— А ну положь на место! — рявкнула Алиса, застыв в дверном проеме собственной спальни. Сумка с продуктами выскользнула из её руки и с глухим стуком ударилась об пол, но она даже не вздрогнула. Всё её внимание было приковано к фигуре, хозяйничающей у комода.
Тамара Петровна, женщина грузная и основательная, как советский шифоньер, даже не обернулась на крик. Она продолжала методично, с брезгливой гримасой на лице, двумя пальцами выуживать из ящика кружевные комплекты. В её другой руке шуршал черный, плотный пакет для строительного мусора, куда уже отправилась добрая половина гардероба невестки.
— Ты чего орешь, как ошпаренная? — спокойно спросила свекровь, наконец соизволив повернуть голову. В её взгляде не было ни испуга, ни вины — только снисходительное утомление воспитательницы в детском саду для умственно отсталых. — Рано ты сегодня. Я думала, успею порядок навести до твоего прихода. Чтобы Дениску не расстраивать.
Алиса сделала шаг вперед, чувствуя, как кровь приливает к лицу, но не от стыда, а от закипающей ярости. На кровати, поверх её любимого шелкового покрывала, лежала аккуратная стопка какого-то серого, унылого трикотажа. Огромные, похожие на парашюты трусы в мелкий цветочек и бесформенные ночные сорочки, напоминающие саваны.
— Какой порядок? — Алиса подошла вплотную, вырывая пакет из рук свекрови. — Вы что творите? Это мои вещи!
Пакет затрещал, но Тамара Петровна вцепилась в него мертвой хваткой. Её пальцы, унизанные золотыми кольцами, побелели от напряжения.
— Это не вещи, милочка, это срам, — отрезала она, дергая пакет на себя. — Я, когда это увидела, чуть со стыда не сгорела. Красное, черное, прозрачное… Тьфу! В таком только девки на трассе стоят, а не замужние женщины. Я вот тебе нормального белья купила. Хлопок, дышит, тело не пережимает. А эту синтетику я на помойку снесу, бомжам на радость.
Внутри пакета что-то хрустнуло — кажется, косточка от дорогого бюстгальтера не выдержала напора свекрови. Этот звук стал для Алисы спусковым крючком. Она с силой рванула мешок на себя. Полиэтилен не выдержал и лопнул по шву. На пол пестрым дождем посыпались кружева, шелк и атлас — всё то, что Алиса с любовью выбирала, заказывала и берегла. Черный комплект, который Денис подарил ей на годовщину, теперь валялся у ног Тамары Петровны, словно дохлая птица.
— Вы что, совсем из ума выжили, Тамара Петровна?! Кто вам дал право рыться в моём комоде и выбрасывать мою одежду?! Вам показалось, что оно слишком вульгарное для жены вашего святого сыночка?! Да какое ваше дело, в чём я сплю с вашим сыном?! Вон отсюда, и отдайте ключи немедленно, или я спущу вас с лестницы вместе с вашей рассадой!
Тамара Петровна выпрямилась во весь свой немалый рост и поджала губы, отчего они превратились в тонкую куриную гузку. Она демонстративно отряхнула руки, словно только что копалась в навозе.
— Истеричка, — констатировала она ледяным тоном. — Вот я Денису говорила, что у тебя с психикой нелады. Рассаду она мою тронет… Ты хоть знаешь, сколько сил я в неё вложила? А ты только и умеешь, что задницей крутить в этих веревочках. Я спасаю моральный облик этой семьи, дура ты набитая. Денис — мальчик скромный, ему этот разврат ни к чему. Ему уют нужен, тепло, а не бордель на дому.
Алиса смотрела на неё и не верила своим ушам. Перед ней стоял не человек, а танк, уверенный в своей правоте. Свекровь реально считала, что имеет право решать, какие трусы должна носить взрослая женщина в своей собственной постели.
