Галина Степановна Рябинина – женщина из тех, про кого соседки говорят: «Ну вот же ж, опять тащит кого-то!» – вечно подбирала то голубя с перебитым крылом, то щенка одноглазого. Муж Виктор Палыч, мужик основательный, как кирпичная кладка, только крякал в усы и разводил руками.
Жили они в двушке на Компросе, в хрущёвке, где батареи зимой грели так, что хоть яичницу жарь. Двор – тополя, скамейка, мусорные баки в углу. Обыкновенный пермский двор, каких тысячи.
Дело было в ноябре. Галина возвращалась из «Пятёрочки» – несла картошку, хлеб, кефир и пачку «Юбилейного», без которого Виктор Палыч чай пить отказывался, будто это не печенье, а вопрос чести. Ветер гнал позёмку, фонарь мигал рыжим, и Галина почти прошла мимо мусорных баков, когда услышала.
Не мяуканье. Тоненький, надрывный звук, будто кто-то маленький и отчаявшийся плакал из последних сил. Так не мяукают – так прощаются с жизнью.
Она обошла бак, присела на корточки и увидела.
На мёрзлой земле, на куске мокрого картона, сидел котёнок. Размером с кулак, кривобокий, с торчащими рёбрами и огромной непропорциональной головой. Шерсти почти не было – клочья грязно-серого пуха на боках, а на спине и животе голая розовая кожа в коростах. Один глаз заплыл, из второго текло мутное. Уши ободранные, хвост тонкий, как проволока.
– Господи ты боже мой, – прошептала Галина.
Котёнок повернул страшную голову, приоткрыл здоровый глаз и снова издал тот звук – тихий, хриплый, последний.
Галина стянула шарф, хороший, шерстяной, дочка Алёнка привезла из Казани, и завернула котёнка. Тот даже не дёрнулся.
Дома Виктор Палыч, увидев свёрток, привычно вздохнул.
– Что на этот раз? Крокодил?
Когда шарф развернули на столе, муж присвистнул.
– Галь… Это ж не котёнок. Я даже не знаю, что это.
– Котёнок, – твёрдо сказала Галина. – И он будет жить.
Виктор Палыч пошёл ставить чайник. За двадцать восемь лет брака он усвоил: когда Галина говорит «будет» – значит, будет.
На следующее утро – ветеринарка на Луначарского. Доктор Руслан Маратович, парень в круглых очках, осмотрел котёнка и снял очки. Потом надел. Потом снова снял. Плохой знак.
– Дерматит. Ушной клещ. Инфекция обоих глаз. Блохи. Глисты. Обезвоживание третьей степени. Истощение. Возраст – месяц-полтора. Кот. Порода…
Он замолчал, повертел котёнка в руках.
– Структура черепа необычная. Может быть полукровка породистой линии. Но сейчас под всем этим кошмаром не разобрать.
– Будет жить? – спросила Галина.
– Пятьдесят на пятьдесят. Выкарабкается в первые две недели – дальше пойдёт.
Список лекарств – длиной в руку. Капли в глаза, капли в уши, мазь, антибиотик, витамины, специальный корм. В аптеке Галина оставила три тысячи.
– Назвала хоть как? – спросил вечером Виктор Палыч.
– Тихон.
Котёнок после того крика у мусорки больше не издал ни звука. Лежал в коробке на старом свитере и только моргал здоровым глазом – медленно, будто каждое моргание стоило ему сил.
Первые две недели Галина спала по четыре часа. Будильник каждые три часа – капли, мазь, кормление из шприца без иглы, по капельке, по капельке. Виктор Палыч стал помогать без просьб: приходил с работы и держал котёнка, пока Галина закапывала глаза. Тихон вцеплялся коготками в грубую ладонь мужа и замирал – будто знал, что эта рука не обидит.
На пятый день открылся второй глаз. Мутный, слезящийся, но – открылся.
На восьмой – Тихон сам рухнул мордой в миску с кормом. Лапы не держали, но ел. Жадно, чавкая, размазывая корм по мордахе.
На двенадцатый – Галина проснулась от тёплого на шее. Скосила глаза: Тихон. Выбрался из коробки, доковылял до кровати и устроился клубочком размером с абрикос.
– Палыч, – прошептала она, боясь шевельнуться. – Видишь?
– Вижу, – шёпотом ответил муж. – Не шевелись. Спит.
Лежали, как два бревна, двадцать минут, пока не зазвонил будильник. Виктор Палыч осторожно, как взрывчатку, переложил котёнка на подушку и ушёл на цыпочках – хотя обычно ходил по квартире, как медведь по тайге.
