— Пароль. Я сказал, вводи пароль, или я сейчас выверну тебе пальцы так, что ты до конца жизни ложку держать не сможешь.
Евгений говорил тихо, почти шепотом, но от этого вкрадчивого, шипящего тона у Марины по спине бежали ледяные мурашки, словно по позвоночнику водили сырым мясом. Он сидел на кухонной табуретке, широко, по-хозяйски расставив ноги в застиранных трениках, и вертел в руках её смартфон. Экран гаджета еще светился холодным голубым светом, показывая заблокированное уведомление из соцсети, но защитное стекло уже пошло мелкой, противной паутиной трещин — минуту назад Евгений сжал телефон в кулаке с такой силой, что пластиковый корпус жалобно хрустнул.
Марина стояла у раковины, судорожно прижимая к груди мокрое кухонное полотенце, будто этот кусок ткани мог служить щитом от надвигающейся бури. Её трясло. Не той картинной дрожью, которую показывают в кино, а тяжелым, нутряным ознобом загнанного животного, которое понимает: клетка заперта, а хищник голоден. Воздух на кухне, казалось, сгустился до состояния киселя, пропитанного запахом разогретого супа и тяжелым духом мужского пота.
— Женя, отдай… — голос её сорвался на сиплый шелест, она сглотнула вязкую слюну. — Это просто лайк. Господи, это Вадик Смирнов, мы учились вместе сто лет назад. Он женился, у него ребенок родился, он выложил фото с женой из роддома… Я просто нажала на сердечко. Там нет ничего! Вообще ничего!
— Вадик, значит? — Евгений медленно поднял глаза. В них не было ярости в привычном понимании, не было огня. Там плескалась мутная, стоячая вода болотного цвета, полная холодного расчета и садистского удовольствия. Он положил телефон на стол, экраном вниз, и накрыл его своей тяжелой, волосатой ладонью, словно прихлопнул таракана. — А я тебя спрашивал про Вадика? Я разрешал тебе смотреть на Вадика? Или ты думаешь, я идиот, Марина? Думаешь, я не знаю, что означает это «сердечко» в вашем блядском интернете?
— Это просто вежливость… — попыталась оправдаться она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от страха.
— Это сигнал! — рявкнул он, и кулак грохнул по столу так, что чашки в сушилке звякнули. — Это ты ему машешь хвостом: «Эй, я тут, я доступна, мой муж лох, давай пообщаемся». Ты думаешь, я не понимаю, как это работает? Сначала лайк, потом комментарий, потом «привет, как дела», а потом ты раздвигаешь ноги на заднем сиденье его кредитного ведра!
— Ты бредишь… — выдохнула она, делая инстинктивный шаг назад, пока не уперлась бедрами в холодный, острый край столешницы. — Какой сигнал? Люди просто смотрят ленту. Весь мир так живет! Нормальные люди общаются, поздравляют друг друга!
Евгений резко встал. Табуретка с противным визгом отъехала назад по линолеуму, оставив черную полосу. В тесной кухне моментально стало нечем дышать. Его массивное, рыхлое тело заполнило собой всё пространство, вытесняя кислород. Он шагнул к ней, нависая, как падающая скала. От него пахло несвежей рубашкой, табаком и дешевым дезодорантом, который не мог перебить кислый запах злобы.
— Весь мир меня не интересует. В моем доме живут по моим правилам, — он протянул руку и схватил её за подбородок, жестко, по-хозяйски фиксируя голову. Пальцы впились в щеки, вдавливая кожу в зубы, причиняя тупую, унизительную боль. — Ты моя жена. Ты носишь мою фамилию. Ты живешь в квартире, за которую я плачу ипотеку. А значит, твое внимание принадлежит мне. Полностью. До последнего взгляда. А ты раздаешь его каким-то левым мужикам?
Марина попыталась вырваться, дернула головой, но хватка была железной, как капкан.
