Памперс лежал на табуретке рядом с кроватью, белый и пухлый, как издевательство.
— Убери эту дрянь, — сказал Виктор. Голос у него был сиплый, с той злобной хрипотцой, что осталась после больницы. Левая сторона лица немного оплыла вниз, и теперь он говорил чуть набекрень, будто слова выходили не оттуда, откуда надо.
— Лежи, — сказала Галина. Она не смотрела на него. Стояла к нему боком, согнувшись над тумбочкой, искала влажные салфетки. Спина у неё была круглая, как вопросительный знак, голова низко, почти к груди. Так она ходила уже лет восемь. Сначала сутулилась, потом всё ниже и ниже, пока позвоночник окончательно не решил сложиться.
— Я сказал убери. Я не ребёнок, чтобы в памперсах лежать.
— Ты в них уже лежишь, — сказала Галина ровно. — Со вторника.
Молчание.
Потом он засопел.
— Я сам схожу в туалет. Подними меня.
— Витя. — Она наконец повернулась к нему. Лицо усталое, без злости и без жалости, просто очень усталое. — Ты полчаса назад пробовал сесть. Я потом полчаса вытирала.
— Ты специально. Нарочно меня унижаешь.
Галина нашла влажные салфетки. Открыла пачку, вытащила одну, сложила вдвое.
— Подними бёдра, — сказала она.
— Не буду.
— Хорошо, — сказала она. И положила салфетку обратно в пачку. Взяла её под мышку, развернулась и пошла к двери, переваливаясь со стороны на сторону своей особенной, больной походкой.
— Стой, — сказал он.
Она остановилась, но не обернулась.
— Ну стой, стой. Иди уже.
Она подошла к кровати. Откинула одеяло. Он уставился в потолок, желваки на здоровой стороне лица ходили туда-сюда.
— Бёдра, — сказала она.
Он попробовал. Получилось плохо, но немного приподнял. Она делала всё быстро и без лишних движений, как делает человек, который уже давно перестал думать о том, что делает. Просто работа. Просто надо.
— Больно, — сказал он, когда она его повернула на бок.
— Знаю. Терпи.
Он молчал. Пыхтел.
Потом снова лёг на спину, уставился в потолок с трещиной в углу, которую Галина давно собиралась замазать шпаклёвкой, да всё некогда.
— Принеси воды, — сказал он.
Она уже шла на кухню.
***
Это был июнь. Третий месяц, как Виктор лежал. Инсульт случился в апреле, в среду, когда он сидел у Риты и они смотрели какое-то кино. Рита потом рассказала. Сначала он стал говорить странно, потом его повело влево, потом он упал с дивана. Рита вызвала скорую, поехала с ним до приёмного покоя и там исчезла. Просто вышла покурить и не вернулась.
Больницу позвонила Галина. Она работала вахтером в третьей поликлинике, через дорогу от дома. Утренняя смена, полставки. Пришла домой в час дня, увидела незнакомый номер в телефоне, перезвонила. Женский голос назвал больницу и фамилию Виктора. Сказал: «Вы родственник?»
Она сказала: «Жена».
И поехала.
В больнице она первый раз за три года увидела Виктора вблизи. Он лежал в реанимации под аппаратами, серый, тяжёлый, совсем не похожий на того большого, громкого мужика, который ещё в феврале кричал на неё через всю квартиру, что она клуша и обуза. Сейчас он просто дышал. Плохо, с усилием, но дышал.
Ей стало как-то пусто. Не хорошо и не плохо. Пусто.
Она заплатила в кассе за анализы, которые требовали оплаты, и поехала домой.
***
Квартира у них была двухкомнатная, на пятом этаже без лифта. Хрущёвка на окраине, у автобусного кольца. Окна выходили на гаражи и кусок леса, который каждую весну засыпали мусором дачники. Галина жила здесь двадцать восемь лет. Сначала они жили здесь вместе, потом Виктор стал появляться реже, потом почти перестал. Но размен так и не случился.
Большая комната была его. Там стоял его шкаф с пиджаками, которые он носил в лучшие годы, когда работал начальником автоколонны. Там висела его грамота в рамочке. Там стояла его кровать, которую он привёз из какого-то магазина три года назад, широкая, с деревянными спинками. На этой кровати он теперь и лежал.
Маленькая комната была Галинина. Там был продавленный диван, швейная машинка, которую она не трогала уже лет пять из-за рук, тумбочка с лекарствами и стопка книг из районной библиотеки. Книги она уже не читала. Глаза садились.
Между двумя комнатами была кухня четыре на четыре метра. Это было их нейтральное поле. Сюда он приходил, когда приходил, и здесь они разговаривали, редко и по делу.
Теперь он не приходил никуда. Просто лежал.
***
Лена позвонила через неделю после выписки.
— Мам, ну как вы там?
