– Ты бы еще бабушкин кованый сундук нам в прихожую притащила для полного комплекта, – Алина с громким стуком бросила связку ключей на зеркальную полочку и даже не стала разуваться, демонстративно привалившись плечом к белой стене. – Сама посуди, куда эту громадину ставить в нашей студии, здесь же каждый квадратный метр буквально на вес золота.
Тамара стояла посреди узкого коридора в расстегнутом пальто, чувствуя, как от тяжести картонной коробки до сих пор ноют и немеют пальцы. Она везла этот сервиз через весь город на двух пересадочных автобусах, всю дорогу прижимая его к груди и вздрагивая на каждой дорожной выбоине, только бы тончайшие фарфоровые чашки не звякнули друг о друга. Коробка была добротной, из плотного гофрированного картона, перевязанная широкой шелковой лентой, которую Тамара аккуратно разглаживала утюгом перед самым выходом из дома.
Из комнаты вышел Денис. Он был в домашних мягких штанах и серых носках, с виноватым видом почесывал затылок и старательно отводил глаза в сторону обувных полок.
– Алина, ну зачем ты начинаешь прямо с порога, мать ведь от чистого сердца везла через весь город, – нерешительно подал голос сын, делая шаг вперед и пытаясь перехватить тяжелую ношу из рук матери.
– От чистого сердца дарят то, что действительно нужно молодой семье, а не то, от чего сами хотят избавиться в своей квартире, – невестка даже не шелохнулась, скрестив тонкие руки на груди. – У нас продуманный дизайнерский ремонт, светлые стены, лаконичные открытые полки. А тут эти аляповатые золотые завитки, розовые бутоны и пузатые супницы с крышками размером с таз. Мы едим пасту из глубоких мисок, если ты до сих пор не обратила внимания, и супницы нам даром не нужны.
Тамара медленно перевела дыхание, чувствуя, как под воротником колючего шерстяного свитера собирается едкая горячая волна. Ей очень хотелось напомнить, что эту самую квартиру с «дизайнерским ремонтом» в спальном районе купили в ипотеку только благодаря тому, что она отдала сыну все накопления со своего пенсионного вклада на первоначальный взнос. Но она сдержалась, только глубже спрятала озябшие руки в карманы пальто.
– Поставь пока на лоджию в шкаф, сынок, если сейчас на кухне места нет, – негромко, стараясь не выдать дрожи в голосе, произнесла Тамара. – Фарфор настоящий, костяной, рижский. Я его тридцать пять лет назад на заводе через профком по талонам с боем выбивала, полторы зарплаты тогда отдала. Берегла для тебя, думала, на семейные торжества будете стол накрывать, детей чаем поить.
– Вот именно, тридцать пять лет на полке простоял, и еще столько же простоит, – не унималась Алина, брезгливо подталкивая край коробки носком своего замшевого ботильона дальше к плинтусу. – Сейчас такое старье даже на барахолках за копейки с трудом продают. Ладно, Денис, затащи его на балкон, с глаз долой, только под ноги мне не ставь.
Чай в тот вечер пить не стали. Невестка сослалась на срочный отчет по работе и демонстративно ушла в спальню, громко прикрыв за собой дверь. Сын суетливо налил матери теплой воды из фильтра, сунул в руку пакет с дешевыми карамельками и начал торопливо рассказывать про проблемы с глушителем на своей старенькой машине, явно мечтая поскорее завершить эту неловкую встречу. Тамара допила воду, оправила платок и пошла на остановку пешком, не дожидаясь, пока сын вызовется ее проводить.
Осенняя слякоть постепенно сменилась сухими первыми заморозками, лужи во дворах затянуло тонким стекловидным ледком, а с тополей облетели последние почерневшие листья. Тамара привычно вышла из районной поликлиники, поправила сползающую с плеча сумку и решила не спешить на свой автобус, а сделать небольшой крюк. В том же самом девятиэтажном доме, где сын с невесткой обустраивали свой минималистичный быт на седьмом этаже, только тремя этажами ниже, жила ее давняя подруга Вера.
Они знали друг друга больше сорока лет, вместе начинали молоденькими медсестрами в хирургическом отделении городской больницы, вместе дежурили сутками, делили один бутерброд на двоих и хоронили свои первые девичьи иллюзии. Вера была женщиной шумной, широкой в плечах, с зычным голосом и неуемной энергией. Выйдя на пенсию, она тут же взяла в оборот весь подъезд, став бессменным председателем домового комитета, и теперь знала подноготную каждого жильца от подвала до чердака.
