Тамара Ивановна услышала это в субботу утром. Тонкий, протяжный звук, похожий на плач ребёнка, только глуше. Она стояла на лестничной площадке с мусорным пакетом в руке и не сразу поняла, откуда тянет.
Из-за двери сорок седьмой квартиры.
Звук оборвался, и Тамара Ивановна постояла ещё секунд десять, прислушиваясь. Тихо. Может, показалось. Радио, телевизор, чей-нибудь телефон. В старых панельных домах звуки путешествуют странными маршрутами: иногда слышно, как на пятом этаже чихнул кот, а соседнюю дрель не замечаешь неделями.
Она спустилась к мусоропроводу, вернулась, закрыла дверь. Включила чайник. И тут снова: тонко, жалобно, с подвыванием на конце. Теперь сомнений не осталось. Звук шёл из квартиры Демидовых.
Демидовы — молодая пара, лет по тридцать с небольшим. Он что-то делал в рекламе, она вела блог о путешествиях. Или о еде. Или о путешествиях за едой. Тамара Ивановна не вникала. Жили тихо, здоровались вежливо, мусор выносили в положенное время.
Год назад завели собаку. Маленькую, с выпученными глазами и нервным характером. Порода какая-то модная, названия Тамара Ивановна не запомнила, но запомнила, как Демидова, молодая, таскала её на руках, завёрнутую в клетчатый шарф, будто младенца.
Собаку звали Бусинка.
К вечеру субботы скулёж стал постоянным. Не громким, нет. Не лай, не визг. Просто тонкая нота, которая лезла в уши и не отпускала. Как если бы кто-то тянул мокрым пальцем по стеклу, только этот звук был живым, и от этого становилось хуже.
Тамара Ивановна позвонила в дверь Демидовых. Тишина. Потом снова этот звук, теперь совсем близко, прямо за дверью. Собака, видимо, подошла, услышала шаги и заскулила громче.
Она набрала номер Демидовой. Сохранила на всякий случай, когда те затеяли ремонт и просили потерпеть шум. Гудки шли долго. Потом бодрый голос:
– Алло?
– Кристина, здравствуйте. Это Тамара Ивановна, соседка ваша. Из сорок восьмой.
– А, да, здравствуйте! – голос был весёлым, фоном играла музыка, кто-то смеялся. – Что-то случилось?
– Кристина, вы дома?
– Нет, мы в отъезде. А что?
– У вас собака скулит. Весь день. Она одна в квартире?
Пауза. Короткая, но Тамара Ивановна её уловила. Так молчат, когда ответ уже готов, но его нужно завернуть в правильные слова.
– Ой, да, Бусинка. Мы в Турцию улетели, на недельку. Ничего страшного, мы ей корма насыпали, воды поставили. Она просто скучает, наверное. Через пару дней привыкнет.
– Через пару дней? А давно вы уже уехали?
– Со среды. Слушайте, Тамара Ивановна, не переживайте. Подумаешь, неделю собака посидит одна. Она маленькая, ей много не надо. Мы так уже делали, всё нормально было.
Тамара Ивановна хотела сказать, что маленькая не значит неживая. Что «нормально было» и «нормально» это разные вещи. Что собака скулит так, будто у неё внутри что-то рвётся. Но Кристина уже прощалась:
– Ладно, простите за беспокойство! Мы скоро вернёмся. Всё будет хорошо!
Щелчок. Далёкий смех под звуки турецкого моря. Потом тишина. А через стену снова потянулось тонкое, как нитка: и-и-и-и-и.
В воскресенье к Тамаре Ивановне пришёл Геннадий Петрович с четвёртого этажа. Он стоял на пороге в тренировочных штанах и тапках на босу ногу.
– Тамара, ты слышишь это?
– Слышу.
– Второй день уже. Жена спать не может. Что там такое?
Тамара Ивановна объяснила. Геннадий Петрович слушал, и лицо его медленно наливалось краской.
– Это как? Оставили и уехали? Живую собаку заперли и уехали в Турцию? А корм? А вода? А если ей плохо?
– Говорят, насыпали.
– Насыпали они. А гулять? Она же в квартире заперта. Неделю. Маленькая собака. Неделю.
Он повторил «неделю» дважды, будто пробовал слово на вес и не мог поверить.
К обеду воскресенья в курсе был весь подъезд. Вера Сергеевна с первого этажа, пенсионерка с больными коленями, поднялась на четвёртый этаж специально, чтобы постоять у двери и послушать. Спустилась с красными глазами.
Скулёж изменился. Стал ниже, хриплый, с перерывами. Раньше Бусинка выла почти без перерыва, теперь замолкала на полчаса, на час, потом начинала снова. И в этих паузах было что-то страшнее самого воя.
Тишина за стеной стала такой, что Тамара Ивановна ловила себя на том, что прижимает ладонь к обоям и ждёт. Чего ждёт? Звука. Любого. Лишь бы услышать, что там ещё кто-то живой.
