– Антон, ну сколько можно. Я уже три раза начинала этот разговор, и каждый раз ты находишь причину его отложить. Ванна течет, кафель отходит, швы почернели так, что никакой химией не отмыть. Ты обещал ремонт еще в прошлом году.
Антон стоял у окна, спиной к жене, и смотрел на мокрый ноябрьский двор. Там ветер трепал остатки листвы на тополе, который посадили еще при заселении дома, в восемьдесят девятом. Дом был старый, кирпичный, с толстыми стенами и вечно холодным полом в ванной. Антон помнил, как они с Ириной въезжали сюда, молодые и счастливые, как сами клеили обои и вешали полку для шампуней. Тот ремонт был первым и, как тогда казалось, временным. Временное затянулось на двадцать три года.
– Я слышу тебя, Ир. Слышу.
Он повернулся. Ему было сорок пять, юбилей через три дня. Подтянутый, в серой водолазке, с залысинами, которые Ирина когда-то находила благородными, а теперь просто замечала, что муж стареет. Она тоже старела. Ей было сорок три, и последние пять лет она чувствовала, как время утекает не только в зеркале, но и в этих вот разговорах, которые ничем не заканчиваются.
– Премию дали в октябре. Сто восемьдесят тысяч. Я знаю сумму, ты сам сказал. Ванна стоит восемьдесят вместе с работой. Еще двадцать отложим за плитку. Остальное на стол и гостям. Что не так. Почему мы опять сидим в болоте.
Антон взял со стола кружку с остывшим чаем. Сделал глоток, поморщился. Чай был с бергамотом, который он терпеть не мог, но Ирина покупала только такой, потому что когда-то в санатории им угощала главврач, и жене запомнился этот вкус, показался признаком хорошего тона. Антон никогда не говорил ей, что бергамот ему неприятен. Он вообще много чего не говорил.
– Маме нужна операция. Ты же знаешь.
Ирина отставила кастрюлю, которую держала в руках. Звук вышел гулкий, металлический, словно поставила точку. Кастрюля была старая, эмалированная, с отбитым краем. Ирина машинально провела пальцем по сколу, привыкла за много лет.
– Операция. Операция, которая длится уже два года, Антон. Два года ты переводишь деньги на лечение. То одни анализы, то другие. То квота не подошла. То нужен специальный имплант. То реабилитация. Я все понимаю. Галина Степановна твоя мать, я уважаю ее. Но скажи, когда это закончится.
– Это закончится, когда мама перестанет мучиться. У нее суставы. Ты видела ее руки. Ей больно даже чашку держать.
– Я видела. И видела, как она держит чашку с фарфором из сервиза «Мадонна», который ты ей подарил на день рождения. И ничего, не роняет. Видела, как она вяжет спицами по три часа. И ничего, пальцы работают. Ты замечал, что ее болезнь обостряется ровно тогда, когда у нас появляются свободные деньги. В прошлом году ты продал гараж. В позапрошлом снял накопления с книжки. Сейчас премия. Антон, я не хочу быть злой и черствой. Но мне кажется, нас водят за нос.
Антон поставил кружку на подоконник. Звук получился сухой, деревянный. Подоконник был крашеный, местами краска вздулась пузырями. Ирина говорила ему про подоконник, когда затевала разговор о ремонте. Ванная, кухня, коридор. Все просило ремонта. Все кричало о том, что время уходит, а жизнь застыла где-то в середине двухтысячных, когда еще были силы и надежды на перемены.
– Ты не понимаешь. Это моя мать. Она меня вырастила одна. Отец ушел, когда мне было три. Она работала на двух ставках, ночами шила, чтобы я нормально одевался. У нее не было молодости из-за меня. Теперь у нее нет здоровья. Неужели я не могу помочь.
