— Мам, я серьёзно. Продай квартиру. Или продолжай жить как нищебродка, — бросил сын в прихожей.
Я стояла у вешалки и держала его куртку. Только что сняла с крючка, чтобы подать. Рефлекс. Двадцать восемь лет рефлекс.
— Денис, подожди. Давай зайдём, я чайник поставлю.
— Мне не нужен чайник. Мне нужен ответ.
— Я не продам квартиру.
— Почему?
— Потому что это моя квартира.
Он смотрел на меня так, как смотрят на что-то непонятное. На инструкцию к прибору, написанную на чужом языке.
— Мам. Там двести тысяч долларов. Ты понимаешь, что это значит? Через три года я верну тебе вдвое.
— Денис.
— Что «Денис»? Ты всю жизнь говорила, что живёшь ради меня. Вот я прошу. Один раз прошу по-настоящему.
Куртка была у меня в руках. Тёмно-синяя, дорогая. Я её покупала. Три года назад, на день рождения. Пятьсот рублей не хватало, я занимала у соседки.
— Я не продам квартиру, — повторила я.
Он забрал куртку. Резко, почти выдернул.
— Ты мне ничего не дала, — сказал он. Не крикнул. Произнёс отчётливо, как будто читал по бумажке. — Ничего. Ты это понимаешь?
Дверь захлопнулась.
Я осталась в прихожей. Зеркало напротив. В зеркале женщина пятидесяти четырёх лет в домашних брюках с катышками на коленях и в растянутой водолазке. Волосы собраны как попало, резинка уже третий день одна и та же. Женщина смотрела на меня. Я смотрела на неё.
Потом я пошла на кухню и поставила чайник.
Он закипел. Я смотрела в окно. Там был февральский Екатеринбург: серые крыши, антенны, кран вдалеке. Чайник кипел, шипел, щёлкнул. Я не двинулась с места. Просто стояла и смотрела на этот кран. Три минуты. Может, пять.
Потом я налила воду мимо кружки.
***
Меня зовут Светлана. Светлана Павловна Ефремова, если по паспорту. Пятьдесят четыре года. Работаю бухгалтером в строительной компании, уже двенадцать лет. До этого там же была на полставки и параллельно вела учёт в двух маленьких конторах: одна торговала канцелярией, другая чинила бытовую технику. Три работы одновременно. Семь лет подряд. Суббота была рабочей. Воскресенье тоже бывало.
Ипотеку я закрыла в сорок девять. Последний платёж сделала в октябре, потом зашла в кухню, открыла холодильник и долго смотрела внутрь. Там стояли кефир, варёная свёкла в пакете и кусок сыра. Я подумала: надо бы отметить. Купила эклер в булочной по дороге домой. Съела над мойкой, стоя.
Денис рос. Я нанимала репетиторов по математике и английскому с восьмого класса. Потом физика, потом химия. В одиннадцатом классе репетитор по математике брал дорого, но Денис поступил на экономический факультет в хороший университет, без взяток, по баллам. Я тогда плакала в туалете на работе. От гордости. Или от усталости. Я уже не могла различить.
Квартиру ему я купила в складчину с его отцом, моим бывшим мужем. Отец дал треть, остальное я. Однокомнатная, на восьмом этаже, с видом на парк. Хорошая квартира. Я ни разу не пожалела.
До этого вечера.
Нет. Я и сейчас не жалела о квартире для него. Я жалела о куртке, которую держала в руках. О рефлексе. О том, что первой мыслью было: «Пойду чай сделаю».
Я взяла тряпку и вытерла лужу воды с плиты.
***
Первый день Денис не отвечал на звонки. Я позвонила дважды, утром и вечером. Телефон гудел и переходил на автоответчик.
Второй день я написала сообщение: «Денис, мне важно знать, что ты в порядке. Просто напиши одно слово». Ответа не было.