— Мне больно, пусти! — вскрикнула она, хватаясь руками за его запястье, пытаясь разжать пальцы.
— А мне не больно? — он приблизил свое лицо к её лицу так близко, что она увидела расширенные поры на его носу и желтый налет на зубах. Его дыхание обожгло её кожу. — Мне не больно видеть, как моя баба пялится на других самцов? Ты шлюха, Марина. Латентная, тихая, домашняя шлюха. Ты думаешь, если ты не прыгаешь к ним в койку физически, то это не измена? Измена начинается в голове. С лайка. С улыбочки. С мысли «а вот он лучше».
Он с силой оттолкнул её. Марина не удержалась на скользком полу, ноги в домашних тапочках разъехались, и она больно ударилась бедром о выступающую ручку духовки. Боль прострелила ногу, но она даже не пискнула, только закусила губу до крови.
Евгений, не глядя на неё, вернулся к столу. Он взял телефон, повертел его в руках, словно оценивая вес, взвешивая её судьбу на ладони. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он был абсолютно спокоен, и это пугало сильнее любого крика. Он поднял руку и с размаху, без замаха, ударил торцом смартфона об угол стола.
Раздался сухой, противный треск, похожий на звук ломающейся кости. Пластик, металл и стекло разлетелись брызгами по всей кухне. Аккумулятор вылетел и заскользил под холодильник.
— Нет! — Марина дернулась вперед, протягивая руку к останкам гаджета, но замерла под его тяжелым, свинцовым взглядом.
— Нет телефона — нет соблазнов, — спокойно, даже буднично констатировал Евгений, сгребая искореженный кусок микросхем со стола и бросая его в мусорное ведро, где гнили картофельные очистки и спитые чайные пакетики. — Проблема решена. Теперь будешь сидеть дома. Интернет я отключу сегодня же. На работу будешь ходить со мной, я проверю твой график и буду встречать у проходной. Шаг влево, шаг вправо — и я запру тебя в спальне. Будешь сидеть в четырех стенах и думать о своем поведении, пока не научишься ценить семью.
Марина смотрела на мусорное ведро, где среди отбросов лежал её единственный канал связи с внешним миром, её фотографии, переписки с мамой, контакты коллег. Внутри что-то оборвалось. Словно лопнула стальная струна, которая годами держала её в напряжении, заставляя быть удобной, тихой, послушной, заставляя глотать обиды и оправдывать его тиранию «заботой».
Она вспомнила вчерашний вечер. Вспомнила другой голос — спокойный, глубокий, уверенный. Голос Сергея. Вспомнила его руки, которые не причиняли боль, а дарили тепло. Вспомнила его слова: «Ты не вещь, Марина. Ты живая. Если станет невыносимо — просто приезжай».
Она медленно выпрямилась, опираясь рукой о столешницу. Боль в ушибленном бедре пульсировала горячим шаром, но привычный липкий страх вдруг начал отступать, уступая место холодной, злой, кристально чистой решимости. Она посмотрела на мужа не снизу вверх, как обычно, а прямо.
— Ты не запрешь меня, Женя, — сказала она тихо, но твердо.
Евгений, который уже потянулся за чайником, замер. Он медленно обернулся, удивленно вскинув кустистые брови. Такая интонация была ему незнакома. Обычно в такие моменты она плакала, умоляла, просила прощения, ползала на коленях, стараясь загладить несуществующую вину. А сейчас она стояла прямо, и в её глазах не было слез.
— Чего? — переспросил он, делая шаг к ней и понижая голос до опасного рычания. — Голос прорезался? Или это твой Вадик тебя смелости научил через экран? Решила характер показать?
— При чем тут Вадик… — Марина криво, горько усмехнулась, и эта усмешка исказила её лицо, сделав его почти незнакомым для мужа. — Ты настолько жалок в своей ревности, что даже не видишь, что происходит на самом деле. Ты борешься с призраками, с фотографиями, с тенями. Ты видишь измену в каждом столбе. А настоящую жизнь ты давно пропустил, Женя. Ты её проиграл.