Ирина села на табурет. Табурет скрипнул. Она сложила руки на коленях, посмотрела на свои пальцы. Маникюр облупился. Она вспомнила, как собиралась записаться к мастеру перед юбилеем, но так и не собралась. Все откладывала. Как и ремонт. Как и разговор, который сейчас происходил.
– Ты можешь помочь, Антон. Но ты должен понимать, что помогаешь не только ей. Ты помогаешь ей за наш счет. Мы живем с дырой в потолке ванной. Там грибок. Я дышу этим воздухом. У нас полотенца не сохнут. Ты обещал мне нормальный дом. Ты помнишь.
– Я помню. Я все помню.
Он подошел к столу, взял конверт, который лежал на краю. Белый, без надписей. Внутри что-то хрустнуло. Антон вытащил несколько купюр, положил перед женой.
– Здесь двадцать тысяч. Отложи на стол. Купи продукты, вино, закажи торт. Юбилей отметим хорошо. А остальное я переведу маме в понедельник. Ремонт сделаем в следующем году. Обещаю.
– Ты обещал в прошлом году. И в позапрошлом.
– Ира, хватит.
– Нет, не хватит.
Ирина встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Там висели ее платья, аккуратно уложенные в чехлы. Она достала одно, темно-синее, с белым воротничком. Приложила к себе, посмотрела в зеркало. Зеркало было старое, в деревянной раме, с легкой рябью по краям амальгамы. В нем она выглядела моложе, чем на самом деле. Рябь скрывала морщины у глаз, неровности кожи. Ирина задержала взгляд на своем отражении, потом резко повесила платье обратно.
– Я пойду к Зинаиде. Надо обсудить меню. Ты пока подумай, Антон. Подумай хорошо. Юбилей юбилеем, но мы не молодеем. И ванна сама себя не отремонтирует.
Она надела пальто, старое, драповое, с потертыми рукавами. Вспомнила, как шесть лет назад присматривала новое в торговом центре, но так и не купила. Потому что тогда началась эпопея с маминым коленом. Первая операция, которая не понадобилась, но деньги ушли на обследование. Потом вторая, которая отложилась из-за квоты. Потом третья, которая требовала дорогого восстановления. И так каждый год.
Она вышла в подъезд, хлопнула дверью. Звук гулко разнесся по этажу. Соседка снизу, Марья Петровна, как раз выходила с сумкой. Увидела Ирину, кивнула.
– К юбилею готовитесь.
– Готовимся, Марь Петровна.
– Антону-то сорок пять, серьезная дата. Мой-то в сорок пять уже лысый был и с одышкой. А ваш ничего, держится. Повезло тебе.
Ирина улыбнулась краешком губ. Повезло. Она часто слышала это слово. Повезло с мужем, непьющий, работящий, заботливый. Повезло со свекровью, живет отдельно, в своем доме, не вмешивается. Повезло с работой, в библиотеке тихо и спокойно. Только вот ванна течет, и деньги утекают неизвестно куда.
Она вышла на улицу, поежилась от ветра. Ноябрь в их городе был серым и промозглым. Снега еще не было, но лужи по утрам схватывало ледком. Ирина пошла через двор, мимо детской площадки, где когда-то гуляла с сыном. Сыну теперь двадцать два, он учился в соседнем городе, приезжал редко. Ирина иногда думала, что с его отъездом дом как-то опустел окончательно, и необходимость ремонта стала еще очевиднее. Словно пустота требовала заполнения.
Зинаида жила в соседнем доме, через арку. Подруги они были давние, еще с института. Зинаида работала в бухгалтерии, знала толк в цифрах и всегда говорила Ирине прямо то, что думала. Ирина ценила это, хотя иногда прямота подруги ранила.
– Заходи, открыто.
Зинаида возилась на кухне, что-то месила в большой кастрюле. Пахло корицей и яблоками. Ирина разделась, повесила пальто на вешалку, прошла на кухню.
– Опять поругались.
– Я не ругалась. Я говорила спокойно.