Третий день я не звонила. Сидела за рабочим компьютером, вбивала цифры в таблицы в экселе, колонка за колонкой, и думала о том, что, наверное, это я что-то делаю не так. Может, надо было мягче отказать. Может, надо было вообще не отказывать сразу, а сказать: «Давай подумаем». Дать ему надежду. Потом тихонько уйти в отказ.
Но квартира. Это была моя квартира. Я платила за неё ипотеку двенадцать лет. Я не могла. Просто не могла.
На четвёртый день в районе обеда позвонила Марина.
— Света, ты живая?
— Живая.
— Голос как у мертвеца.
— Спасибо.
— Что случилось?
Марина была моей подругой со школы. Мы учились в параллельных классах, сдружились на каких-то олимпийских школьных играх, где обе одинаково плохо прыгали через козла. Потом жизнь разбросала, потом опять свела. Она была старше меня на год, жила в соседнем районе, работала в поликлинике, административный персонал, уставала не меньше моего.
— Денис не берёт трубку четыре дня, — сказала я.
— Из-за квартиры?
— Ты знала?
— Он звонил мне. Хотел, чтобы я на тебя надавила.
Я положила ручку на стол.
— И что ты ему сказала?
— Сказала, что это не моё дело. И что квартира твоя.
— Марина.
— Что?
— Он сказал, что я ему ничего не дала. За всю жизнь.
Пауза. Долгая. Марина молчала так, как молчат, когда думают, говорить или не говорить.
— Приду вечером, — сказала она наконец. — Ты дома после семи?
— Дома.
***
Она пришла в восемь. Принесла печенье в пакете. Мы сели на кухне. Я сварила гречку, потому что ничего другого не было, и поставила на стол. Марина ела без разговоров, методично, как человек, который сегодня не успел нормально поесть. Я видела под её глазами синеву и что пальто она вешала в прихожей медленно, с усилием.
— Как твоя спина? — спросила я.
— Не спрашивай. Значит, он сказал, что ты ему ничего не дала?
— Да.
— Он неправ. И прав одновременно.
Я подняла глаза.
— Ты дала ему всё, что могла дать руками и деньгами, — сказала Марина. Она говорила спокойно, без злобы, но и без мягкости. — Квартиру, образование, репетиторов, куртки, телефоны. Всё. Ты не дала ему одного.
— Чего?
— Понимания, что это стоит труда. Что за этим стоят годы. Он не видел тебя работающей. Он видел результат. Деньги появлялись. Вещи появлялись. Ты решала проблемы. Как будто у тебя был кран, который крутишь, и оттуда течёт.
— Я не скрывала. Он знал, что я работаю.
— Знал. Но ты никогда не говорила «нет, у меня сейчас нет денег». Ты всегда находила. Ты стирала себя, чтобы у него всё было. И он вырос с убеждением, что это так и устроено. Что мать это ресурс. Не человек. Ресурс.
В кухне стало тихо. На плите что-то капало. Я не сразу поняла что: это гречка остыла и конденсат с крышки стекал на конфорку.
— Это жестоко, что ты говоришь, — сказала я.
— Жестоко то, что ты сделала из себя коврик, — ответила Марина. — И теперь удивляешься, что об тебя вытирают ноги.
Я посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Там снова была та женщина. Катышки. Резинка.
— Марина, он мой сын.
— Знаю. И именно поэтому тебе надо перестать быть ковриком. Пока не поздно. Пока вы оба живы и можете всё исправить.
Она встала, ополоснула тарелку. Взяла пальто.
— Подожди, — сказала я.
— Что?
— Ты злишься на меня?
Марина остановилась у двери. Посмотрела.
— Нет, Свет. Я на себя злюсь. Что двадцать лет смотрю и молчу. Вот и всё.
Она ушла. Я сидела над остывшей гречкой.
Слово «коврик» крутилось в голове. Я не хотела с ним соглашаться. Я искала, где оно неправильное. Я работала на трёх работах. Я закрыла ипотеку. Я дала сыну образование. Я купила ему квартиру. Это не называется «коврик».
Но куртка в руках. Рефлекс. Двадцать восемь лет.
