– Ты совсем с ума сошла на старости лет, Люда, чемодан посреди прихожей выставила, будто в гостиницу собралась! – Валера раздраженно пнул носком домашнего тапка блестящее пластиковое колесико и с сухим стуком бросил на тумбочку связку гаражных ключей.
– Чемодан стоит там, где никому не мешает, и уберу я его только тогда, когда сложу туда свои вещи, – спокойно ответила Люда, не отрываясь от гладильной доски.
Она медленно провела горячей подошвой утюга по подолу светлого льняного платья. Ткань послушно расправлялась, отдавая влажным теплом и легким запахом лавандового кондиционера. Это платье она купила на прошлой неделе в небольшом магазинчике у метро, тайком от мужа, с первой же получки за дополнительную подработку. Платье было простого прямого кроя, чуть ниже колен, с аккуратным круглым вырезом и удобными карманами в боковых швах.
Валера замер в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Его полинялая домашняя футболка с вытянутым воротом и пузырящиеся на коленях трикотажные штаны выглядели привычно и уныло, как и вся обстановка их трехкомнатной квартиры, где ремонт в последний раз делали еще до кризиса четырнадцатого года.
– Тебе под шестьдесят, зачем наряжаться? – с кривой, неприятной усмешкой протянул муж, окинув жену придирчивым взглядом с головы до пят. – Людей смешить в этих белых юбках собралась на седьмом десятке? Огурцы в теплице горят, поливать некому, на даче забор с южной стороны покосился, а она гардероб обновляет, как девчонка перед танцами в клубе.
– Мне пятьдесят семь лет, Валера, и я заработала этот отдых до последней копейки своими собственными руками, – Люда аккуратно повесила выглаженное платье на плечики и повернулась к нему лицом. – С твоей зарплаты я ни единого рубля не попросила. А дачу ты строил для своей рыбалки и бани с мужиками, вот и занимайся забором сам, руки у тебя целы.
Муж шумно выдохнул через нос, побагровел шеей и ушел на кухню, хлопнув матовой стеклянной дверью так, что жалобно звякнули хрустальные рюмки в серванте.
Люда осталась стоять посреди комнаты, глядя на свои руки. Пальцы с суховатой кожей, аккуратно подстриженные ногти без яркого лака, тонкая серебряная цепочка браслета на запястье — единственный подарок себе на прошлый юбилей. Последние восемь месяцев она практически не видела белого света. Днем работала в архиве городской поликлиники, разбирая бесконечные бумажные карточки и занося данные в электронную базу, а по вечерам брала сводные отчеты для частной лаборатории. Глаза слезились от мерцания старого монитора, поясницу к ночи ломило так, что без обезболивающего пластыря невозможно было уснуть, а левое колено при каждом шаге по ступенькам отзывалось тупой, тянущей болью.
Терапевт в поликлинике еще в марте посмотрела на ее снимки, покачала головой и коротко сказала, что если Люда сейчас не пролечит суставы и не пройдет курс нормальных радоновых ванн и грязелечения, через пару лет ей придется вставать в очередь на замену сустава. И Люда приняла решение. Она не стала просить у Валеры денег из семейной заначки, которую он ревностно берег на покупку подержанного японского лодочного мотора. Она просто молча открыла отдельный накопительный счет в банковском приложении и складывала туда каждую копейку со второй работы.
К началу июля на счете набралась нужная сумма. Сто двадцать тысяч рублей. Ровно столько стоила трехнедельная путевка в старый, но добротный ведомственный санаторий в Кисловодске, с полным лечебным пакетом, трехразовым диетическим питанием и номером с видом на Нижний парк. Плюс билеты на поезд в купейный вагон туда и обратно. Все официально, по договору, с оформленной в поликлинике санаторно-курортной картой по форме 072/у.
До отъезда оставалось ровно три дня.
Следующим вечером Люда вернулась домой позже обычного. Нужно было зайти в процедурный кабинет забрать последние анализы крови и заскочить в аптеку за эластичными бинтами и дорожной аптечкой. В прихожей стояла непривычная тишина. Не работал телевизор, из которого обычно на всю квартиру гремели вечерние новости, не пахло жареной колбасой или вареными пельменями.
Люда сняла туфли, прошла в спальню и сразу почувствовала неладное.