Она позвонила Кристине ещё раз. Номер был недоступен.
Позвонила ещё раз. Недоступен.
Написала сообщение: «Кристина, собака воет уже четвёртый день. Она точно в порядке? Может, вы ключи оставили кому-нибудь, чтобы проверили?»
Ответ пришёл через три часа, короткий: «Всё ок! Она всегда так, когда одна. Не беспокойтесь)»
Смайлик в конце. Скобочка. Тамара Ивановна смотрела на этот смайлик, и внутри что-то сжималось, как кулак.
Вечером в понедельник Геннадий Петрович позвонил в управляющую компанию. Там послушали, записали, пообещали «разобраться». Что означало ничего.
– Это не наша компетенция, – сказали ему. – Если собака воет, обращайтесь к участковому. Или в службу по отлову.
– Какой отлов? Она в квартире заперта!
– Тогда к участковому.
Вторник. Пятый день.
Тамара Ивановна почти не спала. Не из-за шума. Шума как раз стало меньше. Бусинка теперь подавала голос редко, и это был уже не скулёж, а что-то другое. Короткий хрип. Потом тишина. Потом царапанье. Еле слышное, как будто коготки скребут по полу, но сил водить лапой уже не хватает.
«У неё, наверное, даже вода кончилась», – подумала Тамара Ивановна. И от этой мысли встала с кровати в три часа ночи, налила себе воды из-под крана и не смогла выпить. Поставила стакан на стол и просидела до утра, слушая тишину за стеной.
Утром она пошла к участковому. Участковый выслушал, покивал.
– Хозяева на связи?
– Были на связи. Говорят, всё нормально.
– Ну, если хозяева говорят, что нормально…
– Какое нормально? Собака воет пятый день. Она заперта в пустой квартире. Без людей, без прогулок. Там маленькая собака, понимаете?
Участковый вздохнул. Потёр переносицу.
– Я понимаю вашу тревогу. Но вскрывать чужую квартиру без оснований я не могу. Хозяева утверждают, что животное обеспечено. Формально…
– Формально она там подыхает!
Тамара Ивановна сама удивилась своему голосу. Она не кричала, нет. Но что-то в этом слове, «подыхает», произнесённом вслух, в казённом кабинете, при свете люминесцентной лампы, сделало его настоящим.
Участковый замолчал. Потом сказал:
– Хорошо. Я приду. Посмотрю сам.
Участковый пришёл после обеда. С ним поднялись Тамара Ивановна, Геннадий Петрович, Вера Сергеевна и Наташа из пятьдесят второй квартиры.
Участковый позвонил. Тишина. Позвонил ещё раз. Приложил ухо к двери.
Сначала ничего. Потом звук. Но не скулёж. Слабое, сиплое дыхание. И одиночный стук. Будто кто-то ударил хвостом по полу. Один раз. И всё.
– Давно она так? – спросил участковый тихо.
– Со вчерашнего вечера не выла, – сказала Тамара Ивановна. – Совсем замолчала.
Участковый достал телефон. Набрал номер Демидовой. Длинные гудки. На шестом ответил сам Демидов.
– Алексей Демидов?
– Да, слушаю.
– Это участковый уполномоченный, старший лейтенант Волков. По адресу вашей регистрации поступили обращения от соседей. Ваша собака заперта в квартире без присмотра, есть основания полагать, что животное находится в критическом состоянии. Вы можете обеспечить доступ в квартиру?
Пауза. Фоновый шум: аэропорт? Ресторан? Что-то далёкое, сытое, равнодушное.
– Слушайте, ну это уже перебор. Мы через два дня возвращаемся. Собака нормальная, мы ей кучу корма оставили. Соседка ваша паникует на пустом месте.
– Алексей, ваша собака не подаёт голоса вторые сутки. Я стою у двери и слышу. Если вы не обеспечите доступ или не подтвердите согласие на вскрытие, я буду вынужден действовать по ситуации. Речь ведь идет жизни животного.
Снова пауза. Потом голос, уже без вальяжности:
– Ладно. Ладно, открывайте. Ключ… у нас нет запасного у соседей. Придётся ломать.
Участковый убрал телефон. Посмотрел на дверь. Обычная металлическая дверь, каких тысячи. Замок, глазок, коврик с надписью «Welcome».
– Вызываю МЧС, – сказал он негромко.
Ждали двадцать минут. Вера Сергеевна села на ступеньку, не обращая внимания на больные колени. Геннадий Петрович стоял, скрестив руки на груди, и молчал. Тамара Ивановна тоже молчала. Говорить было нечего. Всё было уже сказано за эту неделю: в звонках, в сообщениях со смайликами, в хриплом скулеже, который теперь молчал.
Спасатели вскрыли дверь за три минуты. Замок щёлкнул, дверь подалась.
В прихожей было темно. Шторы в комнате задёрнуты. На полу кухни – перевёрнутая миска, гранулы сухого корма рассыпан по плитке. Вторая миска, для воды, лежала на боку. Пустая. Лужа вокруг давно высохла, оставив мутный след на линолеуме.