Евгений нахмурился. Его лицо начало медленно, страшно наливаться дурной, багровой кровью. Он не любил загадки. Он ненавидел, когда сценарий в его голове расходился с реальностью. В его мире всё было просто: есть хозяин, и есть подчиненные. Есть пастух, и есть овцы. И овцы не имеют права голоса, они не имеют права на мнение, а уж тем более — на критику.
— О чем ты бормочешь? — он сжал кулаки так, что костяшки побелели и стали похожи на гладкие бильярдные шары. — Какого еще врага? Ты договоришься сейчас, Марина. Я тебе устрою такую профилактику, что ты неделю на задницу сесть не сможешь. Ты забыла, кто тебя кормит? Забыла, кто тебя из коммунальной грязи вытащил, отмыл и в люди вывел?
— Ты меня в грязь и втоптал, — отрезала Марина. Её голос дрожал, но уже не от страха, а от переизбытка адреналина, который бурлил в крови, требуя выхода. — Ты попрекаешь меня куском хлеба каждый ужин? Ты считаешь каждую копейку, которую я трачу на прокладки? Это ты называешь «вывел в люди»? Да я с тобой забыла, как выгляжу, когда улыбаюсь!
— Закрой рот! — рявкнул Евгений, и жила на его шее вздулась уродливым синим жгутом. Он шагнул к ней, занося руку для пощечины, но в последний момент остановился. Бить он пока не хотел — ему нужно было сломать её морально, растоптать, превратить в скулящее ничтожество, как он делал это всегда. — Ты посмотри на себя! Кому ты нужна, кроме меня? Посмотри в зеркало! У тебя морщины, задница висит, ты стареющая, унылая баба! Да если я тебя вышвырну, ты сдохнешь под забором через три дня!
Эти слова, которые раньше заставляли её рыдать в подушку и чувствовать себя никчемной, сейчас отскочили от неё, как горох от стены. Потому что она знала правду. Потому что она видела другое отражение — в чужих, влюбленных глазах.
— Ошибаешься, Женя, — тихо сказала она, и эта тишина резала слух больнее крика. — Оказывается, я нужна. Оказывается, я красивая. Оказывается, со мной интересно разговаривать, а не только требовать отчет о потраченных деньгах. Есть мужчины, которые не проверяют чеки из «Пятерочки». Есть мужчины, которые не нюхают мои волосы, пытаясь уловить запах чужого парфюма.
Евгений замер. Его глаза сузились, превратившись в две узкие щели. До него начал доходить смысл её слов. Это был не просто бунт уставшей домохозяйки. Это было сравнение. Она сравнивала его. Его — идеального мужа, кормильца, главу семьи — с кем-то другим. И судя по её тону, сравнение было не в его пользу.
— Ты… — он выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, и звук получился похожим на шипение пробитого колеса. — Ты не просто лайкаешь… У тебя кто-то есть?
Марина молчала. Она смотрела на мужа и видела перед собой не мужчину, а карикатуру. Раздутое эго, закомплексованность, прикрытая агрессией. Как она могла жить с этим десять лет? Как она позволяла этому человеку диктовать, какую помаду ей покупать и с кем дружить?
— Отвечай! — заорал он так, что с потолка посыпалась мелкая побелка. — У тебя есть мужик?! Кто он?! Этот слюнтяй Вадик?!
— Не Вадик, — спокойно ответила Марина, чувствуя, как с каждым словом сжигает мосты. Пути назад не было. Разбитый телефон в мусорном ведре стал точкой невозврата. — И он не слюнтяй. Он мужчина, Женя. Настоящий. Который не самоутверждается за счет женщин. Который не запирает меня дома.
— Ах ты тварь… — прошептал Евгений. Мир вокруг него начал рушиться. Его собственность, его вещь, его личная игрушка оказалась бракованной. Она посмела. Она предала. — Ты спала с ним? В моей квартире? На моей кровати?!