Чемодана, который вчера стоял возле платяного шкафа, на месте не было. Она заглянула под кровать, открыла створки гардероба — пусто. Но самое тревожное было в другом: на комоде, где аккуратной стопкой лежали дорожные документы, больше ничего не белело. Синяя пластиковая папка с распечатанным договором на путевку, путевым ваучером с синей печатью туроператора и бланками электронных билетов на поезд просто исчезла.
Сердце глухо толкнулось в ребра.
– Валера? – позвала она, выходя в коридор.
Муж сидел на кухне в полумраке, не зажигая верхний свет. Перед ним стояла пузатая кружка с остывшим чаем и лежала толстая разделочная доска, на которой он не спеша чистил яблоко складным перочинным ножом.
– Ты мой чемодан не видел? И синюю папку с комода? – спросила Люда, стараясь, чтобы голос звучал ровно и сухо.
Валера неторопливо срезал тонкую зеленую кожуру, подцепил кончиком лезвия ломтик яблока, отправил его в рот и только после этого поднял на жену тяжелый, уверенный взгляд.
– Видел, конечно. Я ее сам и взял. И сумку твою на антресоли закинул, подальше, чтобы глаза не мозолила.
Люда медленно подошла к кухонному столу и оперлась ладонями о край светлой столешницы.
– Положи документы на место, Валера. Мне завтра с утра нужно сложить вещи, а послезавтра в два часа дня поезд.
– Никакого поезда не будет, Люда, – веско произнес муж, аккуратно складывая нож и убирая его в карман брюк. – Хватит дурить. Поиграла в богатую барыню и будет. Я сегодня звонил по номеру, который в твоем договоре указан. Сказал им, что мы поездку отменяем по семейным обстоятельствам. Завтра напишешь заявление, деньги нам вернут на карту.
Люда замерла. Внутри у нее все похолодело, но многолетняя привычка работать с документами и инструкциями сработала быстрее паники. Она знала правила санатория наизусть, потому что перед оплатой трижды перечитала весь договор от первой до последней строчки.
– Никто не имел права принять у тебя отказ от бронирования, – холодно и четко произнесла она, глядя ему прямо в переносицу. – Путевка именная, оформлена на мой паспорт и оплачена с моей личной банковской карты. По закону о защите прав потребителей ни одна организация не оформляет возврат третьему лицу, кем бы ты мне ни приходился. Где документы, Валера?
Муж с шумом отодвинул табурет и поднялся во весь свой немалый рост. В его позе появилась та давящая, хозяйская самоуверенность, с которой он привык решать любые спорные вопросы за тридцать с лишним лет их брака.
– В надежном месте документы, – отрезал он, нависая над столом. – Там, где ты их не достанешь. Завтра сама пойдешь в их контору и подпишешь отказ. А если заупрямишься, то никуда ты без паспорта и билетов все равно не уедешь, поезд без тебя тю-тю. Деньги целее будут. Ты о семье подумала вообще? Собралась чужим теткам в карман сотню тысяч с лишним отвалить за то, чтобы в ванне с грязью полежать!
– Это мои деньги, заработанные моим здоровьем, – повысила голос Люда, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость. – Какое право ты имеешь распоряжаться тем, к чему не приложил ни малейшего усилия?
– Мы в браке живем, если ты забыла! – рявкнул Валера, стукнув широкой ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка с чаем. – У нас всё общее! А у Дениски сейчас ситуация критическая, его из квартиры съемной выставляют, потому что хозяин цену задрал. Ему ипотеку брать надо срочно, на первоначальный взнос не хватает ровно ста пятидесяти тысяч. Галя мне сегодня все глаза выплакала по телефону. Родная сестра! А ты собралась на водах прохлаждаться и на набережной ворон считать в белых юбках! Совесть у тебя есть вообще?
Воздух на кухне словно загустел. Люда смотрела на мужа, и последние кусочки мозаики с сухим щелчком встали на свои места.
Денис. Племянник Валеры, тридцатилетний здоровый лоб, который за последние пять лет сменил четыре работы, нигде не задерживаясь дольше полугода, потому что «начальство везде требует слишком много, а платит копейки». Зато у Дениса был купленный в кредит подержанный кроссовер, на бензин для которого мать, Галина, регулярно перехватывала у них с Валерой по пять-десять тысяч до пенсии. И вот теперь великовозрастному племяннику понадобилась квартира, а виноватой во всем снова должна была стать Люда.