— Какой бордель? — Алиса пнула ногой стопку хлопковых «парашютов», и те разлетелись по комнате. — Вы в своём уме? Денису тридцать лет! Ему нравится, когда я красивая! А это убожество носите сами!
— Я-то ношу, и муж мой, царствие небесное, никогда не жаловался! — парировала Тамара Петровна, ловко поддевая носком тапка кружевные стринги и отшвыривая их в сторону. — А ты мужика испортишь. Он на работе устает, ему покой нужен, а ты перед ним в таком виде скачешь. Стыдоба! Я эти тряпки всё равно выкину. Не сегодня, так завтра. И не смей на меня голос повышать в квартире моего сына!
Алиса почувствовала, как у неё сводит челюсти. Она шагнула к свекрови и, схватив её за мясистый локоть, с силой потянула к выходу из спальни. Ткань кофты натянулась, Тамара Петровна охнула от неожиданности, но устояла на ногах, упершись, как упрямый осел.
— Руки убери! — взвизгнула свекровь, пытаясь вырваться. — Ты смеешь меня трогать? Я мать!
— Вы воровка и хамка! — отчеканила Алиса, продолжая тащить её. — Вон отсюда! Я сейчас полицию вызову, скажу, что вы меня ограбили!
— Какую полицию? Ты белены объелась? — Тамара Петровна упиралась ногами в ковер, собирая его в гармошку. — Я тебе добра желаю! Я тебе белье на свои пенсионные купила, качественное, белорусское! А ты, неблагодарная, его по полу раскидала!
Они ввалились в коридор, тяжело дыша. Алиса, растрепанная, с горящими глазами, и Тамара Петровна, красная от натуги, но всё ещё сжимающая в руке обрывок черного пакета, как знамя победы над развратом. Алиса схватила с тумбочки сумку свекрови — старый, потертый ридикюль, набитый, судя по весу, кирпичами, — и швырнула её в сторону входной двери. Сумка пролетела через весь коридор, ударилась о стену и, раскрыв пасть, выплюнула на пол кошелек, очечник и, к ужасу Алисы, связку ключей от их квартиры.
— Ах ты дрянь! — взревела Тамара Петровна, забыв про интеллигентность. — Ты мою сумку швырять вздумала?!
В этот момент замок входной двери щелкнул. Дверь распахнулась, и на пороге возник Денис. В одной руке у него был портфель, в другой — букет вялых гвоздик, видимо, купленных по акции у метро. Он замер, глядя на разбросанные вещи, на красную мать и на жену, которая выглядела так, будто собиралась кого-то убить.
Денис переступил через валяющуюся на полу сумку матери, словно через грязную лужу, и медленно, с какой-то пугающей аккуратностью, закрыл за собой входную дверь. Щелчок замка прозвучал в повисшей тишине как выстрел. Он не бросился к жене, не спросил, почему она трясется от ярости, и даже не удивился погрому в коридоре. Вместо этого он устало вздохнул, опустил вялые гвоздики на тумбочку и, наконец, посмотрел на Алису. В его глазах не было ни тепла, ни участия — только холодная, свинцовая усталость и раздражение.
— Ты чего на маму кидаешься? — его голос прозвучал ровно, без крика, но от этого Алисе стало еще страшнее. — С работы слышно, как ты визжишь. Соседи уже, наверное, у дверей греются.
Алиса застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она ожидала чего угодно: вопроса, крика, удивления, но не этого спокойного обвинения. Она стояла посреди коридора, растрепанная, с пылающими щеками, а её муж, её защита и опора, спокойно снимал ботинки, стараясь не наступить на разбросанные вещи.
— Денис, ты не понимаешь? — выдохнула она, делая шаг к нему и указывая дрожащей рукой на спальню. — Она рылась в наших вещах! Она выкинула моё бельё в мусорный пакет! Она притащила какие-то бабкины панталоны и заявила, что я выгляжу как проститутка!
