила лишнего. Но это была его мать. И то, что с ней произошло, было нехорошо.
— Я снимаю комнату сейчас, — сказал Антон. — В Подмосковье, недалеко от сестры, чтобы маме помогать.
Я молчала.
— Маша. — Он посмотрел мне в глаза. — Я думал об этом долго. Наверное, это глупо, и ты скажешь «нет», и я пойму. Но я должен сказать. Мы с тобой прожили девять лет. И я понял, что тогда сделал что-то очень неправильное. Не потому что теперь всё плохо, а просто потому что понял. Может быть, мы могли бы… не знаю. Начать заново. Поговорить хотя бы.
Он смотрел на меня и ждал.
Я смотрела на него.
Я думала о чём? Честно говоря, ни о чём особенном. Просто смотрела на него и чувствовала что-то очень спокойное. Как когда долго едешь в поезде и наконец видишь нужную станцию. Не радость, не облегчение. Просто: вот оно, приехали.
Я думала о своём подоконнике с клёнами во дворе. О диване тёмно-синего цвета. О том, как Фигаро кладёт лапу мне на руку вечером. О том, что завтра у меня встреча с новым клиентом, и я к ней уже готова, и мне это интересно. О маме, которая напекла печенье и подлила чай, когда я пришла к ней с чемоданом. О ремонте в ванной, который я выбирала долго, и плитка оказалась именно такой, как я хотела.
О ключе. О том, что мой ключ не подошёл к замку. Что именно с этого всё началось.
— Антон, — сказала я.
— Да.
— Я рада, что ты в порядке. И с мамой твоей, дай бог, пусть поправляется. Но нет. Ни начать заново, ни поговорить. Между нами всё закончено, это честно.
Он кивнул. Медленно.
— Ты не злишься?
— Нет. Я правда не злюсь. Это просто так, Антон. Просто нет.
— Понятно.
Он смотрел в сторону. По лицу его прошло что-то, я не стала определять что именно. Это было его, а не моё.
— Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Ты хорошо выглядишь. Правда.
— Спасибо. Ты тоже.
Это была небольшая ложь, но добрая. Я так умею, когда надо.
Мы попрощались. Он вернулся к стойке, допил своё, надел куртку и вышел. Я смотрела, как закрывается за ним дверь.
Потом вернулась к Лене.
— Долго, — сказала она.
— Прости.
— Ты в порядке?
— Да.
— Что он хотел?
— Начать заново.
Лена помолчала. Взяла меню, которое так и не успела изучить.
— И?
— И нет, — сказала я.
— Правильно, — сказала Лена просто, без лишних слов. — Паста здесь, говорят, с морепродуктами очень хорошая. Будешь?
— Буду.
Официант подошёл к столику. За окном светило апрельское солнце, то самое московское, немного неуверенное, но всё же солнце. По тротуару шли люди. У входа в кафе стояла коляска, молодая мама разговаривала по телефону, не глядя качала её рукой.
— Мне пасту с морепродуктами, — сказала я. — И ещё кофе, пожалуйста.
— Мне то же самое, — сказала Лена.
— Сейчас принесу.
Официант ушёл. Лена начала рассказывать дальше про математику и первый класс. Я слушала. За окном по тротуару шла девочка лет семи, в красной куртке, с огромным портфелем за спиной, и ела мороженое, хотя апрель, холодновато. Шла и ела, и смотрела себе под ноги, как будто считала плитки.
Я смотрела на неё и думала о том, что на работе надо не забыть отправить отчёт до конца дня. И что Фигаро утром прячет за диван что-то непонятное, надо разобраться. И что мама звонила вчера, предлагала прийти на выходных, испечёт пирог с яблоками.
Потом принесли пасту.
Она оказалась хорошей.
— Лена, — сказала я.
— М?
— Спасибо, что нашла это кафе.
Она подняла глаза.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно.
Она улыбнулась. Взяла вилку.
— Ты странная, Маша.
— Знаю, — сказала я.
За окном девочка в красной куртке дошла до конца квартала, остановилась на светофоре и, пока ждала зелёного, доела мороженое. Потом светофор сменился, она перешла улицу и скрылась за углом.
— Ещё кофе? — спросил официант.
— Да, — сказала я. — Пожалуйста.