– Значит, Галя позвонила, – тихо произнесла Люда. В ее голосе не осталось ни злости, ни возмущения, только ледяная, прозрачная ясность. – И ты решил, что мои больные колени и моя спина могут подождать, пока твой племянник обустраивает свою личную жизнь?
– Ему жить негде, дура ты набитая! – Валера скривился в презрительной гримасе. – А ты без своих ванн прекрасно на даче обойдешься. На свежем воздухе поработаешь, траву покосишь, в баньке попаришься — вот тебе и все лечение. Бесплатно и для дома польза. Завтра Галя к семи вечера зайдет, я распечатаю бланк заявления на возврат. Подпишешь, деньги упадут тебе на счет, переведешь Денису. И вопрос закрыт. Я слово дал.
Он развернулся и тяжелой походкой пошел в гостиную, уверенный, что одержал очередную безоговорочную победу. Через минуту оттуда донесся бодрый голос диктора вечерней аналитической программы.
Люда осталась стоять у плиты.
Она не стала плакать, не побежала в комнату выяснять отношения и не начала переворачивать мебель в поисках синей папки. Она налила себе стакан холодной воды из фильтра, выпила его медленными глотками и достала из кармана куртки свой телефон.
Паспорт был при ней — она всегда носила его во внутреннем кармане сумки вместе со страховым полисом. В приложении банка на накопительном счете оставалось еще около двадцати тысяч на мелкие дорожные расходы и экскурсии. Но главное — билеты на поезд были куплены через официальное приложение железных дорог, они были привязаны к ее профилю на портале государственных услуг, и никакой бумажный бланк проводнику при посадке не требовался вовсе. Достаточно было просто показать паспорт.
А ваучер на заселение? Люда зашла в электронную почту. В папке с входящими письмами лежало подтверждение бронирования с индивидуальным шестнадцатизначным кодом брони. Санаторий был государственным учреждением, все данные хранились в единой системе, и бумажная синяя папка Валере была нужна только как инструмент психологического давления. Он искренне верил, что без клочка бумаги с гербовой печатью советского образца человек в этой стране бесправен и никуда не сдвинется с места.
Единственное, чего у нее действительно не было, — это чемодана и летних вещей, которые муж спрятал вместе с ним.
Утром следующего дня Валера ушел из дома рано. Он работал дежурным механиком на автобазе сутки через трое, но по пятницам любил заехать в гараж, поковыряться в карбюраторе старой «Нивы» и обсудить с соседями по боксу последние новости. Уходя, он бросил на тумбочку в прихожей лист формата А4:
– Это шаблон заявления на аннулирование тура. Заполни свои данные от руки, вечером приду с Галей, распишешься при нас. Чтобы без фокусов мне тут.
Люда ничего не ответила, закрыла за ним замок на два оборота и посмотрела на часы. Было девять утра.
Первым делом она подошла к окну и проводила взглядом удаляющуюся грузную фигуру мужа. Как только хлопнула дверь подъезда, Люда оделась, взяла сумку с документами и спустилась на улицу.
У нее было ровно восемь часов до их совместного визита.
В торговом центре на соседней улице она зашла в отдел дорожных сумок и за пятнадцать минут выбрала небольшой, легкий текстильный чемодан благородного темно-синего цвета на четырех маневренных колесиках. Там же, этажом выше, в отделе готовой одежды она купила еще одни легкие брюки, две хлопковые футболки, тонкий кардиган на случай прохладных горных вечеров и удобные белые сандалии на ортопедической подошве. В аптеке докупила необходимые кремы и пластыри.
Все покупки она аккуратно упаковала в новый чемодан прямо в холле торгового центра, после чего вызвала такси и отвезла вещи к своей давней подруге Тоне, которая жила в двух кварталах от вокзала.
– Люся, ты уверена? – встревоженно спросила Тоня, затаскивая синий чемодан в свою узкую прихожую. – Валерка же взбесится, когда поймет, что ты мимо него проехала. Он тебе потом всю жизнь выговаривать будет.
– Пусть выговаривает, Тоня, – спокойно ответила Люда, поправляя волосы перед зеркалом. – Только слушать его будет уже некому. Я тридцать два года слушала, как мне надо жить, сколько тратить и на чем экономить. Хватит. Если я сейчас не поеду, я через год слягу. А кому я лежачая буду нужна? Валере? Или Денису с Галей? Они мне даже стакан чая не нальют, сразу в богадельню определят, чтобы квартиру освободить.