– Твое спокойно я знаю. Как у учительницы на родительском собрании. Все по полочкам, все разумно, а толку ноль. Деньги опять матери.
– Да. Сто шестьдесят тысяч. Мне оставил двадцать на стол. Зина, у меня в ванной плесень по углам. Стыдно гостей в дом звать. А тут юбилей, придут люди.
Зинаида вытерла руки полотенцем, села напротив. У нее была привычка смотреть прямо в глаза, не отводя взгляда. Ирина иногда терялась под этим взглядом.
– Ир, я тебе давно говорила, проверь. Что-то там нечисто. Два года операция. Какая операция длится два года. Моя тетка суставы меняла, вся процедура от диагноза до реабилитации заняла четыре месяца. А тут два года. И суммы каждый раз приличные. Ты хоть знаешь, в какой клинике она наблюдается.
– В «Ортоплюсе». Якобы.
– Вот именно, якобы. Ты звонила туда.
– Нет. Антон просил не вмешиваться. Говорит, мама сама договаривается, у нее там знакомый врач.
– Знакомый врач. Ирина, какая же ты доверчивая. Всю жизнь такая. Помнишь, как в институте у тебя конспекты списывали, а ты даже не прятала. И сейчас так же. А ведь там сумма, которую можно потратить на нормальный ремонт.
Ирина взяла со стола яблоко, повертела в руках. Яблоко было красное, блестящее, явно из магазина, а не с дачи. У Зинаиды дачи не было, она говорила, что после работы хочет отдыхать, а не грядки полоть. Ирина ее понимала. У них с Антоном дачи тоже не было, только небольшой участок за городом, доставшийся от родителей Ирины. Но туда они ездили редко, все времени не хватало.
– Что мне делать, Зин. Устроить обыск. Потребовать отчет. Он же обидится. Скажет, что я его матери здоровья жалею. А я не жалею. Я просто хочу понять, куда уходят деньги.
– А ты не требуй. Ты проверь тихо. У тебя есть доступ к ее телефону, к компьютеру. Зайди в гости, под предлогом помощи, и посмотри. Она же пожилой человек, наверняка где-то записаны пароли, где-то открыты письма. Ты умная, справишься.
Ирина покачала головой. Эта мысль ей была неприятна. Она никогда не лезла в чужие вещи, даже в карманы Антона не заглядывала за все годы брака. Ей казалось, что доверие и есть основа семьи. Без доверия зачем жить вместе. Но сейчас перед ней лежала другая правда. Ремонт, который откладывается годами. Деньги, которые уходят в неизвестность. И свекровь, которая на людях еле ходит, а дома, говорят соседи, вполне бодро управляется с хозяйством.
– Я подумаю, Зин.
– Думай быстрее. Юбилей через три дня. Там и Галина Степановна будет. Хороший повод понаблюдать за ней вблизи.
Ирина вернулась домой через час. Антон был в зале, смотрел телевизор. Шла какая-то передача про ремонт, ведущий бодро рассказывал о преимуществах наливных полов. Ирина усмехнулась про себя. Ирония судьбы. Она прошла на кухню, начала перебирать продукты. Яйца, мука, масло. Надо было печь пирог. Юбилей все же.
В среду с утра Ирина поехала к свекрови. Галина Степановна жила в старом доме на окраине, в двухкомнатной квартире, доставшейся ей после размена. Дом был кирпичный, с высокими потолками и широкими подоконниками. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей. Ирина поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открылась почти сразу, будто ее ждали.
Галина Степановна стояла в дверях, опираясь на трость. Трость была новая, с удобной ручкой, явно дорогая. Ирина мысленно отметила это. Свекровь была в домашнем платье, с аккуратно уложенными волосами. На ногах мягкие тапочки с меховой оторочкой.
– Ирочка, проходи. Не ждала. Но рада.