— Нормально. Лежит.
— Ты справляешься?
— Справляюсь.
Пауза. Галина слышала на том конце какой-то шум, детский голос, потом хлопнула дверь.
— Мам, я могу перевести денег. Немного, но могу. Там памперсы, наверное, дорогие.
— Дорогие. Спасибо, Лен.
— Может, сиделку нанять?
— На что?
Лена замолчала.
— Я разберусь, — сказала Галина.
— Мам, а он… он хоть спасибо говорит?
Галина подумала.
— Иногда воду просит, — сказала она. — Говорит «принеси».
— Это не «спасибо».
— Нет, — согласилась Галина. — Но это лучше, чем кричать.
Лена жила в Нягани, работала бухгалтером на нефтяном предприятии. Туда она уехала двадцать два года назад с мужем, там и осталась. Раз в год, иногда раз в два года, приезжала на несколько дней. У неё было двое детей, и они росли, не особо зная ни деда, ни бабушку. Дед не ездил, потому что «на кой мне эта Сибирь», бабушка не ездила, потому что нельзя долго сидеть в самолёте, спина.
Последний раз Лена приезжала полтора года назад. Тогда Виктор ещё ходил сам. Они с Леной почти не разговаривали. Он сидел в своей комнате, смотрел телевизор, к столу выходил с видом человека, которого оторвали от дел. Лена поджимала губы. Галина варила суп и старалась не слышать, как дочь шепчет ей на кухне: «Мам, ну зачем ты терпишь, уйди уже».
Куда идти в пятьдесят восемь лет с больной спиной и пенсией по инвалидности в девять тысяч восемьсот рублей? Вопрос был риторический, и Лена это понимала, но всё равно спрашивала, потому что что ещё скажешь.
***
Памперсы для взрослых марки «Забота» стоили в аптеке восемьсот шестьдесят рублей за упаковку. В упаковке было двенадцать штук. Их хватало на четыре дня, от силы на пять. Галина подсчитала: шесть упаковок в месяц, около пяти тысяч. Плюс мазь для пролежней, плюс средство для кожи, плюс таблетки, которые ему выписали, плюс её собственные таблетки от суставов. Плюс еда.
Пенсия у неё была девять восемьсот, у него по инвалидности обещали оформить чуть больше, но пока документы ходили по кругу. Полставки на вахте давали ещё восемь тысяч, но с тех пор как Виктор лежал дома, она пропустила уже несколько смен. Заведующая Нина Ивановна смотрела на неё с пониманием и говорила: «Галя, я войду в положение, но не бесконечно».
Лена переводила деньги. Три тысячи в прошлом месяце, пять в этом. Это было много для Лены и мало для жизни, но Галина говорила спасибо и не просила больше.
Соседка Зоя с четвёртого этажа однажды сказала ей в лифте, что есть какие-то льготы для ухаживающих за лежачими, надо звонить в соцзащиту. Галина записала номер на листке, листок лежал под холодильным магнитом с видом Сочи. Она всё собиралась позвонить.
***
Ночью в среду у Виктора поднялась температура.
Галина встала в три часа, когда услышала сквозь тонкую стену, как он ворочается и стонет. Накинула халат, вышла в коридор, согнувшись в темноте, нащупала выключатель. Зашла к нему.
Он лежал красный, мокрый, глаза блестели.
— Виктор.
— Жарко, — сказал он. — Холодного дай.
Она потрогала лоб тыльной стороной ладони. Горячий.
— Щас.
Принесла градусник, поставила под мышку. Пока ждала, принесла влажное полотенце, положила на лоб. Он не отбил руку, только закрыл глаза.
Тридцать восемь и шесть.
— Надо в поликлинику позвонить утром, — сказала она.
— Не надо.
— Виктор.
— Не надо, я сказал. Не хочу чужих людей.
— Это врач, не чужой.
— Они все чужие.
Галина посидела рядом на стуле. Ноги ныли. Спина тянула, как всегда тянула к ночи, когда хрящ уже не держал, и позвоночник давал знать, что ещё один день прошёл и ничего хорошего от него не досталось. Она привыкла к этому чувству. Она жила с ним уже столько лет, что оно стало как фоновый шум, как гудение трансформаторной будки за окном. Всегда есть, но иногда не замечаешь.
— Холодное что-нибудь принеси, — сказал он.
— Простой воды?
— Компот есть?
— Есть вишнёвый. Вчера сварила.
— Принеси компот.
Она пошла на кухню. Налила компот в чашку, подождала, пока он чуть остынет. Принесла. Поставила рядом с ним на тумбочку, помогла ему немного приподняться. Он выпил почти всё, долго, с перерывами.
— Хороший, — сказал он.
Это было неожиданно. Она не ответила, просто забрала чашку.
— Ляг, — сказала она.
— Галь.
— Что.