Тамара Петровна, почувствовав, что ветер переменился, тут же сменила тактику. Она перестала изображать разъяренного носорога и, тяжело вздохнув, прислонилась к стене, прижав руку к обширной груди.
— Вот видишь, Дениска, — проскрипела она страдальческим голосом. — Я же говорила. Никакого уважения. Я к ней с душой, с подарками, а она меня за дверь, как шелудивого пса. Сумкой кидается… А у меня давление, между прочим.
Денис нахмурился, прошел мимо Алисы, даже не взглянув на неё, и подошел к матери. Он неловко, но вполне ощутимо приобнял её за массивные плечи, словно ограждая от буйной сумасшедшей.
— Ну всё, мам, успокойся. Алиса просто не в духе, переработала, — бросил он через плечо жене. — Ты бы воды принесла, вместо того чтобы глазами сверкать.
— Воды?! — Алиса задохнулась от возмущения. — Ты слышишь меня вообще? Она называет меня шлюхой в моём собственном доме!
Денис резко отстранился от матери и шагнул к разбросанной куче вещей, которая тянулась шлейфом из спальни в коридор. Его взгляд упал на тот самый черный кружевной комплект, который стал яблоком раздора. Он лежал на полу, раскинув тонкие бретельки, как изломанные крылья. Алиса помнила, как горели глаза Дениса, когда она впервые надела его. Помнила, как он шептал, что она богиня.
Но сейчас Денис наклонился и брезгливо, двумя пальцами, словно поднимал дохлую мышь за хвост, подцепил невесомое кружево. Он поднял его на уровень глаз, скривился и демонстративно разжал пальцы. Ткань беззвучно шлепнулась обратно в кучу мусора.
— А мама права, Алиса, — холодно произнес он, вытирая пальцы о брюки. — Мы с ней это обсуждали.
Алиса почувствовала, как внутри у неё что-то оборвалось. Звонко, больно, навсегда.
— Вы… обсуждали? — переспросила она шепотом. — Ты обсуждал мои трусы со своей матерью?
— Мы обсуждали твой моральный облик, — жестко отрезал Денис. — И я согласился, что в последнее время тебя заносит. Все эти прозрачные тряпки, вырезы… Ты замужняя женщина, Алиса, а не девка с окружной. Мне перед матерью стыдно, когда она видит, что у нас в сушилке висит. Это вульгарно. Это дешево.
Он пнул носком ботинка рассыпавшиеся по полу стринги, освобождая себе дорогу.
— Мама добра желает, — продолжил он, глядя на Алису как на нашкодившего щенка. — Она специально поехала, выбрала тебе нормальные вещи. Качественные, натуральные. Чтобы ты выглядела достойно, а не как… как дешевка. А ты ей скандал устроила.
— Ты сейчас серьезно? — Алиса смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Того Дениса, которого она любила, подменили этим сухим, желчным мужчиной с пустыми глазами. — Тебе стыдно за моё бельё? Тебе, который сам его выбирал и оплачивал?
— Я тогда был моложе и глупее, — отмахнулся он, как от назойливой мухи. — А теперь я хочу приходить в нормальный дом, к нормальной жене, а не в будуар куртизанки. Мама просто помогает тебе стать приличной женщиной. Тебе бы спасибо сказать, а не истерить.
Тамара Петровна, почувствовав мощную поддержку, тут же распрямилась. Страдание исчезло с её лица, уступив место торжествующему самодовольству. Она поправила сбившуюся кофту и скрестила руки на груди, глядя на невестку сверху вниз.
— Вот именно, Денисочка, — поддакнула она елейным голосом. — Я же вижу, она сама не понимает. Вкуса нет, воспитания нет. Деревня, прости господи. Я ей бельё принесла — хлопок, сто процентов, с начесом, чтобы зимой не застудилась. А она? Тьфу!