Голос у Галины Степановны был тихий, с придыханием, как у человека, который постоянно страдает, но не хочет это показывать. Она прихрамывала, двигалась медленно, опираясь на трость. Ирина прошла в комнату. Там было чисто, прибрано. На столе скатерть, ваза с фруктами. На подоконнике ноутбук. Тот самый, который Антон подарил матери год назад, чтобы она могла общаться с врачами и записываться на процедуры.
– Я помочь пришла, Галина Степановна. Антон сказал, вам на процедуры надо в четверг. Давайте я отвезу.
– Спасибо, милая. Но я уже сама. На такси. Ты не беспокойся.
Галина Степановна села в кресло, уложила трость рядом. Движения были плавные, рассчитанные. Она явно берегла больные суставы. Ирина села на диван, положила сумку на колени.
– Чай будете.
– Нет, спасибо. Я ненадолго.
Ирина оглядела комнату. На стене фотографии. Антон в детстве, в школе, на свадьбе. Ее портрета не было. В углу икона, лампадка. На столике у дивана стопка журналов по здоровью. И ноутбук на подоконнике, экран светится в спящем режиме.
– Как ваше здоровье. Антон говорит, операция опять откладывается.
Галина Степановна вздохнула, сложила руки на коленях. Пальцы у нее были узловатые, с набухшими суставами. Ирина отметила, что кольца на них нет. Только обручальное, которое свекровь не снимала даже после смерти мужа.
– Откладывается, Ирочка. Врачи говорят, надо еще анализы. Квота не подошла. Теперь вот платно надо. Антоша помогает, спасибо ему. Хороший сын.
– Да, хороший.
Ирина замолчала. Она не знала, как продолжить. Напрямую спросить о деньгах было нельзя. Галина Степановна сразу бы замкнулась. Да и Антону потом рассказала бы, что жена приходила с допросом. Ирина решила действовать иначе.
– Галина Степановна, у вас интернет работает. А то я хотела почитать кое-что, свой телефон забыла. Можно ваш ноутбук на минуту.
Лицо свекрови на мгновение изменилось. Что-то пробежало в глазах, быстрое, едва уловимое. Но Ирина заметила. Заметила и запомнила.
– Он медленный очень. И батарея садится.
– Я быстро.
Галина Степановна помедлила, потом кивнула. Ирина встала, подошла к подоконнику. Ноутбук был включен, на экране открыт браузер. Она нажала на клавишу, экран загорелся. Там была почта. Открытая страница входящих писем. Ирина скользнула взглядом. И замерла.
В самом верху списка было письмо от отправителя «Спа-отель Лесная нега». Тема письма, «Подтверждение бронирования». Ирина почувствовала, как сердце ударило в груди. Она быстро пробежала глазами текст. Бронь на двоих. С двадцатого ноября по пятое декабря. Спа-процедуры, бассейн, массаж, грязевые ванны. Сумма. Сто шестьдесят тысяч рублей. Ровно та сумма, которую Антон перевел матери в прошлый понедельник.
Руки у Ирины задрожали. Она закрыла письмо, отошла от ноутбука. Лицо у нее было спокойное, только губы сжались в тонкую линию.
– Спасибо, Галина Степановна. Я уже нашла, что искала.
– Да не за что.
Свекровь смотрела на нее внимательно, словно пытаясь понять, заметила что-то невестка или нет. Ирина улыбнулась, взяла сумку.
– Я пойду. Завтра увидимся на юбилее.
– Да, конечно. Я приду.
Ирина вышла из квартиры, спустилась по лестнице. На улице ее догнал холодный ветер. Она остановилась у подъезда, прислонилась к стене. Ей было плохо. Не от холода. От осознания. Два года обмана. Два года спектакля. Больные суставы, которые не мешают ездить в спа-отели. Дорогая трость, которая нужна только для антуража. И Антон. Антон, который либо знает, либо не хочет знать.
Вечером Ирина ничего не сказала мужу. Она готовила ужин, мыла посуду, раскладывала салфетки. Антон сидел за компьютером, что-то смотрел. Она заглянула через плечо. Планировка ванной. Все-таки думает о ремонте. Или просто мечтает.