— Нет, не в твоей квартире, — Марина брезгливо поморщилась. — У него свой дом. Светлый, просторный, где не пахнет твоей злостью и перегаром. Где никто не орет, если чашка стоит не на том месте. Где можно просто дышать. Я задыхаюсь здесь, Женя. Я десять лет задыхаюсь рядом с тобой. Ты душный. Ты как плесень, которая заползает во все щели и отравляет всё живое.
Евгений схватился за голову, словно у него началась мигрень. Он начал ходить по кухне кругами, натыкаясь на стулья. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь найти способ вернуть контроль. Привычные схемы не работали. Угрозы безденежьем? Ей плевать. Оскорбления внешности? Она смеется.
Он резко остановился напротив неё. Теперь в его взгляде не было той мутной тоски. Теперь там горел холодный, расчетливый огонь безумия.
— Так вот ты как запела… — протянул он, криво ухмыляясь. — Дышать тебе нечем? Плесень я, значит? А когда я тебе шубу купил два года назад, я не был плесенью? Когда я кредит за твою машину закрыл, я был хорошим?
— Ты купил шубу, чтобы хвастаться перед своими друзьями, какая у тебя упакованная жена, — парировала Марина. — А машину ты оформил на себя и ключи мне выдавал по расписанию. Это не подарки, Женя. Это инвентаризация. Ты просто украшал свою камеру, чтобы заключенная не сбежала. Но я больше не заключенная.
— Ты никуда не пойдешь, — голос Евгения упал до зловещего шепота. Он подошел к двери кухни и демонстративно повернул ключ в замке, хотя это было бессмысленно — из кухни был только один выход в коридор, а входная дверь была там. Но этот жест был символическим. — Ты думаешь, я тебя отпущу? Думаешь, ты можешь просто так взять и растоптать семью ради какого-то хахаля?
— Семьи нет, — твердо сказала Марина, глядя на запертую дверь. — Есть тиран и жертва. Я подаю на развод. Завтра же. Я заберу свои вещи и уеду.
— К нему поедешь? — Евгений дернулся, будто его ударили током. — К этому своему… «настоящему»?
— Да, к нему, — выдохнула она, и это «да» прозвучало как выстрел. — Его зовут Сергей. И он ждет меня. Он знает, что я сегодня скажу тебе всё. И если я не выйду на связь через час, он приедет сюда.
Упоминание конкретного имени подействовало на Евгения как красная тряпка на быка. Абстрактный «мужик» обрел плоть и имя. Сергей. Какой-то Сергей сейчас сидит и ждет ЕГО жену. Какой-то Сергей смеет думать, что может забрать ЕГО собственность.
Евгений медленно, хищно улыбнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Это был оскал зверя, который понял, что терять ему нечего.
— Сергей, значит… — он шагнул к ней, загоняя в угол между холодильником и подоконником. — Ждет, говоришь? Ну пусть подождет. Только ты к нему не поедешь, Мариночка. Ты вообще никуда не поедешь. Ты моя. Ты венчана со мной, ты расписана со мной, ты — часть меня. А если часть тела начинает гнить, её нужно лечить. Жестко лечить.
Марина вжалась в холодный пластик холодильника. Она поняла, что перегнула палку. Что слова о Сергее не защитили её, а наоборот — сорвали последние предохранители в мозгу мужа.
— Не подходи… — прошептала она, выставляя руки вперед.
— Почему? — искренне удивился Евгений, перехватывая её запястья одной рукой. — Мы же семья. Мы должны обсуждать проблемы. Ты хочешь к Сергею? Хочешь свободы? А ты заслужила эту свободу? Ты отработала то, что я в тебя вложил?
Он сжал её руки так сильно, что Марина вскрикнула. В его глазах больше не было ничего человеческого. Там была только обида, помноженная на чувство собственничества.