— Там у Риты ключи от машины.
Галина остановилась у двери.
— Знаю.
— Как ты… ты знаешь?
— Сосед Коля видел, как она на ней уехала. Ещё в апреле.
Молчание.
— Хорошая машина была, — сказал он тихо.
Галина вышла.
***
Рита появилась в их жизни три года назад, хотя Галина узнала об этом значительно позже. Виктор тогда уже не работал начальником. Автоколонну расформировали, большую часть людей уволили, Виктор вышел на пенсию в пятьдесят восемь. Для него это было что-то вроде конца. Он привык быть большим. Привык, что его слушались, что перед ним отчитывались, что его боялись немного и уважали. А тут вдруг ничего. Просто мужик на пенсии, с животом и без должности.
Он начал злиться. Он и раньше злился, но теперь злость стала постоянной. На Галину особенно. Больная жена была для него как зеркало, в котором отражалось что-то, что он не хотел видеть. Что жизнь идёт не так, как он планировал. Что он не тот человек, каким себя считал. Что-то такое. Она об этом не думала в таких словах, она просто чувствовала, что он её видеть не может. Буквально. Входит в комнату, видит её сгорбленный силуэт и отводит взгляд.
О Рите сначала говорил Коля с первого этажа. Осторожно так, по-соседски, обходными путями. Мол, видел Витю у автомагазина на Строительной. С молодой. Галина кивнула и пошла в магазин за хлебом.
Потом Виктор сам сказал. В октябре, за кухонным столом, после ужина. Сказал прямо, как он умел, без предисловий. Что он встречается с женщиной. Что у него теперь другая жизнь. Что Галина может делать что хочет, но он жить с ней так больше не намерен.
— Хорошо, — сказала Галина.
— Хорошо? — Он ждал чего-то другого.
— Хорошо. Тогда разменяй квартиру.
— Не буду разменивать. Моя квартира.
— Наша.
— Я платил ипотеку двадцать лет.
— Я готовила, стирала и воспитывала дочь двадцать восемь лет, — сказала Галина. — По-твоему, это не считается?
Он встал, отодвинул стул. Ушёл в свою комнату. Хлопнул дверью.
Квартиру они так и не разменяли. Она спрашивала адвоката в юридической консультации при поликлинике. Адвокат объяснил, что можно через суд, что долго и трудно, особенно если муж не согласен. Галина послушала, пришла домой, легла на диван, полежала час, глядя в потолок, и решила, что сил на суд у неё нет.
***
Следующие два года они жили вместе и отдельно. Он ночевал у Риты часто, иногда пропадал на неделю. Домой приходил за вещами, за документами, иногда просто так, без объяснений, садился на кухне и ел суп, который Галина варила для себя. Она его не гнала. Она и сейчас не могла объяснить почему.
Он унижал её. Не молча, не взглядами. Словами, прямо, в лицо. При Колиной жене Тамаре однажды сказал, что его жена-горбунья годится только чтобы сидеть дома и не отсвечивать. Тамара потом пришла к Галине и сидела у неё на кухне и плакала, а Галина поила её чаем и говорила, что всё нормально.
— Как ты это терпишь? — спросила Тамара.
— Куда я денусь, — сказала Галина.
— Уйди.
— Куда?
Тамара не знала куда.
Он тратил пенсию на Риту. Не всю, но много. Привёз ей машину в подарок, оформил на себя, но машина стояла у Риты. Это Галина узнала от Коли. Коля, кажется, хотел ей помочь, рассказывая всё это, но помочь не мог, просто рассказывал.
Галина подрабатывала на вахте, экономила на всём, покупала курицу вместо мяса, из аптеки брала мазь самую дешёвую, хотя помогала лучше другая, которая в три раза дороже.
***
Когда его выписали из больницы, Коля помог донести вещи. Виктора привезли на машине скорой помощи, двое санитаров вынесли его на носилках, занесли в квартиру, переложили на кровать. Он молчал всю дорогу. Лицо было серое и замкнутое.
Санитары ушли. Коля потоптался у двери, спросил, нужна ли помощь. Галина сказала спасибо, не нужна. Коля ушёл.
Они остались вдвоём. Она стояла у окна, смотрела на гаражи. Он лежал и смотрел в потолок.
— Рита не приедет, — сказал он вдруг. Первое, что сказал после выписки.
— Я знаю, — сказала Галина.
— Ты знала?
— Такие не приходят за больными. Они приходят за здоровыми.
Он не ответил. Долго молчал.
— Мне надо в туалет, — сказал он наконец.
Это было первое из тысяч подобных фраз, которые она услышит за следующие месяцы.
***
Пролежни появились быстро. Врач из третьей поликлиники пришла на дом, пожилая женщина по имени Роза Семёновна, посмотрела, выписала рецепт. Сказала, что надо переворачивать каждые два часа, иначе будет хуже.