Дверь распахнулась почти мгновенно, стоило Тамаре только коснуться кнопки звонка.
– Легка на помине, проходи быстрее, у меня как раз шарлотка в духовке доходит, весь подъезд яблоками с корицей пахнет! – Вера затащила подругу в прихожую, сразу начав стягивать с нее шерстяной платок своими теплыми, пахнущими ванилью руками. – Снимай сапоги, надевай мои махровые тапки, нечего ноги студить. Я тут с утра места себе не нахожу, мне тебе столько всего рассказать надо, ты просто упадешь!
Они прошли на небольшую, но очень уютную кухню, где на подоконниках густо зеленела герань, а на стареньком круглом столе лежала накрахмаленная льняная скатерть.
Тамара сделала шаг к столу и внезапно замерла на месте, забыв выдохнуть.
Посреди стола, отражая мягкий свет стеклянного абажура, стоял чайный сервиз. Тот самый. Сливочно-белый тонкий фарфор, по краям которого вился тончайший, безупречный золотой орнамент с крошечными чайными розами. Пузатый заварочный чайник с изящным тонким носиком, изящная сахарница с лепной ручкой в виде нераскрытого бутона, масленка и шесть десертных тарелок, разложенных по кругу.
Вера заметила остолбенелый взгляд подруги и победно, с детским восторгом всплеснула руками.
– А? Какова красота? Ты посмотри на этот блеск, Томка! Я со вчерашнего дня хожу вокруг стола, как лиса возле кувшина, даже трогать боялась, пока пыль мягкой тряпочкой смахивала! – Вера засуетилась у плиты, доставая горячий противень с подрумянившимся яблочным пирогом. – Представляешь, какой царский подарок мне вчера перепал? Прямо на мои именины, день в день!
Тамара медленно опустилась на край табурета. В горле встал сухой колючий ком, мешающий дышать.
– И… откуда же у тебя такое сокровище, Вера? – тихо, почти шепотом спросила она, не отрывая взгляда от знакомого скола на донышке молочника, который она сама случайно задела еще в девяностом году, когда переставляла посуду в серванте.
– Да соседка сверху притащила, Алинка, невестка твоя! – Вера с грохотом поставила на подставку горячий чайник и повернулась к подруге с сияющим лицом. – Ты же знаешь, какая у нас вечная война во дворе из-за парковочных мест возле третьей секции. Молодежь ругается, колеса друг другу спускают, шлагбаум никак согласовать не могут. А у них машина старенькая, муж ее постоянно ковыряется под капотом, жильцы на них взъелись. Ну, Алинка ко мне и прибежала на прошлой неделе. Плакалась, просила помочь, говорила, что Денис ночами не спит, боится за машину. Я, добрая душа, пошла к ребятам из ТСЖ, выбила им персональный карман за трансформаторной будкой, все бумажки подписала.
Вера победно отрезала щедрый кусок горячей шарлотки и положила на тонкую фарфоровую тарелочку перед Тамарой.
– А вчера вечером звонок в дверь. Стоит Алинка на пороге, улыбка до ушей, вся из себя вежливая, предупредительная, и держит эту огромную коробку. Говорит: «Верочка, дорогая, примите от чистого сердца в знак нашей бесконечной благодарности за ваши труды! Этот сервиз моей семье родная тетка из самой Германии в девяностые годы передала, чистый заграничный эксклюзив, я его годами для самого исключительного случая берегла, а для вас ничего не жалко!» Ты представляешь, Тома? Я прямо обомлела на пороге.
Тамара протянула руку и коснулась пальцем края фарфоровой чашки. Материал был настолько тонким и качественным, что казался почти прозрачным на просвет. Вся эта сцена с коробкой в прихожей, брезгливо поджатые губы невестки, ее слова про пылесборники и никчемное советское старье пронеслись перед глазами с пугающей отчетливостью.
– И ты… взяла? – Тамара подняла глаза на сияющую подругу.
– А почему не взять, раз человек с таким поклоном несет? – Вера разлила крепкий янтарный чай по чашкам, и по кухне поплыл густой аромат смородинового листа. – Я, правда, засомневалась сначала, говорю ей: девка, ты в своем уме, такая вещь бешеных денег стоит, оставь себе на праздники. А она рукой махнула, засмеялась: мол, у нас дома только ультрасовременное стекло признают, а этот винтаж пусть греет душу достойному человеку. Но ты знаешь, Томка, тут такая занятная история приключилась, я прямо в толк не возьму…
Вера отставила заварник в сторону, подошла к деревянному навесному шкафчику и достала из верхней баночки для специй небольшой плотный предмет.