— Извинись перед матерью, — приказал Денис, поворачиваясь к Алисе спиной и направляясь на кухню, словно разговор был окончен. — Сейчас же. И убери этот бардак. Чтобы через пять минут тут было чисто, а это непотребство — в мусоропроводе.
Алиса стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Пазл сложился. Это не было случайным вторжением. Это был сговор. Они вдвоем, за её спиной, решали, как ей выглядеть, что носить и кем быть. Её муж, её самый близкий человек, предал её ради одобрения этой женщины с манерами тюремной надзирательницы.
— Извиниться? — переспросила Алиса, и в её голосе зазвенела сталь. Страх и растерянность исчезли, сгорев в топке ледяной ненависти. — Ты хочешь, чтобы я извинилась?
Денис остановился в проеме кухни и обернулся. Его лицо выражало крайнюю степень раздражения.
— Я не хочу, я требую, — бросил он. — И не вздумай мне тут сцены устраивать. Я устал, я хочу есть, и я хочу, чтобы моя мать чувствовала себя здесь как дома. А ты ведешь себя как дикарка. Извиняйся, живо.
Тамара Петровна победно хмыкнула и, наклонившись, подняла свою сумку. Она явно чувствовала себя хозяйкой положения, уверенная, что бунт подавлен, а невестка сейчас, глотая слезы, начнет ползать по полу, собирая свои кружева в мусор.
Но Алиса не заплакала. Она медленно подняла голову и улыбнулась — страшной, недоброй улыбкой, от которой у Тамары Петровны почему-то холодок пробежал по спине.
Алиса медленно вошла на кухню, чувствуя, как ноги наливаются тяжелым, горячим свинцом. Она остановилась в дверном проеме, скрестив руки на груди, и наблюдала за сюрреалистичной картиной, разворачивающейся перед её глазами. Это было похоже на дурной сон, где привычные, родные вещи искажаются, превращаясь в гротескные, уродливые декорации дешевого спектакля.
Тамара Петровна уже вовсю хозяйничала у плиты. Она с нарочитым грохотом сдвинула кастрюлю с куриным супом, которую Алиса сварила только вчера вечером, и брезгливо приподняла крышку. Густой пар ударил ей в лицо, но она даже не моргнула, лишь картинно сморщила нос, словно учуяла запах разложения.
— Ну и помои, — громко, с расчетом, чтобы слышал сын, прокомментировала она, опуская в кастрюлю половник и помешивая содержимое с таким звуком, будто мешала сырой цемент. — Жир плавает кусками, овощи переварены в какую-то слизь. Денис, ты это ел? Неудивительно, что у тебя гастрит снова обострился. Я же тебе сто раз говорила: желудок у тебя нежный, аристократический, ему домашнее нужно, протертое, с любовью сделанное, а не эта бурда из привокзального буфета.
Денис, всё ещё сидевший за столом и нервно барабанивший пальцами по цветастой клеенке, утвердительно кивнул. В этот момент он выглядел не как тридцатилетний мужчина, начальник отдела, а как капризный, перекормленный ребенок, которому наконец-то разрешили пожаловаться на злую воспитательницу.
— Да, мам, суп и правда кисловат, я тоже заметил, — поддакнул он, даже не глядя в сторону жены. — Я ей говорил, что ты лучше готовишь, но она же слушать не хочет. Всё по каким-то модным рецептам из интернета, всё какие-то эксперименты с приправами. А мне нормальной, человеческой еды хочется. Борща твоего наваристого, котлет паровых, как в детстве.
Алиса слушала их слаженный, отрепетированный годами дуэт и чувствовала, как внутри, где раньше жила любовь, привязанность и тепло, начинает ворочаться холодная, змеиная злость. Она смотрела на мужа — мужчину, с которым делила постель, планы на будущее и ипотеку, — и видела перед собой совершенно чужого, враждебного человека. Он не просто не защищал её; он с каким-то садистским наслаждением участвовал в её унижении, словно мстил сейчас за все свои тайные, накопленные обиды.