– Антон, я хочу спросить.
– Спрашивай.
– Ты точно уверен, что твоей маме нужна операция. Именно сейчас. Именно за эти деньги.
Антон обернулся. Взгляд у него был усталый. Он потер переносицу, вздохнул.
– Ира, опять. Я же все объяснил. У мамы серьезные проблемы. Ты же видела ее руки.
– Я видела. И видела другое.
Она замолчала. Ей хотелось выложить все сейчас, сразу, но она сдержалась. Скандал перед юбилеем был ни к чему. Да и не так она хотела это сделать. Она хотела, чтобы все выяснилось при свидетелях. Чтобы Антон не мог отвертеться. Чтобы Галина Степановна не могла соврать. И чтобы наконец наступила ясность. Пусть горькая, но ясность.
– Что ты видела.
– Ничего. Просто спросила. Давай спать. Завтра сложный день.
В четверг, в день юбилея, Ирина проснулась рано. Антон еще спал. Она вышла на кухню, включила чайник, достала из шкафа парадный сервиз. Тот самый, с золотой каймой, который подарили им на свадьбу. Пользовались им редко, по особым случаям. Сегодня был особый случай.
К десяти утра начали собираться гости. Первой пришла Зинаида, принесла салат в большой стеклянной миске. За ней подтянулась двоюродная сестра Антона с мужем. Потом коллеги с работы. Ирина встречала всех, принимала подарки, рассаживала за столом. Стол ломился от закусок. Торт она заказала в кондитерской, большой, с кремовыми розами и надписью «45».
Антон был в новом костюме, темно-синем, с галстуком. Ирина смотрела на него и думала, что он все еще красив, все еще ее муж, но что-то между ними сломалось. Или вот-вот сломается. Все зависело от сегодняшнего вечера.
Галина Степановна появилась в половине двенадцатого. Она вошла медленно, опираясь на трость, в темном платье, с массивной брошью на груди. Брошь была старинная, с темным камнем, похожим на агат. Ирина обратила на нее внимание. Дорогая вещь. Интересно, на какие деньги куплена.
– Антоша, поздравляю. Будь здоров, сынок.
Она протянула конверт. Антон обнял мать, поцеловал в щеку, усадил за стол на самое удобное место. Ирина наблюдала за ними и думала, как долго она не замечала очевидного. Как долго верила словам вместо фактов.
Застолье шло своим чередом. Говорили тосты, звенели бокалы, смеялись. Ирина поддерживала разговор, улыбалась, но внутри у нее все было напряжено до предела. Она ждала момента. Момент наступил после третьей перемены блюд, когда Галина Степановна, чуть склонившись к сыну, тихо сказала.
– Антош, я хотела поговорить. Врач звонил. Операцию назначили на декабрь. Надо внести предоплату. Сто пятьдесят тысяч.
Антон кивнул, лицо у него стало озабоченным. Он потянулся к руке матери, сжал ее. Ирина видела это движение, видела этот жест поддержки, и внутри у нее что-то оборвалось.
– Мы найдем, мам. Не переживай.
– Антон, можно тебя на минутку. На кухню.
Ирина встала. Голос у нее был ровный, спокойный. Гости не обратили внимания, они обсуждали что-то свое. Антон удивленно посмотрел на жену, но поднялся. Галина Степановна осталась за столом, проводила их взглядом.
На кухне Ирина закрыла дверь. Достала из кармана телефон, открыла фотографию. На ней было письмо от спа-отеля. Та самая бронь. Сумма. Даты. Название.
– Антон, посмотри сюда. Это я нашла вчера в ноутбуке твоей матери. Спа-отель «Лесная нега». Бронь с двадцатого ноября. Оплачено полностью. Сто шестьдесят тысяч. Ровно столько, сколько ты перевел ей в прошлый раз. И сейчас она просит еще сто пятьдесят. Как ты это объяснишь.