— Каждые два часа, — повторила Галина.
— По возможности. — Роза Семёновна смотрела на неё с тем выражением, которое говорит «я понимаю, что это почти невозможно, но другого варианта у меня нет».
— Я ночью? — спросила Галина.
— Хотя бы раз в ночи.
Галина поставила будильник на три часа. Просыпалась, шла к нему, переворачивала с боку на бок. Он просыпался, злился, потом снова засыпал. Она возвращалась к себе, лежала и ждала, пока отпустит спину. Иногда ждала час. Иногда так и не засыпала до утра.
Мазь от пролежней называлась «Пантепан» и стоила двести восемьдесят рублей. Это была не та, что выписала Роза Семёновна, та стоила вдвое дороже. Но Галина попробовала обе и решила, что «Пантепан» не хуже, просто работает чуть медленнее.
***
Примерно через месяц он начал немного двигать левой рукой. Не полноценно, пальцы плохо слушались, но движение было. Логопед сказала, что речь тоже немного восстанавливается, хотя скорость будет медленной. «Инсульт левой стороны» — это было написано в его выписке, и это означало, что правая рука работала нормально, а левая слушалась плохо. Правой рукой он мог есть сам, если тарелку ставить близко.
Галина купила нескользящий коврик под тарелку. Двадцать рублей в хозяйственном.
Он ел теперь сам, медленно. Это было хоть что-то.
— Соль передай, — говорил он.
— Тебе нельзя соль.
— Я знаю, что нельзя. Передай.
— Нет.
Он сопел.
— Солёного хочется.
— Знаю. Нельзя.
Однажды она застала его с пачкой сухариков, которые он каким-то образом достал из тумбочки правой рукой, хотя тумбочка была с другой стороны и ему пришлось для этого потянуться. Она забрала сухарики. Он не сказал ни слова, просто смотрел на неё.
— Там на тумбочке мандарин, — сказала она. — Его ешь.
***
Старые товарищи по работе перестали звонить уже в мае. Сначала звонили часто, несколько раз в неделю. Лёша Крюков, Саня Петров, кто-то ещё из шоферов. Говорили бодрые вещи, обещали заехать. Потом звонки стали реже. Потом совсем тихо.
Один раз Виктор попросил Галину набрать Лёшу Крюкова. Она набрала. Лёша взял трубку, спросил «как ты, Витёк», Виктор сказал «нормально, лежу», и дальше разговор не пошёл. Лёша сказал, что дел много, пообещал заехать. Не заехал.
Галина видела, как Виктор смотрит в телефон после этого звонка. Просто смотрит на экран, на котором ничего нет. Долго смотрит.
Она пошла на кухню варить гречку.
Потом вернулась, поставила тарелку на тумбочку.
— Ешь, — сказала она.
— Гречка?
— Гречка. С маслом.
— Я гречку не люблю.
— Знаю. Ешь.
Он поел.
***
В июле приехала Лена. Предупредила за три дня, прилетела из Нягани через Екатеринбург, с пересадкой. Взяла с собой только рюкзак, сказала, что на пять дней.
Галина услышала её шаги в подъезде ещё с лестничной клетки, узнала. Открыла дверь, пока Лена ещё не позвонила.
Лена была похожа на неё. Та же мелкая фигура, тёмные волосы. Но спина прямая, и Галина каждый раз думала об этом, когда видела дочь. Что у неё спина прямая. Что не унаследовала.
— Мам, — сказала Лена и обняла её осторожно, как всегда обнимала, зная, что надо держать поперёк талии, а не за плечи. Плечи не трогать.
— Приехала, — сказала Галина.
Они постояли так секунду. Потом Лена вошла, поставила рюкзак, разулась.
— Он там?
— Там.
Лена помолчала, потом пошла в большую комнату. Галина осталась в коридоре, прислушивалась.
Молчание. Потом голос Лены, ровный:
— Здравствуй, папа.
Пауза.
— Здравствуй, — сказал Виктор. Тихо, не как он обычно говорил.
Галина пошла на кухню ставить чайник.
***
Лена пробыла пять дней. Она помогала, молча, без обсуждений. Переворачивала отца, когда видела, что Галина устала. Ходила в аптеку. Один раз помыла его в ванной, вместе с Галиной, и это было хорошо, потому что вдвоём это делать сильно легче. Виктор во время мытья не говорил ничего, только один раз сказал «тихо, больно» и Лена сказала «хорошо, папа» совсем нейтральным голосом.
Вечером третьего дня они с Галиной сидели на кухне после того, как он заснул. Пили чай, Лена привезла хороший, в пачке с картинкой, Галина обычно брала самый дешёвый.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Нет, честно.
Галина подумала.
— Устала, — сказала она. — Но всё нормально.
— Спина как?