Домой она вернулась к четырем часам дня. Навела идеальный порядок на кухне, почистила и сварила картошку, нарезала свежих огурцов с укропом, поставила на плиту сковороду с мясными котлетами. В доме было чисто, тихо и спокойно.
Ровно в без двадцати семь в замке заскрежетал ключ.
Валера вошел не один. Следом за ним, распространяя удушливый шлейф сладких духов «Красная Москва», в прихожую вплыла Галина. На ней было парадное трикотажное платье с люрексом, а на лице застыло то самое приторно-скорбное выражение, с которым она обычно приходила просить денег взаймы.
– Ой, Людочка, хозяюшка, как у тебя вкусно пахнет! – защебетала золовка, стягивая туфли и даже не пытаясь пройти в ванную вымыть руки. – А мы с Валерой вот прямо от нотариуса бежим, узнавали про документы на ипотеку для Дениски. Ох, тяжелое время сейчас для молодежи, просто удавиться можно с этими процентами! Если б не родня, хоть на улицу иди.
Они прошли на кухню. Валера по-хозяйски уселся во главе стола, пододвинул к себе чистую тарелку и выжидающе посмотрел на жену.
– Ну что, заполнила бумагу? – спросил он, кивнув на лежащий на микроволновке распечатанный лист. – Давай сюда. Галя свидетельницей распишется, завтра с утра я сам отвезу в агентство. Я с их директором уже переговорил по телефону, мужик нормальный оказался, обещал за пару дней вопрос с возвратом решить без штрафных санкций.
Галина быстро присела на краешек соседнего табурета, сложив пухлые руки на животе, и преданно заглянула Люде в глаза:
– Людочка, милая, ты уж не держи зла на нас. Дело-то святое, племяннику родному помогаем. Тебе этот Кисловодск никуда не уперся, честное слово! Что там делать? Воду вонючую пить? У нас вон на даче малина пошла, воздух чистый, птички поют. Я тебе на следующей неделе банок привезу под варенье, закатаем литров двадцать, зимой пальчики оближешь. А деньги Дениске сейчас нужнее, он же мальчишка еще, ему гнездо вить надо.
Люда молча сняла с конфорки сковороду, переложила три горячие котлеты на тарелку мужа, добавила рассыпчатой картошки и поставила перед ним. Затем повернулась к золовке.
– Чай будешь, Галя? – негромко спросила она.
– Ой, налей, Людочка, с дороги так в горле пересохло, – обрадовалась золовка, решив, что дело сделано и сопротивления не будет.
Люда налила темный чай в две чашки, поставила их на стол, затем взяла с микроволновки белый лист с шаблоном заявления, подошла к столу и двумя пальцами пододвинула его к Валере.
Лист был абсолютно чистым. Ни единой буквы, ни единой цифры за целый день на нем так и не появилось.
Валера медленно опустил вилку. Его лицо начало медленно наливаться темным, нехорошим румянцем.
– Это что такое, Люда? Ты почему ничего не заполнила?
– Потому что я никуда это заявление подавать не собираюсь, – ровным, глуховатым голосом ответила Люда, глядя прямо в глаза мужу.
– В смысле не собираешься? – Валера привстал, упершись кулаками в клеенку. – Ты оглохла вчера? Я тебе русским языком сказал: поездка отменяется! Деньги пойдут на первоначальный взнос! Я мужик в этом доме или кто?
– Мужик, Валера, – согласилась Люда, даже бровью не поведя на его рык. – Вот только дом этот принадлежит мне по праву приватизации на мамину долю, а деньги на счете заработаны мной лично. Ты за тридцать лет брака даже на ремонт в этой кухне заработать не смог, все на свои моторы да на Денискины долги спускал. А теперь решил за счет моих коленей свою щедрость перед сестрой продемонстрировать?
Галина всплеснула руками, на ее лице мгновенно проступила базарная обида:
– Люда! Как тебе не стыдно! Ты куском попрекаешь? Родному племяннику пожалела копейки? Да если б мой покойный брат это слышал…
– Твой брат, Галя, сидит перед тобой живее всех живых, – жестко перебила ее Люда, переведя на нее ледяной взгляд. – И если ты так переживаешь за своего тридцатилетнего мальчика, продай свою дачу в Рощино или сними сережки с бриллиантами, которые тебе муж на сорокалетие дарил. А в мой карман заглядывать не смей. Ни одной копейки с моего накопительного счета твой сын не получит.