Антон взял телефон. Смотрел долго. Лицо у него менялось. Сначала было недоумение. Потом растерянность. Потом что-то похожее на стыд.
– Это какая-то ошибка. Может, не ее бронь. Может, кто-то с ее почты.
– Антон, не надо. Ты умный человек. Ты все понимаешь. Два года. Два года ты отдавал деньги, которые должны были идти на наш дом, на нашу жизнь. А она тратила их на отели. На массажи. На грязевые ванны. Которые ей, с ее больными суставами, якобы противопоказаны. Как она их принимает, Антон. Как она их принимает, если ей даже чашку держать тяжело.
Антон молчал. Он смотрел на фотографию и молчал. Потом поднял глаза на жену.
– Ира, я не знал. Правда не знал.
– Не знал или не хотел знать. Это разные вещи.
Она вышла из кухни. Прошла в зал, где гости уже начинали поглядывать на дверь. Ирина остановилась у стола, взяла свой бокал, подняла его.
– Дорогие гости. Я хочу сказать тост.
Все затихли. Антон вышел следом, встал в дверях. Галина Степановна улыбалась, сложив руки на коленях.
– Я хочу выпить за честность. За то, чтобы в семье не было тайн. За то, чтобы мы не боялись говорить правду.
Она обвела взглядом собравшихся. Остановилась на свекрови.
– Галина Степановна, у меня к вам вопрос. Когда вы собираетесь в спа-отель «Лесная нега». С двадцатого ноября, кажется. Там хорошие процедуры. Массаж, грязи, бассейн. Я читала отзывы. Очень хвалят. И как раз сто шестьдесят тысяч. Примерно столько же стоит операция, которую вы ждете уже два года. Удивительное совпадение, правда.
В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают часы на стене. Галина Степановна побледнела. Брошь на груди качнулась, словно живая. Она открыла рот, потом закрыла. Потом резко встала. Без трости. Забыв о ней. Движение было быстрым, здоровым, без всякой хромоты.
– Ты. Ты рылась в моих вещах. Ты залезла в мой компьютер.
Голос у нее изменился. Исчезло придыхание, исчезла слабость. Теперь это был голос сильной, волевой женщины, которая привыкла добиваться своего.
– Я не рылась. Я увидела случайно. Но это не важно. Важно то, что вы делали два года. Вы обманывали сына. Вы брали деньги, которые мы откладывали на ремонт, на будущее. Вы тратили их на свои капризы. И продолжаете это делать. Сейчас, здесь, вы попросили еще сто пятьдесят тысяч. На операцию, которой не будет. Как вам не стыдно.
Галина Степановна выпрямилась. Она стояла посреди комнаты, прямая, как струна. Никаких больных суставов. Никакой немощи. Только злость в глазах.
– Стыдно. Мне. Ты, девочка, двадцать лет в семье, а так и не поняла, что такое материнская любовь. Антон мне помогает, потому что он сын. Потому что он обязан. А ты хочешь все забрать себе. Ремонт ей подавай. Плитку выбирать. А я двадцать лет одна, без мужа, без поддержки. Я ему жизнь отдала. Имею право на немного радости под конец жизни.
– За чужой счет.
– За счет сына. Сын не чужой.
Галина Степановна шагнула к двери. Трость осталась лежать у стула. Она даже не посмотрела на нее. Прошла через комнату, схватила пальто, висевшее на вешалке. Гости сидели молча, не смея вмешаться. Зинаида смотрела на подругу с одобрением. Антон стоял у стены, лицо у него было серым.
– Мама, подожди.
– Нечего ждать. Ты выбрал жену, которая роется в чужих вещах. Которая позорит меня перед людьми. Поздравляю с юбилеем. Будь счастлив.