— Тянет. Как всегда тянет. Ты же знаешь.
— Таблетки пьёшь?
— Пью. Ибупрофен беру в аптеке на Кольцевой. Он дешевле там.
— Он просроченный, мам.
— На месяц. Помогает не хуже.
Лена помолчала. Взяла чашку обеими руками.
— Мам, я думаю, может, всё-таки какую-то помощь оформить. Социальную. Есть же, наверное, что-то. Сиделка хотя бы на несколько часов.
— Деньги есть на сиделку?
— Можно попробовать по льготе. Через соцзащиту.
— Я записала номер, — сказала Галина. — Под холодильником.
— Позвонила?
— Нет.
— Мам.
— Лен. — Галина поставила чашку. — У меня каждый день с утра он. Потом работа. Потом снова он. Я прихожу домой и сразу к нему. Я в девять вечера добираюсь до дивана и только тогда вспоминаю про этот номер. Завтра позвоню.
— Давай я позвоню.
— Позвони, — согласилась Галина. — Только не при нём.
Лена позвонила на следующий день. Долго говорила, записывала что-то в блокнот. Потом сказала, что надо собрать документы, и перечислила, какие. Галина смотрела в список и думала, что всё это надо будет делать самой, потому что Лена уедет.
Лена уехала на пятый день, как и планировала. В аэропорт отвёз Коля на своей машине, Галина провожала у подъезда.
— Мам, я пришлю деньги в конце месяца, — сказала Лена.
— Хорошо.
— Звони мне. Я отвечу.
— Хорошо.
— Мам, ты молодец. Правда.
Галина не ответила на это. Просто помахала рукой.
Машина уехала. Галина постояла у подъезда минуту, потом зашла внутрь.
***
Было у Виктора такое, что он плакал ночами. Она слышала это через стену. Не громко, без рыданий, просто тихо сопел и иногда что-то говорил вполголоса. Она не прислушивалась. Один раз услышала своё имя. Не сказал ей ничего, просто произнёс, как будто сам с собой.
Она лежала на своём диване и думала: что он там, с собой разговаривает? Разбирает что-то? Или просто так, от темноты и тишины?
Она не знала. Не спрашивала.
Утром он всегда был таким же, как вчера. Требовательным и недовольным. Просил воды не так, чай не то, гречка опять. Иногда молчал весь день, отворачивался к стене.
Она делала своё, делала и делала.
***
В соцзащите ей сказали, что есть программа для ухаживающих за лежачими больными. Там положена небольшая доплата. Не деньги, а смешное что-то, полторы тысячи в месяц, но всё равно. Плюс можно поставить в очередь на временное место в реабилитационном центре, но очередь большая и неизвестно сколько ждать.
— Как долго? — спросила Галина.
— Ну. — Женщина за стойкой пожала плечами. — Год, может, полтора.
— Понятно.
— Вы пока документы подайте. Вас поставят в очередь.
Галина подала документы. Забрала бумажку с номером в очереди. Сложила в сумку.
Реабилитация после инсульта по хорошему должна была проходить специально, с занятиями, со специалистами. У неё не было ни денег, ни возможности везти его куда-то. Роза Семёновна давала упражнения, которые можно делать в постели. Галина делала с ним эти упражнения, медленно, по десять минут в день. Он сопротивлялся и говорил, что бессмысленно.
— Делай, — говорила Галина.
— Зачем?
— Чтобы рука двигалась.
— Всё равно не встану.
— Может, и встанешь. Двигай пальцами.
Он двигал пальцами, хмуро, без интереса.
Потом однажды взял с тумбочки ложку правой рукой и попробовал левой. Левая не слушалась, ложка упала. Он выругался.
— Ещё раз, — сказала Галина.
— Отстань.
— Ещё раз. Не торопись.
Он взял снова. Ложка снова упала.
— Хватит.
— Ладно, — сказала Галина. — Хватит на сегодня.
***
В августе стало жарко. Хрущёвка раскалялась к полудню, и в его комнате было особенно душно. Галина открывала форточку, но ветра не было. Она ставила рядом старый вентилятор, тот гудел и крутил воздух по кругу.
Он плохо переносил жару.
— Душно, — говорил он.
— Знаю. Вентилятор работает.
— Холодного компоту.
— Сварю.
Она варила компот из пакета сухофруктов. Ставила остужаться на подоконник. Он выпивал за день чашки три.
Однажды она сварила слишком много и оставила в холодильнике. Утром он попросил компот, она принесла холодный, прямо из холодильника.
— Ледяной, — сказал он.
— Дай подожду, нагреется.
— Нет, давай. — Он взял чашку. — Хорошо.
Она стояла рядом и смотрела, как он пьёт. Большими руками держит чашку, аккуратно. Руки у него всегда были большие, рабочие, хотя он уже много лет не работал руками. Просто такими уродились.