Я встала, убрала гречку в холодильник и пошла спать.
Не спала до трёх ночи.
***
На пятый день Денис написал сам. Одно слово: «Окей». Что именно «окей» — непонятно. Я ответила: «Рада, что ты жив». Он не ответил.
Я поняла: сын просто выключил звук. Не навсегда, наверное. Но надолго.
И вот тут я почувствовала то, что потом долго не могла точно назвать. Не обиду. Не злость. В груди было что-то тяжёлое и холодное, как кусок льда, который положили под рёбра. Он не таял. Просто лежал там. Я ходила на работу, вбивала цифры, пила чай, ела бутерброды, ездила в маршрутке, смотрела в окно. И он лежал.
Я думала: вот так, значит. Вот как это бывает. Мать и сын могут просто выключить друг друга, как телевизор. Нажать кнопку.
Потом я думала о том, что Марина сказала про коврик.
Я не хотела думать об этом. Но мысль возвращалась. Особенно утром, когда я просыпалась в шесть, ещё до будильника, и лежала в темноте.
Когда последний раз я что-то делала только для себя?
Я начала вспоминать. Перебирала год за годом. Как инвентаризацию. Двадцать лет назад купила себе кофточку в ателье, голубую. Она истрепалась, я выбросила. Пятнадцать лет назад ходила с подругами в кино, один раз. Потом не получалось: то смены, то деньги, то Денис болел. Десять лет назад взяла книгу в библиотеке, какой-то французский роман, так и не дочитала: засыпала на пятой странице.
Пилатес. Я видела объявление на столбе, ещё два года назад. «Пилатес для женщин от 40». Подумала: «Надо бы». Не пошла. Некогда было.
Я лежала в темноте и думала: некогда. Всегда некогда. А теперь сын молчит, и мне всё равно некогда, потому что привычка. Потому что я не знаю, как бывает «когда». Я не умею.
***
В марте я сделала первое. Уволилась с одной из подработок. Той, где вела учёт в маленьком магазинчике сантехники. Хозяин звонил по ночам, путал дебет с кредитом и считал, что я обязана объяснять ему это в любое время. Я три года терпела и говорила себе: лишние деньги никогда не помешают. В марте я написала заявление. Хозяин сказал: «Вы меня подводите». Я сказала: «До свидания». Положила трубку.
Потом долго сидела. Думала: вот, теперь меньше денег. Правильно ли я сделала?
Потом подумала: три года ночных звонков. Три года «вы мне должны объяснить». Три года.
Да. Правильно.
В апреле я записалась на пилатес. Группа была по вторникам и пятницам, в семь вечера. Первый раз я пришла в спортивных штанах, которые носила дома. Все остальные были в нормальной одежде для занятий. Я покраснела. Инструктор, молодая женщина по имени Ольга, сделала вид, что не заметила. Показала упражнения. Я не могла сделать ничего нормально. Кое-как. Тело не слушалось, мышцы болели уже на следующий день. Но я пришла в пятницу снова.
Денис не звонил.
В апреле прошло шесть недель молчания. Я иногда смотрела на телефон. Думала: написать? Не написала. Марина говорила мне: «Не пиши. Пусть он первый». Я не была уверена, что Марина права. Но делала как она говорила.
В мае я купила пальто.
Это было в субботу. Я шла мимо магазина, увидела его в витрине. Яркое, терракотового цвета, почти рыжее. Такое пальто я бы никогда себе не купила. Я всегда покупала серое или тёмно-синее. Практично. Немаркое. Взрослый цвет.
Я зашла. Примерила.
В зеркале стояла женщина в рыжем пальто. Плечи расправились. Лицо стало другим. Не моложе, нет. Просто другим. Как будто кто-то нажал на какую-то кнопку внутри и там что-то слегка засветилось.
— Берёте? — спросила продавщица.
— Беру, — сказала я. И сама удивилась, насколько быстро сказала.
Я шла домой в этом пальто. Ноябрьский воздух, нет, май, в Екатеринбурге в мае бывает холодно. Я шла и думала: вот. Просто вот. Пальто.