К концу первого месяца начало происходить удивительное. Коросты зажили. Кожа затянулась и стала покрываться шерстью – но не серой, не грязной. Густой, плотной и… дымчато-голубой.
– Палыч, глянь, – позвала Галина из ванной, где купала Тихона. – Голубой.
Виктор Палыч наклонился, прищурился.
– Голубой. Это нормально?
– Не знаю.
Котёнок сидел в тазике, мокрый и недовольный, похожий на маленького инопланетянина.
На втором месяце Тихон стремительно менялся – будто внутри переключили тумблер с «выживание» на «жизнь». Округлился, набрал вес, рёбра перестали прощупываться. Морда стала широкой, с выраженными скулами. А шерсть росла с неприличной скоростью, плюшевая, одинаковой длины, и стояла перпендикулярно телу, как мех на воротнике генеральской шинели. Цвет ровный, глубокий серо-голубой, без единого пятнышка. Глаза огромные, круглые, янтарно-медные, яркие, как донный камень в горной реке.
Соседка Нина Васильевна зашла за солью, увидела Тихона и замерла.
– Галь, это тот? С мусорки?
– Тот.
– Врёшь.
– Провалиться мне.
– Галь, – Нина Васильевна протёрла очки, – это ж британец. У моей Надьки такой – за сорок тысяч. А тут – на мусорке…
На третьем месяце Тихон преподнёс такой сюрприз, от которого Галина села на табуретку и минуту не могла встать.
Пришла с работы, открыла дверь.
– Тихон! Мама пришла!
Тишина. Обычно кот нёсся навстречу и бился головой об ноги с такой силой, что однажды Галина чуть не упала.
Она прошла в комнату. На диване, в луче закатного солнца лежало существо, которое три месяца назад было полумёртвым комочком, а теперь…
Великолепный кот. Крупный, мускулистый. Шерсть идеальная, голубая – переливалась в солнечном свете, как дорогой бархат. Круглая голова с полными щеками, маленькие уши, медные глаза. Толстый хвост с округлым кончиком. Он лежал вальяжно и смотрел на Галину с аристократическим достоинством – так смотрят английские лорды на прислугу, опоздавшую с чаем.
Галина села на пол в прихожей, в пальто и шапке.
– Не может быть, – сказала вслух.
Тихон зевнул, потянулся, спрыгнул. Подошёл, ткнулся лбом в ладонь и заурчал густо, басовито, как маленький трактор.
Вечером Виктор Палыч застал жену с телефоном. На экране – фотографии породы «британская короткошёрстная голубая».
– Палыч, один в один?
Виктор Палыч сравнил фотографию с котом.
– Похож. И чё?
– Такие коты стоят от сорока до ста тысяч! С документами!
– И что, продавать теперь?
– С ума сошёл?! – Галина прижала Тихона к себе. – Я к тому, что – как такое чудо оказалось у помойки?
– А чудеса, Галь, – неожиданно философски сказал Виктор Палыч, – завсегда у помоек и водятся. Потому что им больше негде. В магазине они – товар, а не чудо.
Через неделю – контрольный осмотр у Руслана Маратовича. Ветеринар увидел кота и сел.
– Это тот самый?
– Тот.
– Фенотип – чистый британец. Голубой окрас, медные глаза, плотный подшёрсток. Я бы сказал – шоу-класс.
– Как он мог оказаться у мусорки?
Руслан Маратович снял очки, протёр.
– Бывает чаще, чем думаете. Заводчик выбраковал – слабый, не продать. Или купили, а потом надоел. Люди иногда хуже любой погоды.
Он помолчал и добавил:
– Вы его не просто спасли. Вы его проявили. Как фотографию. Он всё время был вот этим. Просто не было видно. А вы увидели.
С тех пор прошло полгода. Тихон вырос в кота невероятной красоты – семь килограммов плюшевого великолепия. Виктор Палыч, который крякал при виде каждого подобранца, теперь каждый вечер сидел с Тихоном на коленях и обсуждал с ним футбол и цены на бензин. Тихон мяукал коротко и басовито – будто соглашался.
Соседки ходили «смотреть на кота», как на достопримечательность.
Галина иногда листала первые фотографии – облезлый, слепой комок на мокром картоне – и не верила. Просто не могла поверить, что это тот же кот.
А Тихон подходил, запрыгивал на колени, утыкался лбом в ладонь и урчал. Будто хотел сказать: «Спасибо, что не прошла мимо».