Она убрала чашку и пошла на кухню.
***
В сентябре позвонила Лера, подруга детства, которой Галина не слышала лет пятнадцать.
Откуда-то узнала про Виктора. Может, через Тамару, или из общего чата в телефоне, который Галина почти не читала.
— Галь, я слышала, у тебя Витя слёг.
— Да.
— И что, ты одна с ним?
— Одна.
— И ты… ухаживаешь?
— А кто ещё, — сказала Галина.
Лера помолчала.
— Ты сильная, Галь. Я бы не смогла.
— Не знаю, смогла бы или нет, — сказала Галина. — Просто другого варианта нет.
— Всё равно. Ты молодец.
Галина не любила, когда ей говорили молодец. Это слово звучало как будто её хвалят за что-то особенное, а она не делала ничего особенного. Она просто делала то, что было надо сделать.
— Как ты сама? — спросила Галина.
— Я-то хорошо. У меня внучка родилась, Галь, в июне.
— Поздравляю.
— Вот. Живём.
Они ещё немного поговорили ни о чём и попрощались. Галина убрала телефон и пошла переворачивать Виктора.
***
Он начал смотреть телевизор регулярно к концу августа. Раньше отказывался, говорил, что голова болит. Потом попросил включить. Галина нашла пульт, включила, переключила канал на что-то с машинами, он смотрел технические передачи.
Пока он смотрел телевизор, она могла заниматься своим. Уходила на кухню, готовила. Иногда садилась со своим телефоном и смотрела что-то. Иногда просто сидела и ничего не делала. Ничего не делать было хорошо.
Один раз она уснула прямо на кухне, сидя на табуретке, голова на руках на столе. Проснулась через полчаса, шея затекла, поясница ломила. Из комнаты шёл звук телевизора.
Она сварила кофе. Выпила. Пошла к нему.
— Ешь. — Поставила тарелку с супом.
— Ты спала.
— Задремала.
— На кухне?
— Да.
Он смотрел на неё. Потом посмотрел на суп.
— Какой суп?
— Куриный.
— Хорошо. — Он взял ложку. — Ты бы легла нормально, что ли.
— Некогда лечь нормально, — сказала она.
— Ночью ляг.
— Ночью тебя переворачивать надо.
Он замолчал. Ел суп.
Галина постояла минуту и пошла обратно на кухню.
***
Осенью он спросил её про Риту.
Не вдруг, как первый раз. Долго молчал, смотрел в окно, потом сказал:
— Она не звонила?
— Нет, — сказала Галина.
— Совсем?
— Совсем.
Он помолчал.
— Она молодая, — сказал он. — Ей зачем это.
Галина убирала со стола, сметала крошки.
— Ты что думаешь? — спросил он.
— О чём?
— Ну. Обо всём этом.
Галина смела крошки в ладонь, ссыпала в раковину.
— Думаю, что картошку надо чистить, — сказала она. — На ужин.
Он больше ничего не спросил.
***
Была ещё одна история. В октябре.
Галина возвращалась с работы, с утренней смены. На лестнице встретила соседку Валю со второго этажа. Та стояла у почтовых ящиков, что-то разглядывала в конвертах.
— Галя, слушай, — сказала Валя, — я слышала, у тебя Витя лежит.
— Лежит.
— Тяжело тебе, наверное.
— Привыкаю, — сказала Галина.
— Я вот что хотела сказать. — Валя понизила голос. — Ты, если что, обращайся. У меня всё равно времени полно, я могу посидеть с ним иногда. Пока ты в аптеку или куда.
Галина посмотрела на неё. Валя была женщина лет шестидесяти пяти, одинокая, на пенсии уже четыре года. Они раньше особо не общались, только здоровались.
— Спасибо, Валь, — сказала Галина.
— Я серьёзно. Ты не думай, я не из жалости. Просто сидеть дома одной тоже тяжело, понимаешь.
— Понимаю.
— Ну вот. Если надо, зайди, скажи.
Галина пошла наверх по лестнице, медленно, держась за перила. На четвёртом пролёте остановилась, постояла. Руки дрожали немного. Это от лестницы, или от Валиных слов, она не знала.
Потом пошла дальше.
***
В октябре же впервые случилось вот что.
Она мыла его в ванной. Одна, без помощи. Валя в тот раз болела и не смогла, да она и не попросила Валю. Просто делала сама, как всегда. Посадила его на специальную скамейку, которую купила в магазине товаров для инвалидов. Поливала из душа, тёрла мочалкой. Он сидел смирно. Устал, наверное.
Потом она помогла ему встать, держала его с правой стороны, вела к кровати. Он был тяжёлый. Под девяносто килограммов, и это после больницы, когда похудел. Она сама весила пятьдесят три, и всё её тело было устроено так, что нести что-то тяжёлое было для него отдельным испытанием.