Она вышла, хлопнув дверью. Звук был резкий, окончательный. В комнате опять стало тихо. Антон опустился на стул, провел ладонью по лицу. Ирина стояла у стола, сжимая бокал.
– Извините, гости. Праздник немного не удался.
Вечер закончился рано. Гости расходились, пряча глаза. Зинаида обняла Ирину в дверях, шепнула, «Ты молодец. Правильно сделала». Ирина кивнула, но внутри у нее была пустота. Не радость победы. А усталость. Огромная, многолетняя усталость.
Когда все ушли, они остались вдвоем. Антон сидел в зале, не включая свет. Ирина собирала посуду. Звон тарелок, стук вилок. Привычные звуки. Родные.
– Ир.
– Что.
– Я правда не знал. Про отель. Про деньги. Она мне говорила про больницы, про анализы. У нее были справки, я видел. Я не думал, что она может так.
– Ты не думал. Ты вообще старался не думать. Тебе было удобно верить. Удобно быть хорошим сыном. А я была женой, которая вечно чего-то требует. Ремонта, плитки, нормальной ванны. Теперь ты знаешь.
– Что теперь будет.
– Не знаю. Будем жить. У нас есть восемьдесят тысяч на ремонт. Премия еще не вся потрачена. Завтра поедем выбирать плитку. А с матерью решай сам. Я больше в это не вмешиваюсь.
Месяц спустя они действительно выбирали плитку. Декабрь выдался снежным, мягким. Ирина и Антон стояли в строительном магазине «Керамоград» и смотрели на образцы. Матовая, светлая, с легким рельефом. Ирина водила пальцем по поверхности, представляла, как это будет выглядеть в их ванной. Не роскошно, но прилично. Чисто. Светло.
– Вот эта ничего. И цена адекватная.
– Да, хорошая. И к ней бордюр можно взять.
Они говорили спокойно, буднично, как говорят люди, которые прожили вместе много лет и научились заново разговаривать после бури. Антон изменился за этот месяц. Стал тише. Задумчивее. Он позвонил матери через неделю после юбилея. Разговор был коротким. Галина Степановна не извинилась. Сказала, что ей нужно время подумать. Что она обижена. Что Ирина ее опозорила. Антон слушал и молчал. А потом просто перестал звонить каждый день.
– Антон, смотри, еще вот эта коллекция. Теплый оттенок. Подойдет к нашей старой раковине.
– Раковину тоже поменяем. Чего уж мелочиться.
Ирина улыбнулась. Мелочиться. Впервые за долгое время он говорил о ремонте как о чем-то решенном. Не отложенном. Не перенесенном. А настоящем.
– Тогда и смеситель надо новый. Старый течет.
– Купим. Я видел в соседнем отделе хорошие, итальянские. Дороговато, но оно того стоит.
Они выбрали плитку, оформили доставку. Вышли из магазина, сели в машину. Антон завел двигатель, включил печку. В машине пахло кофе, который они купили в буфете. Ирина достала телефон, проверила сообщения.
– Слушай, звонила Вера Ивановна. Твоя тетя из Рязани.
– Чего хотела.
– Просила перезвонить. Сказала, что Галина Степановна ей жаловалась. И что нужны деньги на лекарства. Суставы, мол, обострились.
Антон помолчал. Посмотрел на дорогу, на падающий снег. Потом взял телефон, заблокировал экран, положил в карман.
– Потом. Сейчас у нас ремонт.
Ирина ничего не сказала. Она смотрела, как снежинки ложатся на стекло, тают, оставляя мокрые дорожки. Машина тронулась, выехала с парковки. Впереди был обычный зимний день, с пробками на мосту, с очередью в супермаркете, с рабочими, которые завтра придут ломать старую ванну. Обычная жизнь. Ее жизнь. Которую она наконец вернула себе.
– Антон, а затирку какую возьмем. Белую или серую.
– Серую, конечно. Белая через месяц пожелтеет. Я читал.
– Ты читал. Про ремонт. Надо же.