— Ты думала, я буду терпеть? — он приблизил лицо к её уху. — Думала, я просто так отдам свое? Я никому ничего не отдаю, Марина. Я либо пользуюсь этим сам, либо…
Он не договорил. Он резко дернул её на себя, вытаскивая из угла в центр кухни, как куклу.
Евгений швырнул её на стул с такой силой, что деревянные ножки скрежетнули по линолеуму, оставляя глубокие борозды. Марина ударилась спиной о жесткую спинку, из легких со свистом вылетел воздух, но она не позволила себе согнуться. Адреналин действовал как анестезия, заглушая физическую боль, оставляя лишь звенящую, кристальную ясность сознания.
— Больно? — спросил Евгений, нависая над ней. Его лицо было красным, покрытым бисеринками пота, глаза бешено вращались, не находя точки опоры. — А мне каково? Ты думаешь, мне легко узнавать, что моя жена — подстилка?
Он схватил её за плечи и начал трясти, как тряпичную куклу, так что голова Марины моталась из стороны в сторону.
— Говори! Что ты с ним делала? — орал он ей в лицо, брызгая слюной. — Он тебя трогал? Он тебя целовал? Ты ему так же улыбалась, как мне когда-то? Ты ему борщи варила, пока я на работе горбатился?
— Я не варила ему борщи, — выкрикнула Марина, пытаясь оттолкнуть его руки. — Мы просто разговаривали! Мы гуляли в парке! Мы пили кофе! Тебе этого не понять, Женя! Для тебя женщина — это функция! Постирала, убрала, ноги раздвинула — молодец, садись, пять. А Сергей видит во мне человека!
Удар прилетел внезапно. Тяжелая ладонь Евгения с размаху врезалась ей в скулу. Голова Марины отлетела в сторону, во рту мгновенно появился солоноватый, металлический привкус. Губа лопнула, и горячая струйка крови потекла по подбородку, капая на домашнюю футболку.
На секунду в кухне повисла пауза. Евгений смотрел на свою ладонь, словно не веря, что он это сделал, но в его глазах не было раскаяния. Там загорался дикий, первобытный азарт. Он перешел черту. Табу было снято.
Марина медленно повернула голову. Она провела тыльной стороной ладони по губам, размазывая кровь по щеке, и посмотрела на мужа взглядом, полным ненависти. Страх ушел окончательно. Осталась только брезгливость к этому существу, которое смело называть себя мужчиной.
— Ты ударил меня… — прошептала она, и этот шепот был страшнее крика. — Ты, ничтожество, поднял на меня руку…
— Я тебя воспитываю! — взревел Евгений, снова занося руку, но на этот раз Марина не отшатнулась. Она подалась вперед, глядя ему прямо в зрачки.
— Ты разбил мой телефон, потому что я лайкнула фото одноклассника? Ты больной маньяк! Сергей не устраивает мне допросов и не запирает дома! Я подаю на развод и еду к нему! Ты больше не будешь мной командовать!
Эти слова ударили Евгения сильнее, чем пощечина. Он замер с поднятой рукой. В его мозгу, воспаленном ревностью и уязвленным самолюбием, что-то окончательно перегорело. Слово «развод» прозвучало как приговор не браку, а его власти. Она не просто уходила. Она уходила к победителю, оставляя его, Евгения, в дураках. Она смеялась над ним. Она называла его маньяком.
Его лицо исказила страшная гримаса. Губы затряслись, а руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Он видел перед собой не любимую женщину, не жену, с которой прожил десять лет. Он видел врага. Врага, который украл у него спокойствие, статус и собственность. Врага, который собирался сбежать с награбленным к другому.
— Развод? — переспросил он тихо, и голос его сорвался на визг. — К нему поедешь? К Сереженьке своему? Чтобы вы там надо мной смеялись? Чтобы ты ему рассказывала, какой я плохой, а он тебя жалел?
Он метнулся к двери, но не чтобы выйти, а чтобы провернуть задвижку на второй оборот и выдернуть ключ из скважины. Ключ он сунул в карман своих растянутых штанов.