Дома я повесила его в шкаф и полчаса смотрела на него через приоткрытую дверцу.
***
В мае же случилась студия. Марина как-то обмолвилась, что в районном доме культуры открыли мастерскую лепки из глины. По субботам, два часа. Для всех желающих. Недорого. Я сказала: «Это для пенсионерок». Марина сказала: «Тебе осталось шесть лет». Я записалась.
Первый раз было странно. Глина холодная, липкая, под ногтями застревает. Я делала что-то похожее на миску. Получилось кривое. Преподаватель, немолодой мужчина с бородой, сказал: «Хорошо. Главное, что ваше». Я не поняла, что именно хорошо. Но пришла на следующей неделе.
Потом ещё. И ещё.
Что-то в этом было. Руки заняты, голова молчит. Не думаешь ни о таблицах, ни о квартальном отчёте, ни о сыне. Только глина, только руки, только этот странный мирный скрип под пальцами.
Я сделала вазу. Потом что-то вроде рыбы. Потом блюдо с неровными краями, которое поставила на кухонный стол. Смотрела на него каждое утро, пока пила кофе. Кривое, моё.
В июне позвонила вторая подработка: хозяйка маленькой ветеринарной клиники, где я вела учёт раз в неделю. Милая женщина, никогда не звонила по ночам. Но работа была вечерняя, каждый четверг, и отнимала четыре часа с дорогой.
Я подумала неделю. Потом отказалась.
Теперь у меня была одна работа. Основная. Восемь часов, домой в шесть. Пилатес по вторникам и пятницам. Глина по субботам. Остальное время было моим. Я не знала, что с ним делать. Это было непривычно, как новая обувь: и хорошо, и натирает.
***
Летом я пошла в театр. Одна. Это казалось странным: одна в театр. Я так никогда не ходила. С Денисом ходила, когда он был маленький. С бывшим мужем, давно. С подругами пару раз. Но одна: никогда.
Купила билет на «Чайку». Партер, не самый дорогой ряд, но и не последний. Пришла заранее, взяла программку. Сидела и читала, кто есть кто. Потом погас свет.
Спектакль был долгий. Я не скажу, что поняла всё. Но что-то задело. Особенно одна сцена, где мать говорит сыну: «Ты не понимаешь, как мне тяжело». А сын отвечает: «Я вас люблю, но дышать не даёте». Я сидела в темноте и думала: вот. Вот оно.
Антракт. Я взяла кофе в буфете. Стояла у окна, пила. Рядом стояли парочка и пожилая женщина с внучкой. Никто не смотрел на меня с жалостью: вот одинокая. Все просто пили кофе.
Я подумала: почему мне всегда казалось, что одна в театре это повод для жалости? Кого жалости? Моей собственной?
Домой шла пешком. Август, тепло, ещё светло. Я шла и смотрела на дома, на витрины, на людей. Не думала ни о чём конкретном. Просто шла. Это было хорошо.
Сын молчал уже четыре месяца.
***
Я переделала вторую комнату. Это получилось не сразу и не по плану. Сначала я просто убрала там всё лишнее: старые вещи Дениса, коробки, которые стояли со времён переезда. Потом вымыла окно, которое давно не мыла: там жили пыль и засохшие мошки между рамами. Потом покрасила стены. Белый цвет. Сама красила, в выходные, в старых джинсах. Три раза покрывала, пока стало ровно.
Потом я поставила туда широкий стол, купленный на барахолке, обработанный наждачной бумагой и покрытый льняным маслом. Полку для глиняных поделок. Маленькое кресло у окна. Торшер.
Мастерская. Я боялась называть её так. Казалось, что для мастерской надо быть художником. Но потом просто назвала так сама себе, в голове, и успокоилась.
По субботам я приносила из студии свои работы. Ставила на полку. Смотрела. Кривые, тёплые, мои.
Марина пришла посмотреть и долго молчала у порога.
— Хорошо, — сказала она наконец.