Они дошли до кровати. Она помогла ему лечь. Сделала шаг назад. И тут почувствовала, что правая рука не держится. Просто отнялась, от плеча до кончиков пальцев, онемела и стала как деревяшка. Она тряхнула ею, потёрла левой. Ничего.
Постояла минуту. Потом пошла на кухню.
Достала из кармана фартука упаковку ибупрофена. Таблетки были просроченные, как говорила Лена, на месяц просроченные. Выпила две. Налила воду из-под крана, запила.
Стояла у плиты, смотрела в окно на гаражи.
Рука отошла минут через двадцать. Закололо, заныло, потом вернулся нормальный чувствительный.
Она поставила чайник и пошла проверить, как он там.
***
Ноябрь принёс первый снег. Галина смотрела из окна кухни, как снег ложится на крыши гаражей. Хлопья были крупные и тихие.
— Снег? — спросил он из комнаты. Он научился узнавать по звуку, что происходит на кухне. Слышал, как она смотрит в окно, хотя это было бессмысленное ощущение.
— Снег, — сказала она.
— Первый?
— Первый.
Молчание.
— Помню, — сказал он, — как первый снег всегда был… хорошо. Утром выходишь, а всё белое.
Галина не ответила. Смотрела в окно.
— Ты что молчишь? — спросил он.
— Думаю, — сказала она.
— О чём?
— О том, что картошку надо в погреб снести. Замёрзнет на балконе.
Он замолчал.
Галина отошла от окна. Пошла на балкон, начала перекладывать картошку в ящик.
***
Денег всё равно не хватало. Лена присылала в конце каждого месяца, иногда три тысячи, иногда пять. Это помогало, но не хватало. Галина считала каждую неделю, что осталось, что нужно купить.
Однажды в аптеке, уже на кассе, не хватило ста двадцати рублей до памперсов. Она выложила на прилавок всё, что было в кошельке, и посчитала. Не хватало. Она попросила кассиршу подождать минуту, порылась в сумке, нашла мелочью ещё семьдесят. Всё равно не хватало.
Кассирша, молодая девочка лет двадцати пяти, посмотрела на неё.
— У вас карта есть?
— Есть, только там не знаю сколько.
— Попробуйте.
На карте оказалось двести рублей. Хватило.
Галина взяла упаковку и вышла из аптеки. На улице постояла у входа, прислонилась к стене. Потом пошла домой.
***
Был момент, в декабре, когда он сказал ей:
— Галь, ты зачем это делаешь?
Она как раз меняла постельное бельё. Тяжёлая работа, одной неудобно.
— Что делаю?
— Ну. За мной. Убираешь, кормишь. Я же тебя…
Он не договорил.
— Что?
— Ну ты знаешь, что я.
— Знаю, — сказала она.
— И всё равно?
Она расправила простыню.
— А что мне делать? — спросила она. — Бросить тебя тут?
— Могла бы, — сказал он.
— Не могла бы.
— Почему?
Галина остановилась. Подумала.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, потому что человек есть человек. Живой же.
Он молчал долго.
— Я был нехорошим, — сказал он.
— Был, — согласилась Галина.
Больше они на эту тему не говорили.
***
Зима шла. Галина научилась спать короткими отрезками. Ложилась в одиннадцать, вставала в три, шла к нему, возвращалась, снова ложилась до шести. Иногда, если он спал спокойно, она спала до семи, и это было богатство.
Поясница болела постоянно. Она пила ибупрофен, мазала колени мазью с муравьиным спиртом от фабрики «Здоровый Сустав». Мазь пахла резко, он иногда морщился, когда она заходила после этого к нему. Не говорил ничего, только морщился. Она не замечала.
В поликлинике ей сказала ревматолог Оксана Павловна, что надо бы сделать новый снимок позвоночника, потому что последний был три года назад. Галина записалась на снимок. Снимок стоил денег, платный отдел. Она пришла, заплатила, сделала.
Оксана Павловна посмотрела снимок и сказала: «Галина Сергеевна, вам бы лечь в больницу на недельку. Курс капельниц бы хорошо».
— Не могу лечь, — сказала Галина.
— Почему?
— Дома муж лежит.
Оксана Павловна сделала пометку в карте.
— Ну тогда хотя бы вот это. — Она выписала рецепт. — Три раза в день, месяц.
Галина посмотрела на рецепт. Названия она не знала.
— Дорогое?
— Средне. Есть аналог дешевле, попросите в аптеке «Остеокар», там посмотрят.
Галина сложила рецепт.
***
Январь.
Он сидел в постели, опираясь на подушки. Левая рука двигалась чуть лучше. Он мог теперь немного держать кружку левой, хотя иногда всё равно ронял.
Она принесла ему овсянку.