– Я вчера ночью спать легла, а потом думаю: надо все перемыть в теплой воде, мало ли, сколько оно на балконе стояло. Стала соусник распаковывать, он в самом низу лежал, в три слоя газеты замотанный. Тряпку внутрь засовываю, а там на донышке бумажка прилипла. Думала сначала, фабричная этикетка с ценой или штамп контролера ОТК. Вытащила на свет, развернула, а там открытка с золотыми голубками.
Вера положила на стол перед Тамарой прямоугольный кусочек плотного синего картона.
Невестка передарила мой сервиз соседке, забыв вынуть поздравительную открытку.
Тамара посмотрела на знакомый почерк. Свой собственный, четкий, с ровным учительским наклоном, выведенный синей пастой с легким нажимом. Она писала эти строки два месяца назад, сидя на своей маленькой кухне за три дня до новоселья сына, старательно подбирая каждое слово: «Дорогим моим детям, Денису и Алиночке. Пусть в вашем новом доме всегда будет тепло, звенит радостный смех и собираются за общим столом верные друзья. Берегите друг друга и храните семейный очаг. С любовью, мама».
Вера внимательно вглядывалась в лицо подруги, и ее радостное возбуждение на глазах сменялось тяжелым, ошеломленным пониманием.
– Тома… – Вера шумно втянула воздух сквозь зубы и опустилась на соседний табурет, не сводя глаз с открытки. – Это что же получается? Почерк-то… почерк твой. И слова эти… Это ты им привезла?
– Я, Верочка, – спокойно ответила Тамара, не отводя взгляда от картонных голубей. – Две недели назад на двух автобусах притащила. Коробка тяжелая была, я пока до седьмого этажа доехала, думала, руки оторвутся. Лифт у них тогда как раз не работал, пешком поднималась.
– Ах ты дрянь какая! – Вера с такой силой хлопнула широкой ладонью по столу, что тонкие чашки испуганно звякнули на льняной скатерти. – Тетка из Германии! Семейный эксклюзив! Да как у нее язык-то поганый повернулся такое плести?! Я же ей, дуре, поверила, в щечку расцеловала, банку соленых груздей в ответ всунула!
Вера подскочила с места, срывая с пояса кухонный фартук.
– Пошли! Прямо сейчас пойдем на седьмой этаж! Я эту коробку ей под дверь высыплю, пусть весь подъезд видит, какая она бессовестная лицемерка! Я ей устрою парковочное место, она у меня машину за километр от дома на пустыре ставить будет!
– Сядь на место, Вера, – ровным, ледяным тоном осадила ее Тамара, осторожно взяв подругу за запястье. – Сядь и не позорься сама. Никуда ходить не надо, и орать на весь подъезд мы не будем.
– Да как не надо-то, Тома?! Она же тебе в душу плюнула! Взяла материнский подарок, да еще с твоими словами родными, и швырнула мне под ноги, чтобы за стоянку расплатиться! Это же уму непостижимо, какая наглость!
– Сервиз тебе нравится? – спокойно спросила Тамара, отламывая чайной ложечкой кусочек пирога.
– Да при чем тут нравится, господи…
– Я тебя спрашиваю, нравится или нет?
– Нравится, конечно, – растерянно буркнула Вера, опускаясь обратно на деревянное сиденье. – Я отродясь из такой красоты чай не пила. У меня всю жизнь кружки толстые да граненые стаканы в ходу были.
– Вот и пей на здоровье, – Тамара аккуратно взяла синюю открытку со стола и убрала ее в потайной кармашек своей сумочки, застегнув молнию до самого упора. – Ты женщина работящая, честная, одинокая. У тебя этот фарфор на столе стоять будет, людей чаем поить, в праздники радовать. А у них он на застекленном балконе под слоем пыли сгнил бы, пока на помойку не выбросили. Вещь должна жить там, где ее ценят, а не там, где ею чужие долги отдают.
– А ей ты это так с рук спустишь? – недоверчиво прищурилась Вера. – Зная твой характер, никогда не поверю, что ты промолчишь.
– Всему свое время, Верочка, – Тамара поднесла чашку к губам и сделала глоток ароматного чая. – Наливай еще, чай у тебя сегодня действительно отменный получился.