– Да ты без меня из этой квартиры ни шагу не сделаешь! – рявкнул Валера, окончательно теряя над собой контроль. Он вытащил из кармана связку ключей от гаража и демонстративно потряс ими в воздухе. – Твоя путевка у меня в подвале под замком лежит! И чемодан там же! Без документов тебя даже в вагон не пустят, поняла ты, дура старая? Будешь сидеть на даче все лето, как миленькая, пока спесь не сойдет!
Люда посмотрела на трясущегося от злобы мужа с искренним, почти научным интересом. Ей вдруг стало удивительно легко. Весь тот застарелый страх перед его окриками, который копился годами, все это бесконечное женское терпение «ради мира в семье» — все испарилось без следа за одну секунду.
– Паспорт у меня в сумке, Валера, – тихо, но так отчетливо сказала она, что на кухне наступила мертвая тишина. – Электронный билет на поезд зарегистрирован в базе данных железной дороги, бумажка проводнику не нужна уже лет десять как. А бронь в Кисловодске привязана к моим паспортным данным в медицинской системе. Можешь свои ключи от гаража выбросить в реку вместе с чемоданом. Вещи я себе купила новые. Они уже ждут меня у Тони.
Валера замер с открытым ртом. Его рука с ключами медленно опустилась на стол.
– Что?.. – только и смог выдавить он, часто моргая.
– А то, – Люда повернулась спиной к столу и вытерла руки кухонным полотенцем. – Поезд у меня завтра в четырнадцать десять. Из дома я уеду в одиннадцать утра. Заявление свое можешь порвать или отдать Денису, пусть на обороте стихи пишет, раз на ипотеку заработать не в состоянии.
Галина шумно втянула воздух, подскочила с табурета и яростно ткнула пальцем в сторону Люды:
– Ну ты и змея! Подколодная, расчетливая змея! Валера, ты посмотри на нее! Она же над тобой издевается! Она тебя за человека не считает!
– Галя, закрой рот и иди к себе домой, – спокойно произнесла Люда, не оборачиваясь. – Дверь в коридоре открыта.
Золовка задохнулась от возмущения, бросила испепеляющий взгляд на брата, но тот сидел белый как полотно, глядя в остывающую тарелку с картошкой, и не произносил ни звука. Осознание того, что его примитивный, топорный план рухнул с треском, доходило до него медленно и неотвратимо.
Не дождавшись поддержки, Галина подхватила свою лакированную сумку и, громко цокая каблуками, вылетела в прихожую. Через секунду входная дверь захлопнулась с таким грохотом, что с вешалки упала старая ветровка Валеры.
Муж сидел неподвижно еще минут пять. Затем поднял на Люду тяжелый, налитый кровью взгляд.
– Ты пожалеешь, Люда, – глухо прохрипел он. – Вернешься — порог не переступишь. Я замки сменю.
– Смени, – коротко бросила она, выключая свет над раковиной. – Участковый тебе быстро объяснит, кому принадлежит эта квартира и кто здесь единственный собственник по выписке из реестра. А если хоть одну мою вещь тронешь, пока меня нет, я на тебя заявление о краже напишу прямо из санатория. Опыт работы с документами у меня, как ты знаешь, хороший.
Она развернулась и ушла в спальню, оставив его одного в темной кухне.
Ночь прошла на удивление спокойно. Валера не пришел спать, остался на диване в гостиной, сердито переключая каналы до самого рассвета. А в десять утра, когда Люда оделась в свое новое льняное платье, аккуратно завязала на шее легкий шелковый платок и взяла в руки маленькую дамскую сумочку, мужа в квартире уже не было. Он ушел спозаранку, не оставив даже записки.
На вокзал Люду отвез сын подруги Тони. Поезд плавно тронулся, оставляя позади серые перроны, пыльные пятиэтажки, бесконечные заборы и дачные склоки.
В Кисловодске воздух пах нагретой на солнце сосновой хвоей, влажным камнем и горными травами.
Первую неделю Люда просто отсыпалась. Она просыпалась в семь утра под щебет птиц за открытым балконом, шла на процедуры — теплая минеральная вода ласково покалывала кожу миллионами пузырьков, горячая тамбуканская грязь снимала ноющую боль в коленях, а после обеда она надевала свои новые сандалии и уходила в парк. Медленно, шаг за шагом, отмеряя терренкуры по указателям, глубоко вдыхая чистый, разряженный воздух, от которого поначалу кружилась голова.