Это была их новая утренняя традиция. Раньше, пока он ходил, он говорил, что овсянка это корм для лошадей и он её не ест. Когда она варила себе, он демонстративно делал бутерброд. Теперь диета запрещала ему много жирного и жареного, и овсянка с добавлением молока и маленькой ложки мёда была именно то, что надо.
Первый раз она поставила овсянку, он посмотрел и сказал:
— Что это.
— Каша.
— Какая?
— Овсяная.
— Я не буду.
— Другого нет.
— Сделай другую.
— Нет времени. Ешь.
Он поел через паузу. Потом сказал:
— Нормально, в общем.
— Я знаю.
Теперь овсянку он ел без разговоров. Иногда говорил, что сегодня хорошо. Иногда молчал. Иногда просил добавить мёда.
***
Галина убирала в его комнате, когда нашла в ящике стола бумаги. Она не специально, просто протирала пыль и ящик немного выдвинулся. Там лежала пачка чего-то. Она потянула. Фотографии.
Не её фотографии и не Лены. Незнакомая молодая женщина, светловолосая, с улыбкой. Одна за рулём машины, одна где-то на природе.
Галина постояла, подержала стопку в руках.
Потом положила обратно. Закрыла ящик. Продолжила вытирать пыль.
Она не думала об этом весь день. Или думала, но не позволяла мыслям оформляться в слова. Просто делала своё. Кормила его, поворачивала, мыла посуду, варила суп.
Ночью, уже в постели, она подумала: что-то же он в ней нашёл. Молодая, весёлая, красивая, наверное. Жизнь в ней такая, которой давно не было в этой квартире. Нельзя было его за это не понять. Можно было, конечно. Но если честно, не совсем.
Она повернулась на бок, насколько смогла. Задремала.
***
Февраль.
Виктор спросил:
— Лена когда приедет?
— Летом, наверное. Говорила.
— Позвони ей.
— Ей?
— Да. Скажи, что я хочу поговорить.
Галина посмотрела на него.
— Сам не можешь позвонить?
— Могу. Но ты скажи, что я хочу. Чтоб она знала.
Галина позвонила вечером. Лена взяла сразу.
— Лен, отец хочет поговорить.
Пауза.
— Он… сам просил?
— Сам.
Ещё пауза.
— Дай ему трубку.
Галина принесла телефон. Виктор взял правой рукой. Она вышла.
Через стену слышала обрывки. Его голос, тихий, непохожий на прежний. Что-то про то, как дела. Про внуков. Один раз: «Я знаю, что я был…» и дальше она не услышала.
Через двадцать минут он позвал:
— Галь.
Она зашла. Он протянул телефон.
— Она хочет.
Галина взяла телефон, вышла в коридор.
— Мам, — сказал голос Лены, тихий и непривычный.
— Я тут.
— Мам, он… он извинился.
Галина молчала.
— Перед тобой тоже собирается, — сказала Лена. — Говорит, что не знает как.
— Ладно, — сказала Галина.
— Ладно?
— Да. Живы оба, и хорошо.
Лена помолчала.
— Мам, ты как это всё носишь?
— Привычка, — сказала Галина.
***
Март пришёл ранний, с капелью. Снег с крыш гаражей стекал по трубам. В окно кухни утром светило, и это было хорошо.
Галина варила овсянку. Молоко, вода, крупа. Помешивала деревянной ложкой. Ждала.
Из комнаты:
— Галь, ты там?
— Тут.
— Пахнет.
— Каша варится.
— Хорошо пахнет.
Она разлила по тарелкам, накрыла его тарелку крышкой, чтоб не остыла, пока несёт. Взяла мёд, поставила рядом. Понесла.
Он сидел, как обычно, опираясь на подушки. Правую руку держал поверх одеяла, левую немного согнул. Смотрел в окно.
Она поставила тарелку на коврик. Мёд рядом.
— Много, — сказал он, глядя на тарелку.
— Съешь.
— Много, говорю.
— Можешь не всё. Ешь.
Он взял ложку. Попробовал.
— Мёду нет.
— Сам добавь. Вот он.
— Неудобно достать.
Галина нагнулась, открыла баночку, подвинула ближе.
— Теперь удобно?
— Угу.
Он добавил мёда, поел ещё ложку.
— Галь.
— Что.
— Ты садись, чего стоишь.
Она посмотрела на него.
— Некогда сидеть. У меня своя каша на кухне.
— Ну так иди свою ешь.
— Иду.
Она не шла. Стояла секунду.
— Галь, — сказал он другим голосом. Ниже, тише.
— Что.
— Я… хорошая каша.
Она поняла, что он говорит не о каше. Она это поняла, и он знал, что она поняла. Они оба знали, и оба промолчали об этом.
— Ешь, остынет, — сказала Галина.
Она вышла на кухню. Взяла свою тарелку. Села за стол.
Снег с крыш всё капал и капал.