Бусинку нашли в коридоре, между ванной и входной дверью. Она лежала на боку, вытянув лапы. Глаза открыты, но мутные, будто затянутые плёнкой. Хвост шевельнулся, когда упал свет из подъезда. Один раз. Слабо. И замер.
Она не могла встать.
Тамара Ивановна опустилась на колени прямо в прихожей, не снимая обуви. Протянула руку. Бусинка попыталась поднять голову и не смогла. Только дёрнулась мордочка.
– Воды, – сказала Тамара Ивановна. – Быстро воды.
Геннадий Петрович метнулся на кухню. Кран зашипел. Он принёс воду в кружке с логотипом какой-то турфирмы. Тамара Ивановна поднесла кружку к морде Бусинки. Та не пила. Не могла. Тамара Ивановна намочила пальцы и провела по сухому носу, по губам. Бусинка слабо шевельнула языком.
– Ветеринара вызовите, – сказал участковый.
Ветеринар приехал через сорок минут. Молодая женщина в зелёной куртке осмотрела Бусинку прямо на полу прихожей. Подняла веко, пощупала живот, послушала сердце маленьким стетоскопом.
– Обезвоживание тяжёлое. Истощение. Сколько дней она так?
– Шесть, – сказала Тамара Ивановна.
– Шесть суток без воды?
– Воду оставляли. В миске. Но миска опрокинулась.
Ветеринар посмотрела на миску, лежавшую на боку у стены. Лёгкая, пластиковая, с нарисованными косточками по краю. Такую маленькая собака могла перевернуть одним неловким движением. Одним.
– Везти надо в клинику. Сейчас. Капельница, минимум двое суток. Почки под вопросом.
– Она выживет? – спросила Вера Сергеевна с лестницы.
Ветеринар не ответила. Завернула Бусинку в полотенце, которое сняла с вешалки в ванной. Бусинка не сопротивлялась. Лежала, как свёрток. Только глаза двигались, медленно, от одного лица к другому. Будто запоминала.
Демидовы вернулись в пятницу. Загорелые, с чемоданами и магнитиком на холодильник – «Анталья». Дверь в квартиру была заделана – МЧС поставили временный замок, ключ оставили у участкового.
Тамара Ивановна услышала их голоса на лестнице и вышла.
Кристина стояла перед своей квартирой и смотрела на замок. Алексей рядом, с телефоном у уха.
– Это что еще такое? – спросила Кристина, увидев Тамару Ивановну. В голосе было не раскаяние. Возмущение. – Нам что, дверь взломали?
– Собаку вашу забрали, – сказала Тамара Ивановна. – Она в клинике. Лежит под капельницей. Почки отказывают.
Кристина моргнула. Алексей опустил телефон.
– В какой клинике?
Тамара Ивановна назвала адрес. Кристина переглянулась с мужем. Что-то промелькнуло в её лице, быстрое, как тень от облака, и Тамара Ивановна не смогла это прочитать. Стыд? Испуг? Или просто раздражение, что каникулы закончились не ванильным магнитиком, а этим?
– Мы заберём её, – сказал Алексей. – Спасибо, что… ну, что вызвали.
Тамара Ивановна хотела ответить. Хотела сказать: она скулила шесть дней. Шесть дней звала вас, а вы писали смайлики. Она не могла встать. Она лежала в темноте на полу, и единственное, что двигалось, это хвост, когда она слышала шаги за дверью. Чужие шаги.
Но не сказала.
Повернулась и ушла к себе. Закрыла дверь. Тамара Ивановна села на стул и замерла, прижав ладони к вискам.
Через стену было тихо. Совсем тихо. Впервые за неделю эта тишина не пугала.
Бусинку Демидовы из клиники не забрали. Позвонили через два дня, узнали стоимость лечения и сказали, что «подумают». Потом перезвонили и сказали, что «наверное, лучше отдать в хорошие руки, раз так часто приходится уезжать».
Бусинку забрала Вера Сергеевна. С первого этажа. С больными коленями и пенсией, которой хватало на крупу, молоко и лекарства. Она забрала её на третий день после выписки, принесла в квартиру в той же пластиковой переноске, которую Демидовы оставили у двери вместе с пакетом сухого корма и поводком.
Бусинка сидела в переноске и не выходила. Вера Сергеевна поставила рядом миску с водой. Тяжёлую, керамическую, из-под цветочного горшка. Такую не перевернёшь.
Потом села и стала ждать.
К вечеру Бусинка высунула нос. Понюхала воздух. Посмотрела на Веру Сергеевну, долго, не отрываясь. И вышла. Медленно, на подгибающихся лапах, дошла до миски. Пила минуту, может две. Потом подошла к Вере Сергеевне и ткнулась лбом в её тапочку.
Вера Сергеевна наклонилась. Погладила маленькую теплую голову. Бусинка закрыла глаза и вздохнула.
Потому что дождались.