Телефон она не выключала, но номер Валеры и золовки сразу перевела в беззвучный режим. Первые три дня на экране регулярно всплывали пропущенные вызовы и раздраженные сообщения от мужа: «Где ключи от дачного сарая?», «Почему стиральная машина выдает ошибку?», «Твоя сестра звонила, спрашивала, почему ты трубку не берешь». Потом звонки прекратились.
К концу второй недели Люда с удивлением заметила, что больше не опирается на перила, когда спускается по широкой парадной лестнице санатория к питьевой галерее. Спина держалась прямо сама собой, плечи расправились, а лицо, тронутое ровным южным загаром, посвежело так, будто с него стерли последние десять лет бесконечной конторской рутины.
Она сидела на лавочке возле нарзанного источника, держа в руках фарфоровую кружку с узким носиком, и щурилась на теплое полуденное солнце. Рядом прогуливались такие же женщины ее возраста — в легких платьях, соломенных шляпках, с живыми, спокойными глазами. Никто из них не выглядел смешным или нелепым. Смешным был только страх проживать свою единственную жизнь так, как хочется тебе, а не тем, кто привык паразитировать на твоем чувстве долга.
Домой Люда вернулась в субботу днем.
Она поднялась на свой этаж на лифте, легко катя за собой маневренный синий чемодан. Вставила ключ в замок — ключ повернулся мягко, без задержки. Никаких замков Валера, разумеется, не менял.
В квартире стоял тяжелый, затхлый дух давно не проветриваемого помещения, пережаренного подсолнечного масла и грязных носков.
Люда прошла на кухню. В раковине громоздилась гора немытой посуды с присохшими остатками гречневой каши и яичницы. На столе валялись пустые пакеты из-под магазинных пельменей, засохшие корки черного хлеба и стояла пыльная банка из-под растворимого кофе.
Валера сидел на диване в гостиной перед телевизором. За эти три недели он заметно осунулся, зарос неопрятной седой щетиной, а его домашняя футболка выглядела так, будто в ней спали, не снимая, все двадцать дней.
При виде вошедшей жены он вздрогнул, торопливо выключил звук пульта и уставился на нее снизу вверх. В его глазах мелькнула растерянность, быстро сменившаяся привычной попыткой напустить на себя суровый вид:
– Явилась? Нагулялась в своих белых юбках?
Люда поставила чемодан у шкафа, прошла к окну, распахнула широкие створки настежь, впуская в комнату свежий августовский ветер, и спокойно повернулась к мужу:
– Нагулялась, Валера. И подлечилась отлично.
Муж шумно поднялся с дивана, переступая с ноги на ногу, и недовольно кивнул в сторону кухни:
– Там жрать нечего второй день. В холодильнике шаром покати, я на пельменях этих магазинных желудок посадил. И на даче трава по пояс вымахала, соседи жалуются, что семена на их участки летят. Переодевайся давай, борщ свари нормальный, а завтра с утра поедем на участок, хоть траву триммером сбреешь, пока дожди не начались.
Люда посмотрела на него долгим, абсолютно спокойным взглядом. В этом взгляде не было ни капли прежней вины, ни раздражения, ни даже жалости. Перед ней стоял просто пожилой, эгоистичный человек, который искренне верил, что мир обязан крутиться вокруг его тарелки с борщом.
Она достала из сумочки телефон, аккуратно положила его на столик возле зеркала и расстегнула пуговицы дорожного кардигана.
– Триммер в сарае, Валера, инструкция на полке. А пельмени в магазине на углу по акции продаются. Готовить и полоть траву ты теперь будешь исключительно сам.
Муж опешил, рот его снова приоткрылся:
– Это еще с какой стати? Ты жена мне или кто?
– Жена, Валера. Но не прислуга и не твой бесплатный пенсионный фонд. Я с понедельника выхожу на работу, а в октябре беру путевку в санаторий под Кисловодском на бархатный сезон. Так что учись включать стиральную машинку, время у тебя до осени есть.
Она подхватила свой синий чемодан и пошла в спальню разбирать чистые вещи, даже не оглянувшись на застывшего посреди комнаты мужа.