— Что именно хорошо?
— Не знаю. Просто хорошо. Ты другая.
— Я та же.
— Нет. Не та же. Но это хорошо.
Она ушла, а я осталась в мастерской. Сидела в кресле. Смотрела в окно на осенние тополя. Октябрь, листья уже почти все слетели. Голые ветки на сером небе. Мне было спокойно. Не радостно особенно, но спокойно. Без этого льда под рёбрами.
Почти без него.
***
Осенью я съездила в санаторий.
Это Марина придумала. Она нашла путёвку в санаторий в Челябинской области, на озере. Две недели, стандартный номер, питание и процедуры включены. Разумная цена, потому что октябрь, не сезон.
— Поедем вместе? — предложила я.
— Не могу, отпуск уже был. Езжай одна.
— Одна в санаторий?
— Свет, ты в театр одна ходишь. Чем санаторий хуже театра?
Я поехала одна.
Поезд, три часа, маленькая станция, автобус до посёлка. Санаторий стоял на берегу озера. Старое советское здание, но внутри сделали ремонт. Чисто, тепло, пахло хвойным экстрактом из процедурного кабинета.
В столовой меня посадили за столик на двоих. Напротив садилась разная женщина каждый день, то одна, то другая. Я ни с кем не сдружилась особо, но и не скучала. Утром ходила на озеро: оно уже было серебряным, осенним, ветер гнал мелкую рябь. Я стояла на берегу в рыжем пальто и просто смотрела.
Процедуры: ванны, массаж, ещё что-то. Я лежала и думала ни о чём. Потом засыпала.
Вечерами читала. Настоящую книгу, купленную в книжном магазине на станции: роман о женщине, которая в пятьдесят лет едет одна во Францию. Банальный сюжет, может. Но я читала и думала: вот, бывает и так. Можно и так.
На десятый день я вдруг поняла, что не думала о Денисе уже, наверное, часа три подряд. Это случилось первый раз за полгода. Я отметила это про себя. Не с радостью, не с виной. Просто отметила.
Сын молчал пять месяцев и двенадцать дней на тот момент. Я считала. Сначала считала каждый день. Потом перестала. Потом снова начала считать иногда, когда находило.
***
В ноябре мне исполнилось пятьдесят пять.
Марина пришла с тортом. Мы пили чай на кухне. На столе стояло моё кривое блюдо из глины, в нём лежали яблоки.
— Пятьдесят пять, — сказала Марина. — Звучит.
— Как что звучит?
— Как начало чего-то.
— Ты оптимист.
— Я реалист. Посмотри на себя: одна работа. Пилатес. Глина. Пальто нормальное. Театр. Санаторий. Полгода назад ничего этого не было.
— Полгода назад был сын, — сказала я.
Марина помолчала.
— Он никуда не делся. Он просто учится жить без тебя как ресурса. Это тяжело. Для него тяжело.
— Он не звонит.
— Позвонит.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что больше некому, — сказала Марина просто.
Мы ели торт. За окном начинался снег. Первый ноябрьский снег в Екатеринбурге, мокрый, тяжёлый, сразу же прилипающий к стёклам. Я смотрела на него и думала о том, что психология отношений взрослых детей и родителей — это, наверное, самая сложная наука. Её не преподают нигде. Ты учишься в процессе. Все учатся в процессе. И все делают ошибки.
Я сделала свои. Денис делает свои.
Потом ещё подумала: интересно, когда он позвонит. И сразу одёрнула себя: нельзя ждать. Ждать это снова жить ради него. Нельзя.
Я ела торт. Снег шёл. Марина рассказывала что-то про свою поликлинику. Я слушала. Мне было хорошо.
Почти хорошо.
***
Он пришёл в декабре. Без звонка.
Я услышала звонок в дверь в воскресенье, около четырёх дня. Думала: Марина. Пошла открывать в домашнем халате, с книгой в руках.
Денис стоял на пороге.
Я его не сразу узнала. Не потому что он сильно изменился. Просто я не ожидала. Стояла и смотрела секунды три.