— А ты, милочка, не стой столбом, как памятник собственной лени, — Тамара Петровна резко повернулась к ней, всё ещё держа в руке половник, с которого капал золотистый бульон на идеально чистый пол. — Тарелки доставай. Муж голодный с работы пришел. Или ты думаешь, что если ты в кружевах перед зеркалом вертишься, то обязанности хозяйки с тебя автоматически сняты?
Алиса не сдвинулась с места ни на миллиметр. Её взгляд скользнул по жирным каплям на плитке, потом медленно поднялся к лицу свекрови, раскрасневшемуся от кухонного жара и чувства собственной безнаказанности.
— Я не буду ничего доставать, — тихо, но отчетливо, с металлической вибрацией в голосе произнесла Алиса. — И этот суп вы есть не будете. Это мой суп. В моей кастрюле. На моей плите. В моем доме.
Тамара Петровна замерла, половник дрогнул в её руке, брызнув жиром на фартук. Денис перестал барабанить пальцами и медленно, словно не веря своим ушам, повернул голову к жене. В его глазах читалось искреннее, детское недоумение — бунт бесправной рабыни совершенно не входил в его планы на этот уютный семейный вечер.
— Ты совсем страх потеряла? — процедил он сквозь зубы, и его лицо начало наливаться некрасивой пунцовой краской. — Мама приехала помочь, порядок навести, жизни нас научить, а ты ей хамишь? Ты посмотри на себя! Косметику смыла, так на тебя же страшно глянуть. Синяки под глазами, кожа серая, поры расширены… Мама права была, когда говорила, что ты за собой следить перестала. Только бельём дорогим и пытаешься прикрыться, а внутри — пустышка, ноль без палочки.
Алиса усмехнулась. Это было больно, словно пощечина, но эта боль отрезвляла лучше ледяного душа. С каждым его словом, с каждым плевком в её душу, она чувствовала себя всё более свободной. Словно с неё спадали невидимые, ржавые цепи, которыми она была прикована к этому душному мирку «семейного счастья».
— Так вы и мою кожу обсуждали? — спросила она с ядовитой, ледяной вежливостью, проходя вглубь кухни и опираясь бедром о столешницу, прямо напротив свекрови. — А что еще, Денис? Может, вы с мамой за чаем обсуждаете, как я стону в постели? Или в какой позе нам лучше ребенка зачать? Тамара Петровна, наверное, свечку держит, дает советы по ритму? «Давай, сынок, активнее, как в детстве на деревянной лошадке»?
Лицо Тамары Петровны пошло багровыми пятнами, она стала похожа на переспелый помидор, готовый лопнуть. Она задохнулась от возмущения, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Заткнись! — рявкнул Денис, вскакивая со стула так резко, что тот с грохотом отлетел назад и ударился о холодильник. — Как ты смеешь так с матерью разговаривать?! Ты грязная, пошлая баба!
— Пошлая? — Алиса рассмеялась, и смех этот был сухим и колючим, как битое стекло под ногами. — Нет, милый. Пошлость — это то, что ты в тридцать лет живешь с маминой рукой в своих трусах. Пошлость — это когда твоя мать решает, какие стринги мне носить, а ты киваешь, как китайский болванчик, боясь её расстроить. Вы же больные, оба. У вас не семья, а какой-то инцестуальный кружок по интересам, где третий — лишний. И этот третий — я.
Тамара Петровна взвизгнула, словно ей наступили на хвост тяжелым сапогом. В её глазах полыхнуло безумие. Она схватила со стола мокрое кухонное полотенце — то самое, которым вытирала руки, грязное, воняющее старым жиром, и с неожиданной прытью замахнулась на невестку, метя ей прямо в лицо.
Это был рефлекс. Алиса перехватила её запястье в воздухе. Жестко. Больно. Пальцы впились в дряблую кожу свекрови, останавливая удар в сантиметре от своей щеки. В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием трех человек.