Прошло около двух недель. Ноябрь окончательно вступил в свои права, засыпав город мокрым, липким снегом вперемешку с песком. Телефонный звонок раздался в субботу утром, когда Тамара перебирала старые шерстяные клубки, собираясь связать сыну теплые носки для гаража.
На экране высветилось имя невестки.
– Мама, доброе утро, – голос Алины звучал непривычно оживленно, с едва уловимой заискивающей ноткой, которую Тамара за три года брака сына научилась распознавать безошибочно. – У нас к тебе дело есть. В следующую субботу у Дениса юбилей, тридцать лет, круглая дата. Мы решили дома гостей собрать, моих родителей позвали, свидетелей со свадьбы, коллег его с работы. Человек десять наберется.
– Хорошее дело, – сдержанно ответила Тамара, не отрывая взгляда от мотка серой пряжи. – Тридцать лет раз в жизни бывает. Помощь какая-то нужна?
– Вот именно по этому поводу я и звоню! – невестка торопливо затараторила, явно боясь, что ее перебьют. – Я заказала доставку из грузинского ресторана, горячее привезут в контейнерах, салаты сама настрогаю. Но у нас катастрофа с посудой. Тарелок более-менее хватает, а вот с приборами и чашками беда полная. Ты не могла бы привезти свой мельхиоровый набор ложек и вилок на двенадцать персон? И тот сервиз чайный захвати, пожалуйста, который у тебя в серванте стоит, ну, тонкий такой, праздничный.
Тамара на секунду замолчала, слушая, как в телефонной трубке нетерпеливо сопит невестка.
– А зачем вам мой домашний сервиз везти через весь город, Алина? – спокойно, с легким недоумением спросила она. – Я же вам на новоселье как раз привезла шикарный костяной фарфор на двенадцать человек. Там и десертные тарелки есть, и чайные пары, и масленка, и соусник. Достаньте его с балкона, вымойте, вот и будет готовый праздничный стол.
В трубке повисла короткая, вязкая пауза. Было слышно, как на заднем плане шумит вода из крана и тихо играет радио.
– Ой, мама, ну ты опять начинаешь вспоминать старое, – с легким раздражением протянула Алина, пытаясь вернуть голосу непринужденность. – Мы же тебе тогда объясняли: он далеко убран, на самый верх антресоли задвинут, за тяжелые зимние колеса. Денис спину сорвал на работе, ему сейчас тяжести таскать категорически нельзя, а я туда сама под потолок не полезу. Неужели тебе трудно захватить сумку с чашками, ты же все равно на такси к нам поедешь? Мы тебе машину сами вызовем и оплатим, только не упрямься, пожалуйста, у нас перед гостями не должно быть стыдно.
– Хорошо, – мягко произнесла Тамара. – Мельхиор я начищу и привезу. А с чаем мы на месте разберемся. Не переживай, без красивой посуды твои гости точно не останутся.
В назначенную субботу в квартире молодых было шумно и душно. Пахло запеченным мясом, кинзой и тяжелыми сладкими духами сватьи. Родители Алины прибыли первыми. Сватья Светлана, дородная женщина с высокой лакированной прической и массивными золотыми кольцами на каждом пальце, восседала во главе раздвижного стола, снисходительно оглядывая скромную обстановку однушки.
– Какая у меня дочка умница, как все организовала! – громко вещала Светлана, промокая пухлые губы салфеткой. – Квартирка хоть и небольшая, зато в новом фонде, все современно, чистенько. Это у нас в советские времена было принято ковры на стены вешать да шкафы бессмысленным хрусталем забивать, а молодежь сейчас умная пошла, деньги на ерунду не тратит. Все в дело, все в комфорт.
Алина, раскрасневшаяся и довольная, порхала вокруг стола в новом изумрудном платье, подкладывая гостям горячие хачапури.
– Да, мамочка, мы с Денисом каждую копейку считаем, все сами, без чьей-либо помощи, – с легким вздохом произнесла невестка, бросив мимолетный взгляд на тихо сидевшую в углу Тамару. – Старшее поколение нам, конечно, добра желает, но вкусы у всех разные. Иногда такого надарить пытаются, что потом годами не знаешь, куда девать эти пылесборники. Приходится деликатно намекать, что нам чужой хлам без надобности.
Денис, сидевший рядом с матерью, опустил голову и начал нервно крутить в пальцах мельхиоровую чайную ложку, которую Тамара привезла утром в бархатном футляре. Он выглядел уставшим, под глазами залегли темные круги, а праздничная рубашка сидела на нем мешковато.