— Никуда ты не поедешь, — прорычал он, разворачиваясь к ней. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти? Думаешь, я отдам свое? Ты моя вещь, Марина! Моя! Я тебя создал! Я тебя кормил! А теперь ты хочешь всё это отнести другому?
— Я не вещь! — крикнула Марина, вскакивая со стула. Она схватила со стола тяжелую солонку, готовясь защищаться. — Не подходи ко мне! Я закричу! Соседи вызовут полицию!
— Плевать я хотел на соседей! — Евгений шагнул к ней, опрокидывая стул. Его глаза были пустыми и черными, как дула пистолета. — Пусть слышат! Пусть знают, что я наказываю блудливую суку! Ты никуда не выйдешь из этой квартиры. Никогда.
Он бросился на неё всем телом, прижимая к кухонному гарнитуру. Марина ударила его солонкой по плечу, но он даже не заметил удара. Он перехватил её руки, выкручивая их с такой силой, что в суставах хрустнуло.
— Пусти! Убивают! — Марина попыталась закричать, но крик захлебнулся, превратившись в булькающий хрип, когда тяжелое предплечье Евгения пережало ей горло.
Он впечатал её в холодильник с такой силой, что магниты — сувениры из тех редких поездок, когда он «выгуливал» её на море, — дождем посыпались на пол. Пластиковые дельфины и ракушки с треском лопались под их ногами, превращаясь в острую крошку. Марина царапала его руки, пытаясь ослабить хватку, её ногти оставляли глубокие красные борозды на его коже, но Евгений, казалось, потерял чувствительность к боли. Он был в состоянии аффекта, в том страшном, холодном бешенстве, когда человек превращается в механизм уничтожения.
— Орать вздумала? — прошипел он ей прямо в ухо, и горячее, влажное дыхание обожгло кожу. — Для кого орешь? Для соседей? Им плевать. Всем на тебя плевать, кроме меня. А ты этого не ценишь. Ты, дрянь, решила, что можешь просто встать и уйти? Выкинуть десять лет моей жизни в мусорку ради какого-то кобеля?
Он резко убрал руку с её горла, но только для того, чтобы схватить её за волосы. Жесткий рывок заставил Марину запрокинуть голову. Она увидела побеленный потолок, покрытый желтыми разводами, и лампочку без плафона, которая слепила глаза, выжигая сетчатку.
— Я тебя сделал! — рычал Евгений, таща её за волосы в центр кухни, подальше от стен, чтобы было удобнее. — Я лепил тебя! Я учил тебя жить! А ты оказалась бракованной. Гнилой внутри.
Марина упала на колени, не в силах сопротивляться этой грубой, ломающей силе. Боль в скальпе была невыносимой, казалось, кожа вот-вот отделится от черепа.
— Женя, пожалуйста… — прошептала она, и это было уже не требование, а животный скулеж. — Я не уйду… Я останусь… Только не бей…
Но было поздно. Механизм был запущен. Слова о Сергее, о разводе, о другой жизни стали детонатором. Евгений уже не слышал её мольбы. В его воспаленном сознании она больше не была женой. Она была врагом, диверсантом, проникшим в его тыл. Она была вещью, которая посмела отрастить ноги и попыталась сбежать. А сбежавшие вещи нужно либо возвращать на место силой, либо уничтожать, чтобы они не достались никому другому.
— Конечно, останешься, — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого удара. — Теперь ты точно останешься. Потому что кому ты будешь нужна такая? Побитая? Страшная? Сломанная? Твой Сережа любит красивых, улыбчивых, целых. А я сделаю из тебя то, чем ты являешься на самом деле. Куском мяса.
С криком «Так не доставайся же ты никому!» он нанес первый серьезный удар ногой. Тяжелый домашний тапочек с жесткой подошвой врезался ей в ребра. Раздался сухой, тошнотворный хруст. Воздух мгновенно покинул легкие Марины, мир перед глазами взорвался красными и черными пятнами. Она свернулась калачиком на линолеуме, пытаясь закрыть голову руками, инстинктивно защищая самое важное.