— Только попробуйте, — прошептала Алиса, глядя прямо в расширенные от ужаса глаза свекрови. — Только попробуйте меня тронуть. Я не Денис, я терпеть не буду. Я сейчас вызову полицию и напишу заявление о нападении. И поверьте, Тамара Петровна, я сниму побои, даже если мне придется нанести их себе самой.
Она с силой оттолкнула руку свекрови. Женщина пошатнулась и грузно осела на стул, схватившись за сердце.
— Денис! — взвыла она дурным голосом. — Она меня убивает! У меня приступ! Скорую! Она мне руку сломала!
Денис бросился к матери, суетливо ощупывая её руку, потом развернулся к Алисе. Его губы тряслись, в глазах стояли слезы бессильной ярости.
— Вон, — выдохнул он. — Убирайся отсюда. Сейчас же. Чтобы духу твоего здесь не было. Ты чуть не убила мать!
Алиса посмотрела на них — на эту гротескную пьету, «Скорбящая мать и идиот». Внутри неё что-то щелкнуло и окончательно встало на свои места.
— С удовольствием, — спокойно сказала она. — Но сначала я заберу то, что принадлежит мне.
Она быстрым шагом вышла в коридор, перешагнула через всё еще валяющуюся кучу белья и схватила пакет, который принесла свекровь. Вернувшись на кухню, она вытряхнула содержимое прямо на стол, в тарелку Дениса. Огромные, бежевые панталоны с начесом накрыли собой остатки хлеба.
— Это тебе, любимый, — сказала она с улыбкой, от которой Дениса передернуло. — Носи на здоровье. Чтобы ничего не застудил. Мама выбирала, с любовью. А я… я слишком «дешевая» для этого цирка уродов.
Алиса развернулась на каблуках и пошла в спальню. У неё было ровно десять минут, чтобы собрать чемодан, пока они приходят в себя. И она знала, что эти десять минут станут первыми минутами её новой, настоящей жизни.
В спальне царила звенящая тишина, резко контрастирующая с приглушенным гулом голосов, доносившимся из кухни. Алиса действовала быстро, словно солдат, собирающийся по тревоге. Её движения были точными, лишенными суеты, хотя сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в висках. Чемодан на кровати был распахнут, как пасть голодного зверя, и Алиса методично скармливала ему свою прошлую жизнь.
Она не брала всё. Только самое необходимое: документы, ноутбук, любимые джинсы, пару свитеров и то самое кружевное бельё, которое стало катализатором сегодняшнего взрыва. Глядя на тонкий шелк в своих руках, она горько усмехнулась. Как странно, что кусок ткани может весить больше, чем три года брака. Она свернула комплект и уложила его поверх одежды — как знамя своей маленькой, но победоносной революции.
За стеной продолжался спектакль одного актера. — Ох, сердце… Дениска, капли… Где мои капли? — стонала Тамара Петровна трагическим шепотом, который, впрочем, был достаточно громок, чтобы просочиться сквозь закрытую дверь спальни. — Сейчас, мамочка, сейчас. Потерпи, родная. Она уйдёт, и всё будет хорошо, — бормотал Денис, и в его голосе слышалась та самая подобострастная интонация, от которой Алису теперь тошнило.
Она захлопнула чемодан. Щелчок замков прозвучал как выстрел. Алиса оглядела комнату. Свадебная фотография на комоде, где они с Денисом счастливо улыбаются в объектив, теперь казалась снимком совершенно незнакомых людей. Той наивной девочки с сияющими глазами больше не существовало. Её место заняла женщина, которая только что поняла простую истину: одиночество в пустой квартире лучше, чем одиночество вдвоем.
Алиса накинула плащ, подхватила чемодан и вышла в коридор. Ей хотелось уйти незаметно, исчезнуть, раствориться, но наполовину открытая дверь кухни притягивала взгляд. Она не удержалась и посмотрела туда в последний раз.