Он похудел. Лицо осунулось. Куртка та же тёмно-синяя, но что-то в ней было не так. Плечи опущены. Глаза усталые.
— Привет, мам, — сказал он.
— Привет.
Пауза.
— Можно зайти?
Я посторонилась. Он вошёл. Разулся аккуратно. Это я заметила: аккуратно, не как обычно, когда кидал кроссовки куда попало.
— Раздевайся, — сказала я. — Я поставлю чайник.
Мы прошли на кухню. Он сел. Я поставила чайник. На плите была кастрюля с супом, я сняла крышку, помешала.
— Голодный?
— Да.
Я налила суп. Поставила перед ним. Он ел. Молчал. Я сидела напротив и пила чай. Тоже молчала.
Потом он доел. Отодвинул тарелку.
— Стартап, — начал он.
— Я слушаю.
— Не получилось. Партнёр ушёл в августе. Деньги закончились в сентябре. Я пытался сам. Не вышло.
— Долги есть?
— Есть. Небольшие. Справлюсь. — Он говорил отрывисто, в стол. — Квартиру не продлил. Надо было в октябре, я не потянул в тот месяц. Сейчас живу у Кирилла, это друг, но это временно. Максимум до января.
Я слушала. Не перебивала.
— Мам. — Он наконец посмотрел на меня. — У тебя же есть вторая комната.
Вот оно.
Я взяла кружку. Сделала глоток. Поставила обратно.
— Нет, Денис.
— Мам.
— Подожди. Дай скажу. Вторая комната это моя мастерская. Я там работаю с глиной. Там мои вещи. Я её обустраивала несколько месяцев. Это моё пространство. Я его не отдам.
Он смотрел на меня. Молчал.
— Ты меня слышишь? — спросила я.
— Слышу. — Голос у него был странный. Не злой. Просто странный. — Мастерская.
— Да.
— Ты лепишь.
— Да. По субботам хожу на занятия. Здесь свои работы храню.
Он потёр лоб. Долгая пауза. Я не торопила.
— Окей, — сказал он наконец. — Тогда как быть?
— Ты сказал, что долги небольшие и справишься. Значит, работа есть?
— Нашёл. С первого января выхожу.
— Хорошо. До января один месяц. Я дам тебе сумму на аренду и продукты на этот месяц. Один раз. Найди квартиру, сними. Потом сам.
Он смотрел на меня. Я не могла понять, что он думает. В его глазах было что-то, что я раньше не видела. Не злость. Не обида. Что-то другое.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Может быть.
— Ты раньше никогда так не говорила.
— Я раньше многого не делала.
Снова тишина. На кухне тикали часы. За окном шёл снег, уже темнело, фонари на улице загорались один за другим.
— Мам, — сказал он. Совсем другим голосом. Тихим. — Я тогда наговорил.
— Знаю.
— Это было несправедливо.
— Наверное, было и справедливо, — сказала я. — Не всё, но что-то.
Он поднял глаза.
— Марина что-то сказала?
— Марина сказала то, что думала. Это её право.
Он кивнул. Медленно. Смотрел в стол.
— Когда я был в десятом классе, — начал он. Остановился. Снова начал: — Помнишь, я хотел бросить репетитора по математике? Говорил, что мне не нужна математика, я буду в рекламе работать.
— Помню.
— Ты тогда не ругалась. Просто сказала: «Денис, я за это плачу из своих денег, и мне важно, чтобы ты получил образование». И как-то… Я не знаю. Я тогда почувствовал что-то. Что это стоит денег. Что это не просто так. — Он замолчал. — А потом это ощущение прошло. И я забыл.
— Да, — сказала я.
— Я не думал о том, сколько ты работаешь. Честно.
— Я знаю.
— Я думал, что так устроено. Что ты просто даёшь, и всё.
Я смотрела на него. На это осунувшееся лицо, на эти усталые глаза. Двадцать восемь лет. Он вырос. Он сидел напротив меня и говорил то, что, наверное, никогда не умел говорить. Коряво, с паузами, не всё правильно. Но говорил.