– Ну что, молодежь, давайте чай пить с юбилейным тортом! – громко объявил отец Алины, коренастый мужчина в вельветовом пиджаке, с аппетитом поглядывая на большую коробку с кремовым десертом.
– Сейчас все организуем! – весело отозвалась Алина, выходя на кухню.
Через минуту она вернулась с подносом, на котором стояли разномастные кружки: пара тяжелых керамических бокалов с отбитыми ручками, рекламная кружка с логотипом строительной фирмы, где работал Денис, и несколько простых стеклянных стаканов в металлических подстаканниках.
Светлана брезгливо поморщилась, отодвигая от себя рекламную кружку с логотипом.
– Ой, доченька, ну что это такое? Стол ломится от ресторанных блюд, а чай подаешь, как в привокзальном буфете на полустанке. Неужели в доме нет приличного чайного сервиза для дорогих гостей? Свекровь-то могла бы сыну на тридцатилетие нормальную посуду подарить, чай, единственный наследник, чай не чужие люди вокруг сидят.
Тамара аккуратно промокнула губы бумажной салфеткой, положила ее на край тарелки и подняла спокойный, ясный взгляд на сватью.
– Почему же нет, Светлана? Сервиз есть. Великолепный костяной фарфор на двенадцать персон с тончайшей позолотой и полным набором всех предметов, от масленки до соусника. Я подарила его детям ровно два месяца назад на новоселье.
В комнате мгновенно повисла густая, звенящая тишина. Гости за столом перестали жевать, даже отец Алины замер с вилкой в руке.
Алина резко поставила заварочный чайник на пробковую подставку, и ее лицо пошло неровными красными пятнами.
– Мама, мы же с тобой уже сто раз этот вопрос обсуждали по телефону! – сдавленным, визгливым голосом выпалила невестка, нервно одергивая подол платья. – Он лежит в коробке на самой верхней полке гардеробной, запечатанный заводским скотчем! Я же сказала, что доставать его ради получасового чаепития не имеет никакого смысла, потом коробку обратно заклеивать замучаешься!
– Запечатанный, говоришь? – Тамара говорила негромко, но каждое ее слово падало в тишину комнаты с весом чугунного утюга. – На самой верхней полке гардеробной?
– Да! Именно там! И не надо устраивать допрос при гостях!
Тамара не спеша открыла свою кожаную сумочку, висевшую на спинке стула. Не суетясь, она достала оттуда плотный синий прямоугольник картона с золотым тиснением и положила его на белоснежную скатерть прямо перед тарелкой невестки.
– Тогда объясни мне, дорогая невестка, как вот эта поздравительная открытка с моими пожеланиями оказалась на дне соусника в квартире номер сорок два на третьем этаже? – Тамара чуть придвинула открытку пальцем вперед. – У Веры, старшей по вашему подъезду, которой ты преподнесла мой подарок под видом эксклюзива от родной тетки из Германии, чтобы расплатиться за парковочное место для машины?
Воздух в комнате будто выкачали насосом.
Алина уставилась на синий картон, словно перед ней на скатерть выползла ядовитая змея. Краска моментально сошла с ее лица, сменившись серой, мертвенной бледностью. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только невнятный сиплый звук.
Денис медленно протянул руку, взял открытку со стола и развернул ее. Его пальцы заметно подрагивали.
– «Дорогим моим детям, Денису и Алиночке… храните семейный очаг… с любовью, мама», – прочитал сын вслух, и с каждым словом его голос становился все тише и глубже.
Он медленно поднял тяжелый, потемневший взгляд на жену.
– Ты… ты отдала мамин сервиз соседке? За парковку?
– Денис, ты все не так понял, меня просто вынудили обстоятельства! – в панике затараторила Алина, с мольбой глядя то на мужа, то на своих родителей. – Машина стояла под запрещающим знаком, ее могли эвакуировать на штрафстоянку, а это бешеные деньги! Вера потребовала благодарности, я не знала, что делать! А этот сервиз все равно стоял на балконе мертвым грузом, ты сам говорил, что он старомодный! Я хотела как лучше для семьи! Подумаешь, открытку забыла вытащить, трагедию устроили на пустом месте из-за старых тарелок!
– Замолчи, – тихо, но так страшно сказал Денис, что Алина осеклась на полуслове и отшатнулась к буфету. – Просто замолчи.