Тамара Петровна сидела на стуле, картинно приложив руку ко лбу, а другой рукой сжимая стакан с водой. Денис стоял перед ней на коленях, растирая ей запястье. Эта мизансцена была настолько жалкой и одновременно гармоничной в своём безумии, что Алиса поняла: она здесь лишняя деталь, инородное тело, которое организм семьи наконец-то отторг. Они созданы друг для друга — вечная мать-наседка и её вечный птенец.
— Ключи на тумбочке, — громко сказала Алиса, нарушая их идиллию.
Денис вздрогнул и обернулся. На его лице на секунду промелькнуло что-то похожее на растерянность, словно он ожидал, что она сейчас упадёт в ноги, начнет извиняться и молить о прощении. Но увидев чемодан и ледяное спокойствие в её глазах, он снова надел маску обиженного хозяина.
— Катись, — выплюнул он. — И не надейся, что я буду тебя возвращать. Когда проешь все деньги и поймешь, никому ты не нужна со своим гонором, даже не звони.
— Не позвоню, — легко согласилась Алиса. — Прощай, Денис. Прощайте, Тамара Петровна. Надеюсь, панталоны вам придутся впору.
Она вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой тяжелую металлическую дверь. Не хлопнула, не ударила ногой — просто закрыла. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся, фальшивой симфонии.
На улице было свежо. Вечерний воздух, пропитанный запахом дождя и мокрого асфальта, ударил в легкие, и Алиса впервые за этот вечер смогла вдохнуть полной грудью. Оказывается, в той квартире было не просто душно — там было нечем дышать. Она катила чемодан по тротуару, и колесики весело постукивали на стыках плитки, выбивая ритм свободы.
Телефон в кармане завибрировал. Алиса достала его и увидела сообщение от Дениса: «Маме стало хуже. Если у тебя осталась хоть капля совести, переведи деньги на лекарства, ты знаешь, где карта лежит. И вообще, ты ведешь себя как истеричка».
Алиса остановилась под светом уличного фонаря. Желтый луч выхватывал из темноты её бледное, уставшее, но спокойное лицо. Она перечитала сообщение еще раз, чувствуя не гнев, а брезгливость. Он даже сейчас, выгнав её из дома в ночь, пытался манипулировать, пытался дергать за ниточки вины. Но ниточки оборвались.
Она нажала кнопку «Заблокировать». Затем зашла в банковское приложение и заблокировала совместную карту, на которую переводила свою зарплату. «Лекарства купишь сам, милый. Ты же мужчина», — подумала она с мстительным удовлетворением.
Подъехало такси. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, молча вышел и помог уложить чемодан в багажник. — Куда едем, барышня? — спросил он, когда Алиса села на заднее сиденье. — В гостиницу «Центральная», — ответила она, глядя в окно на проплывающие мимо огни города. — А потом… потом посмотрим.
Машина тронулась, оставляя позади дом, который три года притворялся её крепостью, а на деле был тюрьмой строгого режима с надзирателем в лице свекрови. Алиса прислонилась лбом к прохладному стеклу. Впереди была неизвестность: поиск квартиры, развод, раздел имущества, косые взгляды общих знакомых. Это пугало, да. Но этот страх был живым и настоящим, в отличие от мертвой стабильности, которую она только что потеряла.
Она вспомнила бежевые панталоны, лежащие в тарелке с супом, и неожиданно для самой себя рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, до слез. Это был смех очищения. Водитель посмотрел на неё в зеркало заднего вида, но ничего не сказал, лишь деликатно сделал музыку потише.
Алиса вытерла слезы и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Она была одна в ночном городе, без дома, с одним чемоданом, но никогда в жизни она не чувствовала себя такой богатой. У неё была она сама. И этого, как оказалось, вполне достаточно для начала новой главы…