— Оставайся ужинать, — сказала я. — У меня есть ещё суп. И хлеб.
— Спасибо, — сказал он.
Это было странное слово из его уст. В применении к супу и хлебу. Но я его услышала.
***
После ужина он помыл тарелки. Сам. Без просьбы. Я сидела за столом и смотрела на его спину. Думала: вот. Такая маленькая вещь. Помыл тарелки.
Потом он оделся. Я вынесла деньги в конверте. Сумма, которую обещала: аренда плюс продукты на месяц. Он взял. Не пересчитывал.
— Мам. — Он стоял в прихожей. — Ты здорово выглядишь. Пальто это… яркое.
Я посмотрела на вешалку. Рыжее пальто висело рядом с его тёмно-синим.
— Мне нравится, — сказала я.
— Да. Идёт.
Он открыл дверь. Обернулся.
— Ещё раз спасибо за ужин.
— Пожалуйста.
— Я позвоню.
— Окей.
Он ушёл.
Я закрыла дверь. Постояла в прихожей. Потом медленно прошла на кухню. Убрала со стола, вытерла. Поставила кружку в мойку.
Зашла в мастерскую. Включила торшер. Встала у полки. На полке стояли мои работы: кривая ваза, блюдо с неровными краями, что-то похожее на птицу, которую я делала две недели назад. Рядом стояло кресло. За окном был снег и фонари.
Я подумала: позвонит или нет? Не знаю. Может, позвонит. Может, опять исчезнет на несколько месяцев. Может, найдёт работу и постепенно встанет на ноги. Может, снова попросит денег. Я не знаю.
Я не знала, справлюсь ли. Тут же, без него, без этого груза жертвенности матери, который тянул столько лет. Это же не просто так снимается. Это было моей идентичностью. Мать, которая всё отдаёт. Без этого кто я? Бухгалтер. Женщина с кривой вазой и рыжим пальто. Пятьдесят пять лет. Это тоже я. Но непривычно.
Я вышла из мастерской, налила себе чай. Настоящий, заварила в маленьком заварнике, который купила в октябре, с красивым носиком. Раньше всегда пакетики. Теперь нормальный чай.
Взяла кружку. Пошла в комнату. Включила торшер, села в кресло. Ноги подтянула под себя.
Телефон лежал рядом. Я посмотрела на него. Потом отложила дальше, на край дивана.
В голове было что-то тихое. Не пустое. Тихое. Без льда. Тот ком, который лежал под рёбрами с февраля, он сейчас не ощущался. Не исчез совсем, наверное. Просто не ощущался.
Я думала об одной фразе, которую однажды прочитала, уже не помню где. Про то, что материнство это как лук: твоя задача выпустить стрелу как можно дальше и точнее. А потом лук остаётся. Пустой и тихий. И это не конец. Это просто другое состояние.
Я не знала, что это значит для меня конкретно. Как будет устроена моя жизнь через год, через пять. Поладим ли мы с Денисом по-настоящему. Найдёт ли он себя, эту работу, это равновесие. Научусь ли я жить для себя после пятидесяти, не как красивая идея, а по-настоящему, каждый день.
Это были открытые вопросы. Я с ними сидела.
Чай был горячим. За окном всё шёл снег.
Я думала: суббота завтра. Пилатес в десять утра. Потом Марина говорила про выставку импрессионистов в областном музее: привезли что-то из Петербурга, ненадолго. Мы планировали пойти после обеда.
Импрессионисты. Я не очень в этом разбираюсь. Но в театре тоже не очень разбиралась, а пошла. И ничего. Было хорошо. Или не очень хорошо, но было. И это уже что-то.
Чай. Торшер. Тихая квартира.
Я сидела и пила чай. Внутри было по-другому. Не легко. Не радостно. Просто по-другому, чем было в феврале, когда захлопнулась дверь и я стояла перед зеркалом с катышками на коленях.
По-другому. И этого пока хватало.