Светлана, мать Алины, сидела с пунцовыми щеками, судорожно теребя ручку своей сумки. Ее напыщенный вид слетел в одно мгновение, обнажив растерянность и глубокий, жгучий бабий стыд.
– Доченька… господи, ну как же так можно было… – пробормотала она, пряча глаза от Тамары. – Неужели нельзя было матери сказать, посоветоваться… Стыд-то какой перед людьми.
Отец Алины молча отодвинул от себя кружку с чаем, тяжело поднялся из-за стола и молча вышел в коридор, тяжело ступая по ламинату.
Тамара не спеша поднялась со своего места, поправила воротник скромного шерстяного платья и посмотрела на сына. Ни торжества, ни злости в ее глазах не было — только глубокая, усталая пустота.
– Сервиз пусть остается у Веры, – спокойно произнесла Тамара, глядя прямо в побелевшие глаза невестки. – Она женщина одинокая, чистоплотная и благодарная. У нее из этих чашек люди будут пить чай с пирогами по воскресеньям, а не торговать ими из-под полы за кусок асфальта во дворе. Вещи должны жить там, где помнят цену чужому труду и человеческому уважению. А тебе, Алина, на будущее совет: когда в следующий раз решишь распорядиться чужой памятью, хотя бы проверяй коробки до самого дна.
Она повернулась к сыну и мягко коснулась его плеча:
– С днем рождения тебя, сынок. Будь счастлив, если получится.
Денис дернулся, чтобы пойти за матерью, но Тамара покачала головой:
– Сиди дома, Денис. У тебя гости. Разбирайся со своей семьей сам.
Она вышла из душной квартиры, аккуратно прикрыв за собой входную дверь. В подъезде пахло свежей побелкой и морозным сквозняком. На третьем этаже Тамара на секунду замедлила шаг, глядя на обитую дерматином дверь сорок второй квартиры, за которой звенели тонкие чашки и негромко играл старый приемник, но звонить не стала. Спустилась по лестнице пешком, вышла на заснеженную улицу и глубоко вдохнула чистый, ледяной воздух.
На следующий день после обеда сын приехал к ней один. Без предупреждения и без звонка.
Он вошел в знакомую с детства прихожую, стянул ботинки и молча протянул матери небольшой целлофановый пакет с крупными зелеными яблоками. Прошел на кухню, тяжело опустился на табурет у окна и долго сидел молча, уставившись в клеенку с узором из ромашек.
– Мы вчера разругались в пух и прах, – глухо произнес Денис, не поднимая головы. – Ее родители уехали, даже торт до конца доедать не стали. Отец ей прямо у порога сказал, что она бессовестная мещанка. Она всю ночь ревела, кричала, что ты специально все подстроила, чтобы ее перед родственниками уничтожить.
– А ты сам как думаешь? – тихо спросила Тамара, ставя на конфорку старый эмалированный чайник со свистком.
– Я думаю, что ты права, – сын сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Мне сквозь землю провалиться хотелось, когда ты эту открытку на стол положила. Я ведь помню, как ты этот сервиз берегла, как сама его тряпочкой протирала каждый год перед моим днем рождения. А я стоял и слушал, как она его хламом помоечным называет. Тряпка я, мам.
– Не тряпка, – Тамара налила сыну крепкого чаю в простую, тяжелую фаянсовую кружку в синий горошек и пододвинула вазочку с малиновым вареньем. – Просто слепой был. Когда чужому человеку в рот заглядываешь и во всем угодить пытаешься, собственную мать за спиной перестаешь замечать. Теперь глаза открылись, вот и живи с этим.
– Она утром пошла к Вере, – тихо добавил Денис, глядя на поднимающийся от кружки пар. – Хотела забрать сервиз обратно. Сказала, что вернет ей деньги за парковку, только бы посуду отдала.
Тамара на секунду замерла с заварником в руках:
– И что Вера?
Денис криво, невесело усмехнулся:
– Вера дверь открыла, выслушала ее молча, а потом сказала, что подарки от немецких тетушек обратно не возвращаются, особенно тем, кто не умеет читать то, что внутри написано. И дверь перед ее носом закрыла. На весь подъезд щеколдой щелкнула.
Тамара опустилась на табурет напротив сына, положила ладонь на его напряженную руку и негромко вздохнула:
– И правильно сделала. Пей чай, сынок, а то остынет. Пирог я сегодня печь не стала, но варенье свежее, этого года.
Разговор о сервизе в этом доме больше никогда не поднимался.