Евгений не останавливался. Он бил методично, без суеты, вкладывая в каждый пинок всю свою обиду, всю свою несостоятельность, весь свой страх одиночества. Он вымещал на ней злость за свои неудачи на работе, за кредиты, за серую жизнь, за то, что она посмела быть счастливой где-то на стороне, пусть даже в мыслях.
— Это тебе за лайки! — удар в бедро. — Это за «маньяка»! — удар в плечо. — Это за развод! — удар по почкам. — А это за твоего Сергея! Пусть забирает тебя теперь! Пусть приезжает и соскребает тебя с пола, если захочет!
Марина уже не кричала. Она только тихо стонала после каждого удара, чувствуя, как тело превращается в один сплошной синяк. Во рту было полно крови, она мешала дышать, и Марина закашлялась, выплевывая красные сгустки на грязный пол. Она понимала, что помощи не будет. Дверь заперта, телефон разбит в мусорном ведре, а стены в этом доме слишком толстые, чтобы кто-то услышал возню. Да и если услышат — никто не придет. Это семейное дело. Это бытовуха. Здесь не принято вмешиваться, пока не вынесут труп.
Евгений остановился только тогда, когда сам запыхался. Он тяжело дышал, его лицо было багровым, пот лил градом. Он постоял над ней несколько секунд, глядя на то, во что превратил свою жену. Скорчившаяся фигура в разорванной футболке, в синяках и крови, дрожащая мелкой дробью.
Он не почувствовал жалости. Не почувствовал ужаса. Он почувствовал глубокое, извращенное удовлетворение. Порядок был восстановлен. Бунт подавлен. Теперь она никуда не уйдет. Теперь она будет бояться даже поднять глаза.
— Вставай, — бросил он равнодушно, вытирая пот со лба рукавом. — Хватит валяться. Убери здесь всё. И кровь свою подотри. Чтобы через полчаса кухня блестела.
Он перешагнул через неё, как через мешок с мусором, и направился к раковине. Спокойно открыл кран, смыл с рук невидимую грязь, долго намыливал ладони хозяйственным мылом. Потом вытер руки тем же полотенцем, которое ещё недавно держала Марина.
Она не двигалась. Боль сковала каждое движение, ребра горели огнем при каждом вдохе.
— Ты оглохла? — Евгений обернулся, уже стоя в дверях кухни. В его голосе вернулись привычные властные нотки, но теперь к ним примешивалась угроза смерти. — Или мне добавить?
Марина с трудом, опираясь на локти, приподняла голову. Левый глаз заплыл, губы превратились в кровавое месиво. Она посмотрела на мужа единственным видящим глазом. В этом взгляде не было больше ни любви, ни ненависти, ни даже страха. Там была пустота. Черная, выжженная пустота, которая остается на месте сгоревшего дома.
Она попыталась пошевелиться, но тело отказалось подчиняться. Она осталась лежать на холодном линолеуме, среди осколков магнитов и пятен собственной крови.
Евгений хмыкнул, достал из кармана ключ от квартиры, подбросил его на ладони и снова спрятал.
— Полежи, подумай, — сказал он, выключая свет на кухне. — У тебя много времени. Вся жизнь впереди. И вся она пройдет здесь, со мной. Потому что от меня, Марина, уходят только вперед ногами.
Он вышел в коридор. Марина услышала, как он прошел в зал, как скрипнул диван, принимая его грузное тело, и как включился телевизор. Бубнеж новостей заполнил квартиру, заглушая её тихие, рваные всхлипы. Темнота кухни накрыла её, как саван. Она была дома. В своей тюрьме. И ключ был только у надзирателя.
За окном начинался дождь, но Марина знала, что ни Сергей, ни кто-либо другой не придет. Сказка закончилась. Началась вечная, беспросветная ночь…
